Скандал в Ферраре

      Эта история произошла летом 1808 года в солнечной Италии, в маленьком городке под названием Феррара. Слава молодого скрипача-виртуоза Никколо Паганини облетела уже всю Италию, и этот провинциальный городок тоже ждал его приезда.       Так случилось, что Паганини дружил с художником-профессором, неким Франческо Гордиджани, который в свою очередь был влюблён в известную балерину – Антониетту Паллерини, и оказалось, что этим летом она тоже приехала в Феррару на гастроли. Разумеется, скрипач пригласил друга поехать вместе с ним, на что тот охотно согласился.       – Так значит, Паллерини, – заинтригованно спросил Паганини, пронизывая друга проницательным взглядом и многозначительно подперев голову рукой. – Вот, кто занимает все ваши мысли, мой дорогой друг.       – О да, Вы не представляете, что это за девушка, я уверен, что она вам тоже понравится! – воодушевлённо ответил Гордиджани.       – Охотно верю, – Паганини улыбнулся своей самой очаровательной улыбкой.       Они находились в пути уже некоторое время, и скоро должны были прибыть в Феррару. Дорога в виду отличной погоды вышла лёгкой и приятной, а попутчики замечательно коротали время вместе, забыв про скуку.       Немного пообсуждав прелестную балерину, друзья переключились на другую тему, а потом на ещё одну. Смех и лёгкая дружеская атмосфера царила в небольшой карете, ехавшей через бескрайние поля и виноградники. Но скоро приятное путешествие подошло к концу, и под колёсами послышался грохот мостовой. Карета остановилась в Ферраре.       Оказалось, что любимая балерина профессора Франческо Гордиджани остановилась в том же отеле, что и он со своим другом-скрипачом. Такое удачное совпадение не могло не радовать, и все трое друзей взаимно были довольны таким обстоятельством. На следующее утро Паганини отправился на встречу с импресарио и к знаменитой певице Марколини – договариваться насчёт грядущего концерта в Ферраре.       

***

      Вот только Паганини ждало досадное разочарование, когда он пришёл на квартиру певицы.       – То есть, как это – не будете петь на моём концерте? – удивлённо спросил он у Марколини. – Мы же уже обо всём договорились! Синьора Марколини, публика ждёт вашего выступления!       Марколини отложила пудреницу, неспешно и придирчиво разглядывая себя в зеркале. Затем она развернулась к музыканту, встала и, окинув его высокомерным взглядом, сделала к нему несколько шагов.       – Так бывает, синьор Паганини, – холодно проговорила она без капли сожаления. Вежливость вежливостью, но весь её вид говорил, что объяснять причин своего отказа она ему не обязана. – Уверена, Вы покорите феррарскую публику и без меня.       "Ясно, могла бы просто сказать, что передумала," – обидчиво подумал Паганини и насупился сычом.       – А теперь прошу меня простить, – равнодушно сказала певица, и покинула комнату, закрывшись к гостиной, явно намереваясь репетировать. Но только не к концерту Паганини, а к какому-то своему.       Расстроенному и обозлённому Никколо было весьма ясно указано на выход. Он ушёл от Марколини с беспокойством, ведь номер его программы, включающий знаменитую певицу, сорвался. Ему срочно нужно было что-то придумать до вечера, чтобы его выступление в Ферраре не потерпело фиаско.

