Вместе

На этой крыше два до чёртиков напуганных человека, которые не могут справиться со страхами и срывают свой гнев от ощущения полной беспомощности. Запал пропал, а как разбираться с последствиями не понятно. — Нет, — голос Ремуса звучит отдалённо, он всё ещё погружён в свои мысли, переваривая произошедшее. Сириус слегка вздрагивает от звука его голоса. Это всё кажется Люпину каким-то нереальным: дурной сон после тяжёлого, изматывающего дня. Но боль от слов безусловно реальна – он видит это в человеке напротив, в его напряжённом теле и отрешённых глазах. Он и сам чувствует, как эхо ссоры когтями вцепилось ему в рёбра – держится крепко. Так крепко, что избавляться от него придётся неделями самокопания, угрызений совести и тоски. Он не может оставить всё как есть. Ремус не хочет, чтобы между ними поселилась ещё большая отчуждённость, как каменная глыба, которую не обойти. Они только нашли друг друга спустя столько лет, только начали заново учиться жить вместе, быть вместе. В его голову закрадываются мрачные мысли: возможно, так всё и будет, попытки тщетны. Им уже никогда не вернуться к тому, что было прежде, до Азкабана. Они безвозвратно поломаны. Часть Ремуса до сих пор боится, что для них уже может быть слишком поздно. — Нет, — уже твёрже повторяет он, отмахиваясь от непрошенных мыслей. Если Гриммо смогло преобразиться, сбросив оковы многолетней истории насилия, значит и для них ещё есть шанс. Он должен всё исправить. Сейчас же. — Что мы вообще делаем? Мы оба не имеем в виду то, о чём говорим. Не по-настоящему. Он всматривается в другого мужчину в надежде найти понимание. И он его находит, но Блэк никак иначе не реагирует на его слова, лишь отводит взгляд, замирая у противоположного края крыши. Отсутствие реакции напрягает Ремуса. Это совсем не похоже на того Сириуса, которого он знает. Только если… он ждёт чего-то. Его апатичный вид и бесстрастное выражение лица только подпитывают остаточную злость Люпина, наталкивая на ответ. Сириус ждёт, когда он выскажется и уйдёт. Не оставит его в покое, нет, где-то внутри он ожидает, что его снова бросят. Ремус ещё раз прокручивает в голове ссору, все маленькие шероховатости в их общении за последние три недели… И всё становится ясно, как божий день. — Ах вот как. — Он не может сдержать рычание в голосе. Ремус вспоминает их разговор после ужина у Андромеды, где они наконец-то решили попробовать снова быть в отношениях. Тогда Сириус отчаянно просил никогда его не бросать и теперь Лунатику становится куда понятней глубина этого страха. Он направляет всю свою злость в другое русло. — Ты думаешь, что так просто сможешь от меня избавиться? Сириус, не ожидавший такого поворота, снова впивается в оборотня взглядом, всё такой же безмолвный и напряжённый. Ничего, Ремус вытащит его настоящего из этой защитной апатии. Вернёт его к себе назад в реальность. Выведет на истерику если потребуется. — Думаешь, я какой-то домашний питомец, которого можно выставить за дверь, если он нассал в тапки? Хрена с два! Ты никуда от меня не денешься, понял? Я вцеплюсь в тебя зубами, можешь орать и брыкаться, крушить всё вокруг, но ты мой. А я твой, нравится тебе это или нет. — С каждым словом он подходит всё ближе к застывшему Блэку. — Я выслежу тебя, где бы ты ни был и притащу домой, если вздумаешь пойти на попятную. Вот что значит быть парой оборотня, упрямая ты бестолочь! И, наконец, серые глаза оживают, метая молнии: — О, так ты тоже хочешь держать меня на привязи, контролировать как и они? Думаешь, что сможешь? — Он