Ночь, что нужно было запомнить.

Сколько бы ночей не было затянуто в яму памяти одного резинового и, как предполагали, именно от этого слегка сумасшедшего паренька, эта станет той, что он и его команда запомнят на года. Ведь она была особенно волшебной. Слишком тихой по сравнению с остальными. Сверхъестественно звездной и чуть душной. По-настоящему весенней, если так можно сказать в контексте пустыни. По кругу были расставлены тряпичные, не самые стойкие, палатки. В середине ярким пятном полыхал, хрустя хворостом, сделанный на скорую руку костер, что давал возможность в восхищении наблюдать за движущимися и безвучно гогочущими фигурами. Тени плясали, махали руками и, будто под гипнозом, ударялись кружками о соседнюю, громко и вспыльчиво бормоча тосты. В этом веселье не участвовал, хотя внимательно слушал, лишь один человек. Он сидел, облокотившись на, непонятно откуда взявшееся, бревно. Ковбойская шляпа уж больно сильно смахивала то ли на мандарины, то ли на летний закат. Его дождливые глаза были прикрыты, чтобы никто не задал не очень уместный вопрос его великолепному брату о том, всегда ли он пялится в пустоту и все ли в порядке. Не было желания вызывать беспокойство на лице этого шикарного идиота от слова совсем. Если вслушаться чуть более внимательно в сверхскоростные беседы пиратской команды то все, что можно было бы разобрать давало достаточно занимательную картину: столь оживленный разговор шел буквально обо всем сразу. О предстоящей битве; о песке; о том, какая же все-таки вкусная еда у их повара; о жуках и сороконожках; о деньгах и камнях; о кимоно, заколках и мясе крокодила. Их голоса были покрыты краской счастья и легкого опьянения, которое можно было легко выветрить, встав и намотав пару кругов вокруг импровизированного лагеря. Они являлись детьми, что видели маленькую часть мира и намного больше боли. На одно маленькое мгновение разговор был остановлен каким-то неясным, для сидящего неподалеку, копошением, вынуждая того открыть глаза и немного сузить их, в попытке найти примерный источник звука. Почудилось, что кто-то разбил стеклянную бутыть из-под саке, но осволков не было. Никто не обратил на это, почти никто, достаточного внимания. Глаза, цвета сочной луговой травы медленно сменили свой фокус со вставшего и отряхивающегося командира, на четкий, обвитый бордово-желтой нитью, силуэт. Губы мечника расплылись в ухмылке, а секундой позже были прислонены обратно к фляшке с водой. Надо было окончательно протрезветь, ведь на его плечах лежит безопасность несуразного, удачливого пацаненка. "У тебя очень могущественный брат, Капитан. Хотя, я уверен, что ты прекрасно это и сам понял". Мысль пронеслась холодным ветром в разуме сидящего. Все еще находясь настороже, невидящий, хотя и Воля перекрывала это, мотнул голову в сторону быстрых соломенных шагов. Было отчетливо слышно то, что к нему спешили. Оставался вопрос: что Лу нужно было от него. Приподнятая бровь ясно дала понять идущему, что его заметили, поэтому он немного замедлился. Замер, выдохнул, а немного погодя сделал сразу две вещи, одна из которых повергла в настоящий шок как и команду, так и того, кому она была адресована. Парень плюхнулся в позе лотоса на песок по левую сторону от наблюдавшего. Сел и застыл на добрые несколько секунд. Складывалось ощущение, что он обдумывает какое-то серьезное, само явление ужасало, будущее действие с его стороны. Через некоторое время, старший почувствовал дуновение ветра, хотя оно было молниеностно закрыто чем-то нацепленным на его голову. Чем-то до одури знакомым.   — Почему она на мне? — Ты слишком много думаешь всякой неправдивой или ненужной сейчас штуковины, поэтому я решил, что надо вытащить тебя оттуда.   Рука, покрытая татуировкой и песочной пылью, потянулась к краям столь потрепанного головного убора. Провела кончиком пальца по оботку, потрогала блестящую красную ленту и уверенно сжала макушку, намереваясь отдать шляпу законному владельцу, но была остановлена отличающейся от нее ладонью. Мягкой, но покрытой еле ощутимыми мозолями. Она бережно сжала ее, стараясь не сделать больно или неприятно, но продолжая давить вниз, не давая возможности снять убор.   — Лу. — М? — Отпусти. — Нет. — Почему? — Потому что нет.   Игра в гляделки. Моргание. Выдох. Оба поняли, что продолжать разговор не имеет никакого смысла. Молчание было сломало фырком и полностью уничтожено смехом, что, как пробка вылетел из горла сиплым, но ярким комом прямиком на свободу. Ему вторила чистая, радостная от увиденного, улыбка, что расцвела на лице букетом самых воздушных цветом у сидевшего рядом с ним, скрестив ноги. Его глаза не могли налюбоваться на столь редкую вещь, как такой смех. Полноценный, не выстроеннвй из миллионов кусочков, а именно тот, что был с ним с самого детства. Под чьим звучанием он рос, падая и разбивая коленки, но все равно вставая. Веселье оборвалось звуком разбитого стекла, что заставило Мугивару нахмуриться, с волнением кинув взгляд на собесетника, а улыбку уйти, заменив ее непонятным выражением. Его тело переключилось в автоматизм. Он придвинулся как можно ближе к сидящему и рукой немного подпихнул плечо старшего, позволяя тому упасть ему на колени. Пробежка пальцами по расслабленному лицу в поисках крови или чего-либо еще, была безрезультатной, что являлось чудесной новостью. Он выдохнул, забираясь в ураганы локонов и перебирая их. Прикрыл глаза, и через пару секунд почувствовал, как тело, лежащее на нем, немного зашевелилось.   — Чт- — Спи, ты устал. Я тоже посплю. — Мгх.   — — — —    — А почему шляпа Луффи-сана на голове у Эйс-сана? — Наверно, тому было холодно... Навигатор и старпом обменялись взглядами. Что-то подсказывало им, что в этом мире у их Капитана есть что-то более важное чем шляпа. Ни один из них не произнес ни слова. В личную жизнь Капитана и его первого накама было запрещено вторгаться одним из немногих Пиратских Занонов. Впрочем, как и в отношения между Капитаном и Старпомом.