***

      Тем временем в номере гостиницы профессор Гордиджани решился навестить свою любимую балерину. И конечно, оставшись с ней наедине, молодой человек не упустил случая высказать ей свои чувства.       – О, Антониетта, Вы так прекрасны, – подобострастно проговорил Гордиджани, а девушка кокетливо улыбнулась и подмигнула ему в отражении. – Я бы хотел всю жизнь провести рядом с Вами, – он приобнял её одной рукой за талию и весьма недвусмысленно приблизил к ней своё лицо.       Антониетта ещё больше засмущалась и мягко отстранилась от него, но по ней было видно, что она вовсе не против его ухаживаний.       – Ах, синьор Гордиджани, Вы так смелы и прямолинейны!.. Ведь нас могут увидеть...       Её ухажёра такие заявления только раззадоривали.       – Ну и что? Мы же в номере, – он лукаво улыбнулся, но потом посерьёзнел. – Что скажете, чтобы встретиться после вашего ближайшего выступления? Где вы выступаете?       – Я...       Тут их романтическую идиллию прервала с грохотом открывшаяся дверь. Они синхронно отпрянули друг от друга на почтительное расстояние, силясь прогнать румянец с щёк, но обернувшись к двери, они увидели, кто пожаловал. На пороге, весь запыхавшийся, всклокоченный, раздражённый и злой, стоял Паганини.       Гордиджани с Паллерини смогли спокойно выдохнуть. Скипач же, видимо, либо не заметил, что происходило между ними, либо сделал вид, что не заметил.       – Она хочет вывести меня из себя! – гневно воскликнул он. – Свести с ума! Они решили поставить меня в неловкое положение, но это им не удастся!       Гордиджани с Антониеттой в замешательстве переглянулись.       – Что случилось? – удивился Гордиджани.       – В чём дело? – эхом отозвалась Паллерини.       – Марколини вдруг передумала и отказалась петь сегодня в концерте! – объяснил Паганини. Он немного утихомирился и принялся в задумчивости мерить шагами комнату. – Надо что-то предпринять... Кто бы мог выступить вместо неё?       Вдруг его взгляд упал на прелестную Антониетту. Идея пришла в его голову сразу.       – Вот она! Вот, кто выручит меня сегодня! – торжественно и с пафосом произнёс Паганини.       – Кто? Я? – изумилась Паллерини. – Дорогой Никколо, вы, конечно, шутите! Чтобы я пела? На вашем концерте вместо знаменитой Марколини! Да меня же освистают и осмеют... Нет! Нет! Нет!       Но Паганини с Гордиджани уже вдвоём смотрели на неё с азартом и вызовом.       – Да! Да! Да! – хором воскликнули мужчины.       После непродолжительных уговоров Антониетте ничего не оставалось, как сдаться и согласиться.

***

      Паганини выбрал для тансовщицы простую и короткую арию, подходящую для её слабого, но милого голоса, и тут же все трое приступили к репетиции. Скрипач сходил за своим инструментом, чтобы аккомпанировать певице, а Гордиджани принялся изображать восторженную публику.       Вроде, всё начиналось неплохо, Антониетта быстро запомнила слова и нужные ноты, но после второго или третьего прогона начались постоянные срывы. Молодой художник "играл публику" слишком выразительно: театрально хлопал, кривлялся, изображая всяческое одобрение, что неизменно вызывало у девушки смех.       Вот и в очередной раз Гордиджани, поддерживая певицу, на особо высоких нотах вскочил со стула и принялся рьяно аплодировать с самым счастливым и довольным видом. Антониетта прямо посреди важного, особо кульминационного такта прыснула, отвернувшись от мужчин и скромно прикрывшись ладонью.       Скрипка издала резкий неприятный звук, прервавшись на полуслове. Паганини такая беспечность певицы раздражала, он сорвал скрипку с плеча, смерив Антониетту таким взглядом, что по нему буквально читалось: "Ну сколько можно, а?"       – Прекрасная Антониетта, в чём дело? – проворчал Никколо, а певица, всё ещё сражаясь с приступом смеха, указала на Гордиджани.       – Это всё он! – проговорила она.       – А что я? – усмехнулся художник. – Я всего лишь реагирую на ваше прекрасное выступление так, как вы заслуживаете!       Паганини раздражённо закатил глаза.       – Ради Бога, господа, у нас концерт через несколько часов! – он явно нервничал, потому что пришлось в спешке готовить певицу на замену, и все эти воркования этих двух голубков ему были сейчас совсем не кстати.       – Да, мы помним, дорогой Никколо, давайте продолжим, – посерьёзнела Антониетта.       Скрипач повелительно взмахнул смычком в её сторону и снова устроил скрипку на плече.       – Ещё раз! – скомандовал он. – И раз, два, три...       Не прошло и половины арии, как Гордиджани показал два больших пальца вверх, выразительно поигрывая бровями, переглядываясь с Антониеттой. Девушка снова сорвалась на смех, чуть ли не согнувшись в три погибели.       – Нет, это решительно невозможно! – вспылил рассерженно Паганини. – Антониетта, прошу Вас, соберитесь, – настойчиво обратился он к певице, которая всё пыталась успокоиться, утирая с глаз выступившие от смеха слёзы.       – Да ладно, что ты так сильно нервничаешь? – вальяжно протянул Гордиджани. – Всё пройдёт замечательно, я в этом уверен!       – Согласна, синьор Паганини, волноваться сильно не о чем, всё будет хорошо, – примирительно улыбнулась музыканту Антониетта.       Паганини, сам весёлый, мягкий и отходчивый по натуре, недолго вредничал и вскоре расслабился в обществе друзей. Так они репетировали и веселились целый день, а когда солнце зашло и настало время ехать на концерт, исчезла у всех троих друзей и храбрость.       Мужчины оставили Антониетту одну, чтобы она смогла переодеться к выступлению, и разошлись по своим номерам. Никколо у себя надел белую рубашку, брюки, чёрные туфли, повязал широкий галстук, накинул сверху чёрный фрак. Туалет скрипки составлял чистку корпуса и струн и покрытие канифолью конского волоса на смычке. Наконец, инструмент, как и его хозяин, блестит и сверкает, певица просто неотразима, а значит, пора выдвигаться. Конечно, все порядком нервничали, но было уже поздно. Их ждал театр Феррары.       