окидывает Ремуса красноречивым взглядом. — Слишком громкие заявления для такого труса. — Этот трус всё ещё здесь, не так ли? Терпит тебя и твою тупую скрытность. — Ремус стоит вплотную к Сириусу, давя своим присутствием. Мерлин Всемогущий, как же он бесит, до скрежета зубов. Лунатик еле сдерживает себя, чтобы не схватить его и швырнуть к ближайшей стене, прижать и стереть эту злобную ухмылку… Чёрт. Чужое сбившееся дыхание рядом совсем не помогает. Ремус так сильно на взводе. Им нужно остыть и куда-то деть это напряжение, потому что если они продолжат в том же духе – Люпин за себя не ручается. Это нужно перенаправить на что-то, выбросить, как мусор. Мусор. Эта идея загорается в его мозгу, как чёртова лампочка. Ремус резко отходит. Наверное, сейчас он представляет собой весьма нетипичное зрелище, излучая столько опасно тёмной энергии и дико оскалив зубы. Он замечает, как стремительно меняются эмоции на чужом лице. Сириус неотрывно следит за каждым разделяющим их новым шагом. Вся его бравада сдувается, как воздушный шарик. В нём снова проявляется тот самый страх, который Ремус видел пару минут назад. — Куда ты идёшь? — Нам нужно выпустить пар и, желательно, не друг на друга. — Понимая состояние Блэка, Ремус немного смягчается. — Не волнуйся, я сейчас вернусь. Но Сириус не собирается ждать, сразу же его нагоняя. Ремус с силой распахивает дверь, ведущую с крыши, и натыкается на три притаившиеся там фигуры: две обеспокоены, третья – злорадствует. Сбежались на крики. Они отшатываются от него, когда оборотень проходит мимо, направляясь к чердаку. Все четверо следуют за ним, держась на некотором расстоянии. — Что он делает? — Тихо спрашивает Гарри, на что Сириус лишь невнятно мычит, пожимая плечами. — Тебе не о чём переживать, Гарри. Ремус забирается на пыльный и тесный чердак. Он облегчённо выдыхает, оказавшись в захламлённом пространстве. Как удачно, что они не успели выбросить всю старую мебель, вызывавшую у них наибольшее отвращение. Люпин выбирает свой самый ненавистный предмет – небольшое резное трюмо из спальни Вальпурги и левитирует его назад на крышу. Сириус не отходит от него ни на шаг, остальные семенят позади. — Мы просто приберёмся. Сириус, наложи на крышу защитные и заглушающие чары, пожалуйста. Ремус опускает это нечто из тёмного дерева с резными змеями, вставками серебра и изумрудов посреди крыши и отходит на другой край, готовясь. За ним наблюдают с разной степенью недоумения и любопытства. Сириус накладывает чары и останавливается в метре от него, не решаясь подойти ближе. Лунатик сосредотачивает всю свою злость, раздражение и неудовлетворенность и направляет их через свою палочку к цели: — Бомбарда Максима! Раздаётся оглушительный взрыв, дерево вздувается и щепки разлетаются в разные стороны, отскакивая от невидимых стен. Защитное заклинание удерживает последствия Бомбарды в пределах крыши и, Мерлин, как это было приятно – выпустить свой гнев через магию. Где-то на фоне слышится вопль Кикимера, Гарри что-то говорит, но Ремус не обращает на них внимания, он смотрит только на Сириуса. — Давай. Бродяга переводит взгляд на ошмётки трюмо. Взрыв был сильным, но сосредоточенным на нижней части, поэтому столешница и зеркало остались относительно целыми. Сириус подходит ближе, поднимая свою волшебную палочку и всматриваясь в треснутое зеркало прямо перед собой. — Редукто! Синий луч врезается в зеркальную поверхность, с громким хрустом кроша её на мелкие осколки. Они усеивают весь пол стеклянным дождём, да так, что им приходится отскочить