Инструкция по спасению души

Предновогодний аврал, чтоб его, накрыл все, и не обошел стороной даже святую святых — Небесную Канцелярию. Казалось бы, что за бред, какая ещё суета в таком то месте, мы что, в сон при температуре сорок градусов попали? Однако же реальность, та ещё стерва, диктовала свои правила, которые распространялись как на мир живых, так и на мир не совсем живых. Такая вот петрушка (не апостол, упаси Боже, дела с ним иметь — тоже сомнительное удовольствие, уж больно он «упрямый мужичок», как любил говорить Илья). — Ну и чего ты развалился? — несколько недовольно спросила Женя, выглянув из-за монитора компьютера, — Делать нечего? Так я тебе быстро занятие найду. — Дай мне хотя бы перевести дух, — заныл Мирон, не думая даже подняться с кресла, — Я и так весь день ношусь, сил уже никаких. Женя только закатила глаза, мол, нашел, чем оправдываться, но на какое-то время и правда оставила его в покое. Мирон, довольный и такой уступкой, устало прикрыл глаза и очень тяжело вздохнул. Будь он проклят, этот праздник. Дело было в том, что Новый Год считался точкой отсчёта чего-то нового не только у людей, но и у всех остальных тоже, включая проводников, апостолов, архангелов, херувимов, серафимов, ангелов-хранителей, купидонов, мастеров дел душевных, самого Господа Бога (да не упоминать его имя всуе) и далее по списку. Как там обстояли дела у Подземной Канцелярии, Мирон не знал и, признаться честно, узнавать не хотел, поскольку волею создателя своего относился к другому звену их иерархии, однако он отчего-то был уверен — Люцифер и его подчиненные тоже были не в восторге от происходящего и почти наверняка проклинали тот день, когда земной шар заканчивал делать оборот вокруг своей оси. В общем говоря, перед Новым Годом их всех накрывала страшная суета. А ещё накрывали отчёты о проделанной работе, подведение итогов, составление графиков и списков задач на грядущий год и, конечно же, мало им всего остального, внештатные ситуации, исправление ошибок и двойная трудовая нагрузка. Люди, те ещё непоследовательные существа, именно в конце декабря почему-то умудрялись вляпываться в истории, творить ерунду и выкидывать неожиданные сюрпризы, из-за чего Мирону, например, всегда приходилось несладко. Но что поделать — как говорится, сто лет службы на Летучем Голландце нужно было пройти с честью, чтобы потом вернуться на Землю обетованную и снова стать обычным человеком. Мирону вот оставалось всего одна человеческая неделя, и он молился дотерпеть, ведь сил уже и впрямь почти что не было. — Женечка, свет очей моих, — обратился он к своей собеседнице, открыв глаза, — Посмотри, пожалуйста, у меня ещё остались на сегодня срочные задачи? — У тебя вообще-то все задачи срочные, если ты не знал, — чуть недовольно отозвалась та, по клавиатуре все же застучав, — Мастера дел душевных сложа руки не сидят никогда. — И все же есть там что-то неотложное? — попытался ещё один раз Мирон, — Чтобы я хотя бы мог прикинуть, как мне все успеть. Женя вновь закатила глаза и, буркнув что-то вроде «жди», снова уткнулась в экран. Ее настроение понять было можно — Секретариат вообще никогда не отдыхал, ни перед праздником, ни в какое-либо другое время, а потому предновогодний аврал лишь прибавлял им забот, которых им хватало и без того. Мирон знал об этом и старался в лишний раз никому не действовать на нервы, но сейчас он и правда хотел хотя бы составить план, чтобы успеть закончить большую часть своих задач. За последнюю неделю на него навалилось много. Сначала та женщина Влада, от которой ушел муж, а она чуть в окно не сиганула сдуру (куда смотрел в тот момент ее ангел-хранитель — загадка, Мирон все обещал себе поднять этот вопрос на планёрке, но забывал), ее пришлось зашивать долго, душа по швам затрещала почти что, но обошлось. Потом тот парень Гриша поссорился в пух и прах с родителями и ушел из их дома со скандалом, с ним было легче, все же таков был путь его, но синяки и гематомы остались, и их тоже