***

      Оркестр исполнил увертюру. Следующий выход был – Паганини. Он находился за кулисами, рядом с ним были его друзья. Антониетта заметно переживала, говорила, что напрасно согласилась, что выступить ей вместо Марколини – плохая идея, которая сулит непременный провал. Гордиджани старался подбодрить её, Паганини его в этом поддерживал.       – Ваш выход через три номера, прекрасная Паллерини, – ободряюще улыбнулся и подмигнул тансовщице Никколо.       Под гром аплодисментов публики скрипач вышел на сцену, поклонился зрителям, и первый его номер начался. Как обычно, он произвёл на публику самое яркое и запоминающееся впечатление, срывая недюжинные овации и без конца раскланиваясь перед слушателями.       Тут его обещанный третий номер закончился, и он, немного переведя дыхание между очередной волной аплодисментов, громко объявил:       – А теперь, уважаемая публика, встречайте замечательную артистку, мою подругу – Антониетту Паллерини!       Антониетта за кулисами громко и протяжно выдохнула, слыша негромкий ропот недоумения у публики. В программе была заявлена Марколини, почему другая певица? Но, кажется, Паганини такая реакция зрителей не смутила. Он, лучезарно улыбаясь, подошёл к кулисам и, галантно подав руку, вывел смущённую тансовщицу на сцену.       Он остановил её в центре сцены, а сам встал чуть поодаль, ближе к оркестру, и ободряюще кивнул ей. Взмах смычка неведомой магией заставил публику умолкнуть и заинтересованно слушать певицу.       Антониетта пела неплохо, но дрожащий голос выдавал её волнение. И без того несильный, он от этого казался совсем слабым и некрасивым.       "Ну же, дорогая Паллерини, вы справитесь," – думал про себя Паганини, когда аккомпанировал ей, надеясь, что она всё-таки возьмёт себя в руки.       Она смогла справиться с волнением только ближе к концу арии. Когда стихли последние ноты, зрители некоторое время никак не реагировали. Но когда Паллерини изящно, как истинная балерина, поклонилась, и Паганини так же театрально повёл её за кулисы, послышались свист и недовольное шиканье. Антониетта быстро обернулась на эти звуки и, сразу всё поняв, в слезах убежала со сцены и рухнула в обьятия Гордиджани. Паганини же остался на сцене и смерил публику уничижительным, презрительным взглядом.       Один из ведущих поспешил успокоить публику, объявив следующий номер, который должен был исполнять Паганини, и скрипач, стиснув от злости зубы, вышел в центр сцены. Начался следующий номер программы. Его Гварнери исправно пела, и зрители внимали ей. И чем дольше Паганини играл, тем явственнее он видел на лицах публики какое-то тупое благоговение перед звуками его скрипки. Это было не признание высокого мастерства, а слушатели глядели, как будто загипнотизированные, с полным отсутствием понимания и осознанности. Такие по-детски наивные, но какие же невежественные...       "Как ослы", – с усмешкой подумал Паганини.       Ещё несколько ударов смычка по струнам, ещё несколько блестяще отыгранных тактов.       "Ну конечно – ослы! Хм-м-м..."       Новая пришедшая в голову идея чуть не заставила маэстро прекратить номер раньше времени. Но, к счастью, оркестр доиграл последние аккорды, и он оторвал смычок, гордо вздёрнув его в воздух. Как удачно, что в следующем номере скрипачу не нужно находиться на сцене, и он получил прекрасную возможность осуществить задуманное.       Покинув сцену, Паганини не нашёл своих друзей за кулисами, поэтому он немедля направился к уборным.

