После.

Комната была залита светом, хоть и криво, через высокие окна, что скрывали за собой не только ночное небо, освещенное сотнями звезд, что расползались по нему, врезаясь друг в друга, толкаясь. Если, все же, обратить внимание на сами оконные стекла, то и они представляли из себя незабываемую картину: наложенные мимоходом мазки краски то и дело проступали на поверхности, отображаясь на прохладном деревянном полу цветными пятнами.  Сами по себе витражи не отображали ничего ни особенного, ни стоящего, хоть, вместе, и складывались в чуть мутную картину плачущей серебряными крупинками серебряных слез, прижимающей к своей груди ладони, женщины, чьи глаза были плотно закрыты, хоть лицо и было обращено к лунному месяцу, выполненному из золотого стекла. (Она видела слишком многое за эти столетия. Рассветы и закаты множества жизней, слезы и крики, срывы, пустошь и то, как был возведен здесь, и, после, перестроен, замок из грубого, затемненного камня. Видела она и детей, что, один молча, второй - надрывая глотку, пришли в этот свет, пока повитухи бегали, отдавая приказания. Слышала, как звонили главные колокола, оповещая о праздненствах; как молчали, неподвижно, пока звонари скрывались от королевских очей в своих комнатушках.  Слышала она и молитвы самые разные, но сама никогда не отвечала, даже, если те проклятиями были.)    Шторы - тяжелые портьеры синего цвета, вышитые серебром и золото-медной нитью, то висели, то лежали подле окон, бесформенной, тучной, кучей, сорванные с креплений неаккуратно, с некоторыми петлями все еще не отпускающими карниз, позволяя лишь части света проникать в покои, обрываясь на половине пути.  При тяжелом столе, выполненном искусно, с деревянными ножками оплетенными того или иного вида лозой, иль плющом, сидела тень.  Тень, никем не подгоняемая, сидела безмолвно, без лишнего шума выполняя данную ей работу, пока в ее земляного цвета глазах поблескивала свеча, стоявшая чуть поодаль, на краю от запечатанных сургучом, или, уже открытых, писем да поручений.  Свеча та стояла на подставке хладный, кованной из черного метала, с небольшим, чуть ржавым, ушком для удобного держания. Воск, что растаял и застыл столько раз, сколько и не сосчитать, каплями рисует стонущие в неге аль исступлении лица, с глазами прикрытыми да ртами криво распахнутыми, пока свеча догорала свои последние часы. Тень сидела, сидела, медленно выводя прописные строки чернильным пером, не то, чтобы обращая должного внимания на то, размазываются ли эти самые строки по желтоватому пергаменту.  Сидела она, нашептывая что-то не сильно различимое своими тонкими, искусанными губами, сидела, читая свои же рукописи, что были более похожи на не связанную ересь, чем на что-либо; перечитывая их, красными глазами, да мокрыми светлыми ресницами, пока текст не начинал складываться во что-то ясное, или пока не расплывался еще сильнее. Сидела она в тишине, эта тень, пока волосы ее, по цвету напоминающие колоса пшеницы более всего, ложились на покрытую спину ровно, теряясь в складках одежды да темноты, хоть некоторые и ниспадали на лицо, будучи неумело заправленными за уши.  Сидела она, двигаясь изредка, пока с ее стула ниспадала накидка багровых цветов, покрывая стул да ложась на пол по периметру.  Тень сидела, выписывая на бумаге уже бесформенные фразы, что не имели смысла, уже не шепча ничего в еле теплую пустоту, ведь камин затоплен не был еще с раннего утра, уже даже почти не моргая.  (Когда-то, в дверях этого кабинета, что тяжелой дверью с ручкой посередине соединялся с личными покоями, уходящими далеко в глубь, стоял мальчик с волосами стриженными по плечи, стоял, кидая беглые взгляды на запертую сбоку дверь, надеясь, что тот, кто тогда восседал за столом, пустит его вовнутрь; пустит, хоть в покоях и темно было, пустит, хоть и королевская кровать была запятнана кровью его матери, что никак не переставала идти, как бы целители да знахари не старались, какие бы методы они не испробовали. Тогда, мальчик стоял, сжимая в руке приодетого в нежно-голубое платье, с рюшами на кромке наряда, медвежонка, с глазами-пуговками (те были пришиты на четыре дырочки), стоял, поедая собственные щеки, разглядывая пол очень уж внимательно.)  Туйлёэль моргнул, роняя перо на пергаментный лист от неожиданного для самого себя действия. Чернила оставили кляксу на бумаге, что, спеша, растекалась в разные стороны, рисуя себе ноги, а, затем, и когти.  Ладони неприятно саднили от тех ударов, что успели пережить за последние пару часов, сталкиваясь не только с поверхностью стола, но и с холодным полом. Молодой человек, позволяя себе лишь мимолетный взгляд вниз на все еще дрожащие пальцы, сжал их в легкий кулак, так и не возобновляя марание листов под ними.  Глаза жгло, ныла и голова, тупой болью в висках. В замке было тихо, ни одна птица не пела, ни один слуга не смел тревожить короля в столь поздний час. Настенные часы давно остановились, сломавшись, еще где-то на четырех часа утра, и он, помнится, приказал их не заводить вновь, чем-то движимый.  Чем он вообще думал в последнее время?  (Брат был на охоте. Или, на очередном патруле? Кто его туда вообще отправил? Должно быть, сам Туйлёэль. Зачем, говорится, он его туда сослал?)  Где-то на полу лежали, им забытые, книги, что он швырнул от себя подальше, пытаясь то-ли расчистить стол, то ли найти что-то, чего он сам не знал. Там же лежала и вторая чернильница, закрытая, всему слава, покоясь около потухшего камина.  Спина болела. Не ныла, нет. Именно болела, рьяно вплетаясь в позвоночник ядовитым плющом, проникая как можно глубже вовнутрь.  Король закрыл глаза, окончательно прикрывая их тыльной стороной ладони, скрывая от себя вид на дверь в спальные покои.  Из-под нее сквозил холодный ветер, загоняя его ноги в легкие мурашки. Туйлёэль поморщился, бросая взгляд на закрытую дверь, мысленно обвиняя ее во многих своих грехах.  Сил не было ни на то, чтобы встать да закрыть окно, что впускало ветер, ни на то, чтобы, в принципе, двинуться с места.  Голова, с короной из пшеничного цвета волос, в конце-концов, легла на вытянутую руку, а некоторые пряди, все же, упали на лицо, прикрывая его от света свечи.  Он не помнил, как сон им завладел, не помнил, как оказался у него в плену.  Помнил лишь то, что, через сон, на его плечи была положена багряная, теплая, накидка, до этого лежащая на полу, подле стула, да то, что, на миг, стало теплее.