подальше. Остатки трюмо превращаются в труху и Ремус палочкой убирает мусор, обращаясь к Тики: — Принеси сюда что-то ещё с чердака, пожалуйста. Что-то покрупнее. Тики исчезает и в следующее мгновение посреди крыши стоит диван, оббитый зелёным бархатом с серебристым затёртым узором. Отлично. Ремус уступает место Сириусу, давая ему возможность первым выплеснуть свой гнев. Блэк уже готов кинуть новое заклинание, когда Кикимер вырывается из рук Гарри и встаёт прямо перед его палочкой в попытке защитить плешивый диван. — Нет! Нет, вы не посмеете уничтожать вещи госпожи! — Кикимер, — в его голосе предупреждение. — Нет, я вам не позволю! — Кикимер, скажи, чей это дом? Эльф упрямо сопит, не двигаясь с места. — Я спросил, чей это дом, — Сириус повторяет на удивление спокойным голосом. — Сейчас дом принадлежит Лорду Блэку. — То есть..? — Вам, — выдавливает из себя эльф. — Значит все вещи на Гриммо 12 принадлежат кому? — Вам. Сириус удовлетворённо кивает. — Всё в этом доме принадлежит мне и стоящим здесь людям. И никому больше. Здесь нет вещей госпожи, потому что она давно мертва, а мёртвым ничего не принадлежит. Кикимер зло сверлит его взглядом. — Вам плевать на долг перед семьёй и уважение к предкам. Только и можете, что разрушать. Дурной хозяин и представить себе не может, сколько сил было вложено в этот дом! Сколько драгоценных галлеонов! — Толку было от этих галлеонов, когда дом загнивал последние сколько лет? — Добавляет Ремус. — Девять. — Сириус отвечает на автомате. — Вы неблагодарный. Это вы должны были умереть, а не молодой господин! Он понимал свои обязанности, он должен был жить и продолжать дело Блэков! Это несправедливо, несправедливо… — Кикимер впадает в настоящую истерику, трясясь и оттягивая уши вниз. — Этого не должно было случиться с бедным господином Регулусом. Мой несчастий молодой хозяин погиб из-за Кикимера. Кикимер должен был вернуть его домой и тогда этого бы всего не случилось... — в хриплом голосе сквозит горькая скорбь. Эльф падает и начинает биться головой об пол. — Плохой Кикимер, плохой, не уберёг молодого господина Регулуса. Плохой, плохой… Ремус в полнейшем шоке наблюдает за происходящим. Атмосфера так резко поменялась, что кроме рыданий домовика на крыше абсолютная тишина – никто не знает, как реагировать. Сириус молча наблюдает за чужими терзаниями, а потом тихо приказывает: — Прекрати. Кикимер ничего не слышит и не видит, продолжая причинять себе вред. Тики взглядом спрашивает, стоит ли ей помочь, но Ремус только качает головой. Это дело семьи Блэк. Сириус присаживается перед эльфом и хватает того за тонкие запястья. — Я сказал – прекрати. Кикимер выламывает себе руки, пытаясь вырваться и всё ещё плачет, причитая: — Кикимер виноват, он не уберёг молодого хозяина, плохой-плохой домовик… Сириус сильнее сжимает эльфа и одним резким движением встряхивает его. Тот замолкает и наконец-то возвращается в реальность. — Ты сейчас же успокоишься, вытрешь слёзы и мы вдвоём сядем поговорим. — Зачем Кикимеру говорить с вами? — Потому что ты, как и я, всегда любил моего брата и пытался его защитить. — Вы ему не брат, вы бросили его! — Да, — слова тяжёлым грузом повисают между ними. — Я сбежал спасая себя и мне за это не стыдно, но… не проходило ни дня, чтобы я не переживал за него. Думал о нём и его судьбе. Кикимер на мгновение выглядит задумчивым. — Вы храните память о нём. — Всегда. Поэтому помоги мне понять, что с ним произошло. — Кикимер не может. Господин Регулус строго-настрого запретил Кикимеру рассказывать. — Пойдём, — Сириус