Прикосновения до обжига

Идея пойти на мастер-класс по керамике пришла Нико внезапно — как и всё, что он обычно делал. Хюлькенберг просто увидел объявление в ленте: «Гончарная мастерская. Создай свою посуду», и сразу же переслал Габи. — Мы идём, — написал немец. — Куда?.. — ответ пришёл почти мгновенно. — Делать кружки. Или тарелки. Или что получится. Габриэль долго печатал, потом стёр сообщение и написал заново: — Нико, я вообще не умею ничего делать руками. — Отлично, — парень улыбнулся экрану. — Значит, я буду помогать. В мастерскую они пришли в субботу днём. Там было тепло и светло, большие окна пропускали мягкий солнечный свет, а воздух пах глиной и чем-то уютным, почти как в старом доме. На полках стояли чашки всех возможных форм: кривые, асимметричные, с отпечатками пальцев — и от этого они казались живыми. — Здесь красиво, — тихо сказал младший, оглядываясь.  — Я знал, что тебе понравится, — отозвался Хюлькенберг. Габи всегда так говорил: тихо. Даже когда радовался. Старший же, наоборот, был весь из движений, улыбок и идей. Парни сели за один стол, им дали по куску глины и включили гончарные круги. Мастер что-то объясняла, но Бортолето слушал вполуха — глубокий взгляд карих глаз больше не был устремлен на свои руки, которые уже были испачканы, и на глину, которая упрямо не хотела слушаться.  У него ничего не получалось с самого начала. Глина будто издевалась: стоило чуть сильнее надавить, как заготовка тут же кренилась в сторону, расползалась, теряла форму. Парень уже три раза пытался начать заново, и каждый раз результат был всё хуже. — Я её сломал, — мрачно констатировал бразилец, глядя на бесформенную массу. — Ты её не сломал, — спокойно ответил старший, не отрываясь от своей работы. — Ты просто слишком стараешься. — Я всегда слишком стараюсь, — буркнул Габи и раздражённо провёл рукой по глине. Плохая идея. Глина тут же размазалась, а вместе с ней — по его пальцам, ладоням и даже запястьям. Бортолето замер, глядя на свои руки, теперь полностью испачканные серо-коричневой массой. — Отлично, — вздохнул младший. — Теперь я ещё и грязный. Немец, парень с бездонно-голубыми, словно морская волна, глазами, наконец посмотрел на него — и рассмеялся. Не насмешливо, а тепло, почти ласково. — Ты выглядишь… очень сосредоточенным. — Нико. — И очень в глине.   Бортолето закатил глаза, но уголки губ дрогнули. Попытка вытереть руки салфеткой обернулась неудачей – глина размазалась еще гуще. — Не трогай, — Хюлькенберг подошёл ближе. — Дай сюда. Он взял младшего за запястья, разворачивая ладони к свету. Пальцы старшего тоже были в глине, но движения — аккуратные, уверенные. — Смотри, ты давишь вот здесь. Надо мягче. Нико накрыл руки Габриэля своими, направляя. Гончарный круг снова закрутился, и глина начала медленно подниматься. Бразилец напрягся, но под чужими ладонями стало спокойнее. — Вот так… — прошептал светловолосый парень спокойно, с уверенностью. — Расслабься. — Легко сказать, — выдохнул Бортолето. Он чувствовал Хюлькенберга слишком хорошо: тепло его рук, близость, дыхание где-то у виска. В какой-то момент Габи отвлёкся — и глина снова дрогнула, а затем неожиданно брызнула вверх. Капля попала Нико на щёку. Они оба замерли. Немец медленно моргнул, затем посмотрел на второго. — Ты только что… — Прости, — тут же выпалил парень. — Я не хотел, она сама— Но голубоглазый не дал ему договорить. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у младшего всегда перехватывало дыхание, — и медленно провёл пальцем по своей щеке, размазывая глину ещё сильнее. — Теперь мы квиты. — Нико, — нервно рассмеялся Габи. — Ты же весь испачкаешься. — Уже поздно. Парень наклонился ближе — светлые пряди коснулись щеки Габи, — и он, абсолютно намеренно, коснулся глиняными пальцами его щеки, оставляя влажный след. — Эй! — Что? — невинно спросил старший. — Ты выглядишь слишком чистым для человека, который делает керамику. Бортолето секунду смотрел на него, а потом фыркнул и провёл рукой по воротнику Нико, оставляя грязный отпечаток. — Тогда и ты тоже. Немец рассмеялся, коротко и тихо. Затем снова подошёл ближе — настолько, что между ними почти не осталось расстояния. — Ты понимаешь, что теперь мы оба в этом виноваты? — Понимаю. Поцелуй случился сам собой. Сначала осторожный, почти невесомый — будто они проверяли, можно ли. Потом смелее. Глина пачкала кожу, губы, подбородок, но никого это больше не волновало. Хюлькенберг отстранился на секунду, чтобы провести пальцем по щеке Габи, оставляя ещё один след. — Ты весь в глине, — тихо сказал он. — Это из-за тебя, — ответил младший и снова потянулся к нему. Они целовались украдкой, неловко, иногда смеясь прямо в поцелуй. Бортолето случайно задел парня носом — а Нико в ответ испачкал ему лоб. В какой-то момент парни выглядели так, словно принимали участие не в мастер-классе, а в странном, очень личном ритуале. — Нам точно влетит, — прошептал бразилец.  — Зато будет что вспомнить, — ответил старший и быстро поцеловал его ещё раз. Когда они наконец вернулись к кругу, кружка всё равно вышла кривой, а руки — полностью грязными. Но Габриэль больше не расстраивался. Он посмотрел на Нико, испачканного глиной и улыбающегося так, будто это был лучший день на неделе, и подумал, а что, если провал — это просто пролог к чему-то большему.