***

      А в уборной бедная Антониетта продолжала страдать от перенесённого унижения. Гордиджани старался успокоить её, выражая нежные чувства, но тут в дверях появился Паганини.       – Драгоценная Паллерини, вас оскорбили из-за меня, и я должен отомстить за вас как можно быстрее и лучше. Будьте добры, пройдите на минутку за кулисы, потому что сейчас я исполню последнюю вещь. Надеюсь, мне достаточно повезёт и я смогу убедить вас, что Паганини не остаётся неблагодарным, когда речь идёт о друзьях...       Молодой скрипач высказывался весьма воинственно и решительно, что не могло не насторожить Антониетту с Гордиджани.       – Право, Никколо, не нужно, – пыталась отговорить его Паллерини. – Навлечёте гнев публики ещё и на себя.       – Вы уверены? – спросил у неё Гордиджани, но девушка твёрдо кивнула. Он посмотрел на скрипача, как бы соглашаясь с ней.       Паганини не внял попыткам друзей отговорить его.       – Идите и слушайте! – ехидно проговорил он, и его чёрные лисьи глаза сверкнули недобрым хитрым блеском.       Чёрной тенью скрипач скрылся за дверью уборной и направился к сцене. Заинтригованные Паллерини с Гордиджани последовали за ним за кулисы.