поднимается с усталым вздохом, протягивая эльфу руку. — Пойдём в его комнату. Давай вспомним и почтим Регулуса так, как он того заслуживает, — и Кикимер впервые добровольно принимает его прикосновение. Они уходят с крыши вдвоём и Ремус чувствует огромное облегчение. Смотря им вслед, оборотень понимает, что не всё можно разделить с любимым человеком. Есть двери, в которые нельзя войти вместе. Но Сириус наконец-то готов и Ремус как никогда гордится им. Когда они удаляются, Ремус оглядывается на одиноко стоящий диван и с какой-то вымученной усмешкой усаживается на него, доставая сигареты. Домовушка тихо подходит к нему сбоку. — Тики может чем-то помочь? — Всё в порядке, можешь идти отдыхать. — Если вы уверены… — Всё хорошо, Тики. Я потом сам уберу диван, не переживай. Ремус устало затягивается, откидываясь на спинку и вытягивая ноги. Эльфийка коротко кивает, исчезая. Глубоко вдыхая дым, Люпин задумывается, насколько непредсказуемы живые существа. Как резко может всё меняться от одного единственного слова или жеста. Через минуту диван прогибается слева от него – это Гарри садится рядом. Ремус, совсем забыв про него, теперь неловко улыбается. — Тебе не обязательно сидеть здесь со мной. — Знаю, — Гарри расслаблено устраивается в подушках. — Просто хотел спросить, как вы? — Не обращай на это внимания, Гарри. Мы можем здорово повздорить с твоим крёстным буквально из-за чего угодно, но после мы всегда миримся. — Ну, это не выглядело, как «что угодно». Ремус снова подносит сигарету ко рту и ветер, гуляющий на крыше, направляет дым прямо ему лицо. Это неприятно, дым попадает в глаза и Ремус ненавидит, когда так происходит. Он тушит и испаряет окурок, протирая слезящиеся глаза. Режущая боль возвращает его к вихрю мыслей и переживаний, волнующих его в последнее время. Иногда достаточно смениться ветру, чтобы понять – упрямо продолжать делать то же самое бессмысленно. Гарри тоже заслуживает честности. — Мы слишком долго были порознь и, как бы сильно мы не любили друг друга, нужно время, чтобы всё вернулось на круги своя. Мы оба были очень молоды, когда всё случилось. Эти двенадцать лет изменили каждого из нас, Гарри. Это сложно. Мы очень хорошо знаем друг друга, но не знаем того, что было между прошлым и настоящим. Мы как будто заново знакомимся, находя несостыковки и новые грани. — Гарри внимательно слушает, не перебивая. Когда он только успел так вырасти? В какой момент мальчик, которого Ремус помнил крошечным свёртком на руках Лили, превратился в человека, способного видеть такие сложные вещи? Конечно, он понимает куда больше, чем Ремус привык думать. — Но это не меняет того, что мы с твоим крёстным близкие люди, которые всегда заботились друг о друге. Просто теперь нам приходится выяснять, как это делать в нашей новой жизни. Гарри молчит, обдумывая услышанное. Но он не выглядит обеспокоенным или напряжённым. Лёгкая улыбка трогает его губы. — Я знаю, что всё будет в порядке. По-другому и быть не может, когда люди искренне любят. Ремус сразу напрягается, пытаясь звучать непринуждённо: — Эм, да, Гарри. Мы с Сириусом всю жизнь были лучшими друзьями, так что… — Не надо, — мягко перебивает его Гарри. — Я знаю. Вам не нужно притворяться. Я давно хотел сказать, чтобы вы оба перестали прятаться из-за меня. — О? — Сдавленный, глухой удивлённый звук вырывается из лёгких Ремуса. — Вообще, я думаю, что вы ему отлично подходите. — Да? Мерлин, это самый неловкий разговор, который Ремус только мог себе представить. Но глубже, под его смущением, скрыто