Тишь стоит на брегах.

Ветер был наполнен весенней прохладой, что со временем всё больше и больше прибиралась сквозь тонкие слои одежд, гоняя воздух меж ними. Порывы его поднимали кудри, что были неаккуратно собраны во что-то напоминающее низкий узел, завязанной грубой кожаной полосой. Черные волны летали на ветру, кружась на нем в неспешном танце, задевая друг друга. По галечному брегу шагал путник. Его ноги не оставляли значительного следа на мокрой каменной крошке, кроме как чуть мокрых отпечатков стоп его ног, что окрашивали окатанные камни в более серые и темные тона. Закатное солнце падало на соленую воду неровными лучами, окрашивая поверхность в различные оттенки золотого и желто-белого, одаряя морскую пену своими последними лучами. По прибрежной гальке шел путник, одежда его была чиста да качественна, но и порядком изношена временем - видны были швы от ручной штопки на тканях. Видно было и то, что бахрамились легкие штаны на концах, спускаясь к голым щиколоткам ног. Макалаурё брел по берегу не спеша. (Прохладные от воды камни, словно кинжалы, впивались в погрубевшую от босой ходьбы кожу стоп. Кинжалы те выходили из ног его кровью не замаранные и от этого, пожалуй, горче всего и было. Та оседала на языке сродни полынной настойке, что, когда-то, оказалась во всех углах Белерианда, с аккуратно-выведенными строками от Морьо, запечатанная в темно-зеленое. “Для Кáно.” “Для Макалаурё Канафинвё.” Как потом оказалось, стекло не было темным; таков был сам напиток.) Солнце зацеловывало море, окрашивая то в нежно персиковые тона, пока пушистые ватные барашки искрились на его лучах, гоняя друг друга по успокаивающимся волнам. Макалаурё не мог оторвать глаз от заката, пробегая по нему взглядом сотню, и другую, раз, прежде чем, поджав тонкие губы, отвернуться от него прочь. (Также опадали последние листья Лаурелин, кружась в потухающей синеве неба.) Ноги жгло, резало мозолистые пальцы об грубую поверхность камня. Он шел дальше.   — — — — (Морьо не раз и не два стучался к нему в ночи, будучи еще ребенком, поджав тонкие губы да широко распахнув глаза, то и дело поглядывая на окна, что смотрели на него свысока, пока там, за стеклом, бушевали грозы, разбивая налитое тьмой небо белыми вспышками молний. Не раз и не два, пробуждений от рьяного стука в дверь, Макалаурё, прятал брата под плотным одеялом, укрывая того с ног до макушки, на которой вились легкие вихры дождевых туч, гладя того по ней, да мыча колыбельные, до тех пор, пока крупная дрожь не утихала, освобождая место размеренному дыханию. Засыпал тогда и сам Макалаурё, убаюканный тишиной.)  Солнце все опускалось за горизонт, утопая в морской воде. Маглор шел, задрав голову высоко, смотря в светлое небо.   "Представляешь прекрасное было и не так уж и далеко, совсем не далеко, хоть мы тогда иначе и думали. Представляешь?" Голубизна ему не отвечала, переправляя белоснежные облака на другую сторону себя.  (Хладное тело брата Маглору снилось еще задолго до смерти Карантира, начавши появляться в его разуме в года регентства. Лежащее на твердей земле, с широко распахнутыми темными омутами, смотрящими в никуда, с окровавленным лицом.  Сей сон стал явью, как и множество других. И держал он Морьо, склонив голову к груди того, кого любил, трясясь, пытаясь уловить поток осанвё, ведь та пропадала лишь со смертью, а брат его мертв быть не мог, только не снова. Ответом послужила ему в тот день тишина, что была прервана первым дальным ударом грома.  Где-то начинался шторм.) Галька под его стопами была слегка теплой, впитавшей солнечные лучи с самого рассвета, утопающей в них столько, сколько себя помнит. "Я надеюсь, что тебе там не больно. Надеюсь, правда, надеюсь."   Облака молчали.