***

      Очередной номер в исполнении Паганини закончился. Он под бурные аплодисменты зрителей вышел к краю сцены и объявил заключительный номер программы – имитацию на скрипке голосов животных.       – Прошу вас видеть в этом не серьёзное искусство, а всего лишь вызов скуке! – громко заявил он, и публика одобрительно загудела, а скрипач на это усмехнулся одним уголком губ.       Он поднёс смычок к скрипке, и вместо музыки зрители услышали щебет соловья, крик петуха, стрекот кузнечика, а затем лай собаки и скрип двери. Такие шутки продолжались, публика была довольна, а Гордиджани с Паллерини в недоумении наблюдали со всем из-за кулис. Это всё замечательно, всё идёт, как надо, но как же месть?       Вдруг Паганини обернулся к ним, ехидно и выразительно подмигнул. Затем он подошёл к краю сцены и жестом попросил внимания. Публика смолкла, и тогда скрипач громогласно воскликнул:       – А это всем тем, кто освистал певицу!       Тут он резко провёл смычком по первой струне – ми, и сразу так же резко и со всей силы по четвёртой струне – соль. Получился отборный рёв осла:       – И-а!       Публика потрясённо ахнула. Затем её охватила самая настоящая буря негодования. На сцену обрушились недовольный свист, ругань, возмущённые возгласы, но Паганини будто их не слышал. Он демонстративно воспроизвёл рёв осла ещё несколько раз и только потом гордо покинул сцену.       "Так-то," – удовлетворённо усмехнулся Никколо.       За кулисами растроганная Антониетта бросилась ему на шею.       – О, Никколо, это было прекрасно! – обрадованная девушка буквально была готова расцеловать его, что, собственно, и сделала. Никколо, смеясь, добродушно уворачивался от её поцелуев, но не отказываясь в то же время от заслуженных лавров почёта.       – Да, дружище, ты был великолепен! – широко улыбаясь, воскликнул профессор Гордиджани, по-дружески хлопнув скрипача по плечу. – Ради счастья синьориты Паллерини я готов не только несколько минут, но весь вечер слушать этот свист и возмущённые крики!       – Ха-ха, да покричат немного и успокоятся, – усмехнулся Паганини, весьма довольный собой. – Зато теперь будут знать, как обижать моих друзей!       – Это точно! – гоготнул Франческо, а Паллерини лишь тихонько хихикнула.       Однако, всё обернулось несколько серьёзнее, чем полагали друзья. Публика не успокаивалась, недовольство возрастало. Возмущённые крики и свист становились громче, некоторые зрители даже грозились подняться на сцену, кто-то начал яростно колотить в дверь, ведущую за кулисы. Оркестранты в испуге разбежались, и трое друзей оказались в ловушке. Гордиджани спрятал за спину перепуганную Антониетту и приготовился защищать её и скрипача со стороны двери, Паганини встал со стороны сцены, выставив скрипку (что было под рукой) наподобие щита и воинственно подняв смычок в воздух, как меч.       – Господа, что же теперь будет? – испуганно пролепетала Антониетта, положив руку на плечо Гордиджани.       За дверью раздались крики недовольных зрителей.       – Откройте, мы знаем, что вы там!       – По какому такому праву?!       – Мы требуем объяснений! – послышалось откуда-то из зала.       Паганини тихо выругался себе под нос.       – Вот же ж канальи... – процедил он сквозь стиснутые зубы.       – Вот тебе и месть! Эпатажно! – кинул за спину Гордиджани, и они со скрипачом обменялись насмешливыми, лихими взглядами.       Однако, обстановка продолжала наколяться. В зал опасливо заглянула вызванная кем-то в театр полиция. Пока полицейские не спешили вмешиваться.       Ситуацию спас один служащий, поднявшийся на сцену и громко провозгласивший, что музыкант, по сути, не сделал ничего плохого, что имитация голосов животных была заявлена в программе, и что рёв осла адресован только тем, кто освистал певицу. С горем пополам, публика утихомирилась. Вот так вместо привычных рукоплесканий и вызовов на бис вечер превратился в вулкан нешуточных страстей, которые, к счастью, сумели утихнуть, и никто не подстрадал. Одним словом – Паганини! Феррарская публика забудет его очень нескоро.       А тем временем троица друзей тихонько выбралась из театра и отправилась в гостиницу. Сначала они старались сохранять нейтральное выражение лиц, но как только они сели в карету, все трое разразились самым настоящим гомерическим хохотом.       – Видели бы вы их лица в зале, когда я был на сцене! – с трудом сдерживая смех, проговорил Паганини.       Гордиджани в шутку спародировал рёв осла и сымитировал кистями рук длинные уши злополучных животных, на что Антониетта одобрительно хихикнула.       В таком заведённом адреналином и весельем настроении друзья прибыли в гостиницу и сразу заказали шампанское и вино. Собрались в номере Паганини и весь оставшийся вечер и часть ночи топили все волнения в хорошем вине. Прекрасные глаза Антониетты заблестели от радости и все успокоились. Это была победа, даже если завтра местные газеты будут пестрить скандальными заголовками и гневными отзывами. Никколо Паганини знал – оно того стоило.       Позже выяснилось, почему так негодовала феррарская публика. Оказывается, жители окрестных сёл часто называют местных ослами и при разговорах о них обязательно пародируют рёв осла. Паганини не бывал раньше в Ферраре, поэтому не знал об этом и, как следствие, попал в такую скандальную ситуацию. На следующий день после этого концерта он дал ещё один, и на нём феррарцы уже будто забыли о вчерашних недовольствах. В этот раз заслуженные овации не смолкали долго, успех был колоссальный, как, впрочем, и везде.       Паганини ещё раз поклонился, исполнив для публики на бис, рукоплескания слились в один оглушительный гул. Он подмигнул своим радостно аплодирующим ему друзьям, находившимся в первом ряду, и улыбнулся.