тёплое удовлетворение и радость. Гарри принимает его и их отношения с Бродягой, теперь им не нужно будет прятаться в собственном доме и Ремус с волнением думает, к чему может привести такая свобода. И, конечно же, Сириус был прав. — И давно ты понял? — Да ладно, может у меня и плохое зрение, но я же не слепой. — Гарри позабавлено улыбается ему из своего угла дивана. — Ещё в хижине было видно, что между вами есть история, но после, в школе и здесь… Я просто понял. То, как вы касаетесь друг друга, даже не задумываясь, смотрите, говорите – это становится довольно очевидным. И я очень рад за вас. — Спасибо, Гарри. Для меня очень важно было услышать это от тебя. В конце концов, Сириус – твоя семья. — Вы тоже. Вы оба – моя семья. — Гарри придвигается ближе, накрывая своей ладонью сцепленные в замок руки Ремуса на его коленях. — Я хочу чтобы люди, которых я люблю, были счастливы. Ремус крепко обнимает подростка, пытаясь подавить трепет внутри и такую всеобъемлющую благодарность. — Я тоже хочу, чтобы ты был счастлив, был самым счастливым ребёнком на свете. — Ремус мягко выпускает Гарри из рук. — Твои родители бы очень этого хотели. — Я уже счастлив просто находясь здесь с вами двумя. Теперь у меня есть свой самый настоящий дом. — Неслыханный комплимент для Гриммо. И спасибо, Гарри. — Перестаньте постоянно благодарить меня. Я ничего не сделал. Теперь уже Гарри выглядит неловко, как будто это настолько очевидно, что подросток даже не понимает, почему Ремус так поражён их разговором. Люпин столько размышлял о своём месте в этом доме, о том, кто он для Гарри, что ни разу не подумал спросить самого Гарри. И когда Сириус объяснял портрету, кто для него они с Гарри, уже тогда Ремусу стоило выкинуть свою неуверенность из головы. Иронично, что Ремус последний, до кого окончательно дошло, что они втроём уже и есть семья.

***

Они расходятся по своим комнатам и Ремус садится читать очередной трактат о природе памяти, пока Сириус не возвращается. Когда он входит в спальню, оборотень не может прочитать выражение на его лице. Он выглядит тихим и глубоко ушедшим в себя. Что бы он ни узнал, это сильно на него повлияло. Ремус не осмеливается нарушить молчание, наблюдая за ним со своего места. Сириус забирается к нему на кровать, садясь напротив, а не рядом, как обычно. — Я хочу поговорить. — Хорошо. У него покрасневшие глаза и опустошённый вид. Ремус откладывает книгу на прикроватную тумбочку и садится, повторяя позу Бродяги. Он смотрит дружелюбно и открыто, надеясь, что это поможет Сириусу расслабиться. Ему требуется пара минут, чтобы начать. — Ты даже не представляешь… Я так ошибался, Ремус. — В чём именно, дорогой? — Регулус… он умер, пытаясь обмануть Тёмного Лорда. Пытаясь его остановить, понимаешь? — Он поменял сторону? — Удивляется Ремус. — В самом конце, когда понял всю жестокость происходящего. Когда он увидел настоящую суть Волдеморта. Он… Лорд попросил использовать Кикимера для тайного задания и Регулус разрешил. — Сириус невесело усмехается, смотря на свои безвольно лежащие руки. — Уверен, он тогда очень гордился тем, что выбрали именно его. — И что же произошло? — Лорд чуть не убил Кикимера. Точнее он думал, что убил, но Кикимер аппарировал на Гриммо и Регулусу удалось спасти его. После этого он начал прозревать. — Поэтому Кикимер винит себя в его смерти? — Отчасти. Секретным заданием Кикимера было помочь Лорду спрятать медальон в пещере на берегу моря, в которой было большое подземное озеро. По описанию эльфа, оно кишило инферналами, охранявшими чашу с медальоном. В чаше было зелье, вызывающее сильную боль и ужасающую жажду. Это зелье и должен был выпить Кикимер, чтобы Лорд мог положить медальон и наполнить чашу новым зельем. Когда Регулус узнал о случившемся, он заставил Кикимера отвести себя туда. Он сделал такой же медальон и приказал Кикимеру поменять их местами, а после уничтожить настоящий медальон. Регулус сам выпил зелье и бросился в озеро… Инферналы утащили его под воду. — Мерлин… — Он никому ничего не сказал, понимаешь? — В тихом голосе сквозит отчаянье. — Он был на нашей стороне и всё равно не пришёл ко мне или к Дамблдору. Он никому не доверял и это погубило его. Он умер, сражаясь на нашей стороне и никто об этом не узнал. Сириус сидит сгорбившись, нервно теребя пальцы. Видимо, все слёзы он уже выплакал, так как его глаза абсолютно сухи. Всё услышанное никак не укладывается в голове. Ремус долго не отвечает, но, отойдя от шока, он берёт ладони Сириуса в свои, мягко сжимая. — Теперь ты знаешь. — Слишком поздно, Лунатик. Я мог бы ему помочь, приди он ко мне… — Прошлого не вернуть, Сириус, но теперь ты знаешь правду. Твой брат умер героем. — Я так его подвёл… — А он подводил тебя. Мы были детьми, когда война постучала нам в двери. Но каждый человек принимает собственные решения. Регулус боялся, потому что доверять было опасно. Он посчитал, что сможет справиться сам и ошибся. — Ремус перекладывает руку на скулу брюнета, нежно оглаживая тёплую кожу. — Но это не делает тебя плохим братом, потому что, чтобы между вами не происходило, ты всегда беспокоился о нём. Кикимер правильно сказал – ты хранил память о нём всю жизнь. Помнить – это единственное, что мы можем даровать мёртвым. Они живут в воспоминаниях, дорогой. Сириус судорожно выдыхает, сильнее прижимаясь к руке Ремуса и закрывая глаза. Он затихает и становится каким-то невероятно спокойным, как будто внутри него произошёл какой-то тектонический сдвиг. Сириус отстраняется и снова переплетает их пальцы вместе. — Мой брат настолько не верил самой возможности быть понятым, что решил сделать всё в одиночку. Он считал, что никто не сможет помочь. Что его ноша касается только его и безопаснее молчать. Вот только он не знал цену этого молчания. — Сириус тяжело сглатывает. — И я делаю то же самое. — Что ты имеешь ввиду? — Ремус немного сбит с толку. Но он чувствует всю важность того, о чём они говорят. — Ты был прав, Лунатик. Ремус удивлённо моргает. — Насчёт чего? — Насчёт доверия. Мне всё время кажется, что если я расскажу... станет только хуже. Что ты можешь передумать или посмотришь на меня по-другому. Или что я не вынесу этой откровенности. Унижения. Поэтому мне кажется, что я должен сам разобраться со своей головой. Сам справиться. Иначе... — он запинается, подбирая слова, и продолжает шёпотом. — Иначе я перестану принадлежать самому себе, утратив контроль над собственной жизнью. Доверять – страшно, Лунатик. — Я знаю. — Ремус поглаживает большим пальцем сжатые костяшки пальцев Сириуса в жесте поддержки. — Мне тоже страшно. Но без тебя мне куда страшней. Сириус сглатывает и наконец открыто смотрит в глаза напротив, коротко кивая. Сейчас Ремус понимает, что этот разговор должен был созреть. В нём столько нюансов и уязвимости, которые им сначала нужно было осмыслить по отдельности. Один честный разговор не решит их проблемы, но это начало. Путь к восстановлению будет труден и займёт немало времени – они оба прекрасно это понимают. Это будет неприятно и больно, их ждёт много разочарований. За прошедшие три недели их и так было предостаточно, разница лишь в том, что понимание даёт силы преодолевать трудности. Сломалось что-то, что раньше было само собой разумеющимся. Теперь это стало проблемой для обсуждения и трудоёмкой работы. Всё это совсем не пугает Ремуса, вот только проблема не в нём. — Расскажи мне. Мне нужно понимать, что происходит, чтобы помочь. Чтобы мы вместе смогли всё исправить. Сириус глубоко выдыхает и подтягивает к себе синее покрывало, кутаясь в него и обнимая себя руками. Он прячется и защищается и Ремус уже не так уверен, стоит ли это делать прямо сейчас. Но, вопреки переживаниям Люпина, на этот раз Сириус полон решимости и Ремус готов его выслушать. — Азкабан – гиблое место, Лунатик. Ты замкнут в камере два на два метра без возможности выйти. Вся твоя жизнь проходит у тебя в голове. Тело неважно, оно лишь сосуд для души и жалких остатков рассудка. Когда ты только попадаешь туда – ты полон эмоций: злость, неверие, обида, страх, жалость к себе, ненависть… У каждого свой коктейль. И это влечёт дементоров, как самое вкусное лакомство. В первые месяцы они приходят каждый день, забирая то, что на поверхности. Вот только память – это не отдельные ячейки с воспоминаниями, всё взаимосвязано. Они заставляют тебя постоянно думать – снова и снова вспоминать. Дементоры извращают память, подменяют голоса, вытаскивают всё самое тёмное, перевирают хорошее. Они омрачяют всё, до чего могут дотянуться и потом ты уже и не знаешь, где правда. Сначала начинаешь сомневаться, потом проверять каждую мысль. Потом перестаёшь верить даже тем воспоминаниям, которые ещё вчера казались настоящими. Ты не можешь доверять себе и, чтобы разобраться, ты постоянно роешься в своей голове, пытаясь отделить настоящее и спрятать его поглубже. Ставишь блоки, половинишь своё сознание, придумываешь вымышленные воспоминания, чтобы кормить этих тварей. Но они умные, они умеют отделять настоящие эмоции от ложных. Тогда они искажают память сильнее, более жестоко. Ищут болевые точки, каждый раз приближая тебя к грани всё ближе. Чем дольше это происходит, тем сложнее помнить. Приходится каждый день себя переубеждать, что это неправда и заставлять снова отделять зёрна от плевел. Каждый день. Учишься прятаться вглубь себя, не чувствовать, не существовать, чтобы тебя не заметили. Становишься тише и меньше. Всё происходит в голове, а тело утрачивает значение, лишь подаёт слабые сигналы. Физическая боль и голод притупляются за ненадобностью – лишний расход драгоценной энергии. Единственное, что остаётся – это сигнал об их приближении. Это чувство… это всегда у меня под кожей. Могильное дыхание в затылке, леденящий холод, застрявший в костях, и дрожь, мелкими муравьями бегущая по рукам, по позвоночнику, по ногам. Это больно. Как обморожение. Иногда я чувствую, как они заползают мне в горло, душат, забивая лёгкие. Ты застываешь в этом состоянии, пока в голове разверзается ад. Это могло длиться днями, неделями… может, месяцами. Там нет ощущения времени, там нет движения… нет воздуха. Я помню лишь полнолуния. Луна стала мне лучшим другом, моим единственным ориентиром. Она напоминала мне о тебе и я начинал вспоминать, по кусочкам, медленно… но в конце концов я снова вспоминал всё. А потом приходили они и всё начиналось сначала – от луны и обратно. Сириус замолкает, запыхавшись. Он выдал этот монолог залпом, как будто начав, не мог остановиться. И лишь теперь он вернулся в реальность. А в реальности – Ремус сидит напротив него и не может выдавить из себя ни слова, а из глаз текут беззвучные слёзы.