нужно было подлечить. Дальше на голову упали предательство друга, измена жены, сломанная мечта, проигрыш сопернику и что-то ещё, и Мирон так замаялся, что даже забылся вдруг, а какой сегодня день. Опомнился, когда Илья (серафим у проводников, тоже устал души переводить с Земли, декабрь и впрямь никого не щадил) сказал ему, что до Нового Года осталось всего двое суток. Вдуматься только. Двое суток. И всего семь до его возвращения на Землю. И за эти семь суток Мирону нужно было как-то успеть много всего. Закончить дела начатые, а заодно разобраться с ситуациями экстренными, попрощаться со всеми, с кем успел поладить, предстать перед Господом Богом, узнать, какова будет новая жизнь на Земле, и вернуться на нее неразумным дитем. И это при условии, что неплохо было бы ещё и как-то осознать, что вековая служба подходила к концу, но на то времени не было вообще, ведь события декабря изматывали страшно, желая будто к январю иссушить его в труху, хоть и плоти как таковой у него пока еще не было вовсе. Ох уж эти людские причуды. — По твою душу тут немного, — вновь подала голос Женя, снова позволяя себе эти шутки, — И вроде ничего срочного. Но советую закончить сегодня, чтобы завтра было легче. Всяко же что-то ещё прилетит. — А что там такое? — оживился Мирон, приободренный новостью, что задач у него было не море, — Что-то новенькое, или из старых дел? Нахмурившись, Женя немного помолчала, пробежалась глазами по экрану и сказала. — Все новое. Потеря работы, ссора с матерью, ещё какого-то мальчишку отчислили из университета, и всякого по мелочи. — Легкотня, — протянул Мирон, довольный услышанным, — Можно даже ещё немного посидеть. — Вот вечно ты так, — покачала головой Женя, — Сначала говоришь, что ерунда, делов на полчаса, а потом носишься, как угорелый, по всей Канцелярии, и кричишь, что хочешь поскорее вернуться на Землю. Никаких уроков на извлекаешь. — Да когда такое было? — Примерно последние девяносто семь земных лет подряд. Мирон скривился, не желая признавать чужую правоту, но отрицать не мог — Женя попала в точку. Они одновременно почти что начали службу в Небесной Канцелярии (забавно, что даже умерли в схожих обстоятельствах, времена диктовали свои правила), а потому бок о бок шли фактически целый век. Следовательно, Женя знала Мирона очень давно, могла с точностью сказать, как он вел себя в предновогоднюю суету, и даже ни капельки не преувеличивала. Он же и впрямь всегда отмахивался, мол, успею, куда торопиться, опыт не профукаешь, а затем носился, как бешеный или юродивый, и молился ничего не проворонить. Отец их Господь (имя его все ещё не стоило упоминать всуе) редко слышал его, из-за чего Мирону приходилось самому разбираться со своими задачами. И, как назло, частенько те были со звёздочками, прямо как в школьных учебниках по геометрии. — Всем привет. В Секретариат, открыв дверь, вошёл довольный и улыбчивый Ваня, звеня своими стрелами в колчане, как корова колокольчиком. Он, вдуматься только, источал не усталость, а непонятную радость, чем моментально вызвал у Мирона гримасу недовольства. Женя же, напротив, расплылась в улыбке. — И тебе привет, — сказала она, — С чем пожаловал? — Отчеты тебе принес кое-какие, — объявил Ваня, положив ей на стол увесистую на вид папку, — На сегодня все закончили вроде. — Спасибо, — деловито кивнула Женя и, посмотрев на Мирона, добавила, — Вот, бери пример. Кто-то не прохлаждается, а делает все вовремя и потом спокойно отдыхает. Мирон, ну что вот вообще было ему не по возрасту и не по статусу, показал ей язык и отвернулся. Ваня на это только усмехнулся, привыкший уже к подобным сценам, и плюхнулся на соседнее кресло. Вообще парень он был неплохой, можно даже сказать, хороший. Трудился купидоном девяносто шесть лет кряду, людские души соединял, любовь воскрешал на Земле. Почти всегда успешно, случались, конечно, и осечки, но зачастую справлялся отлично и на работу свою не жаловался. В общем Ваня славный был, и Мирону он нравился в целом, они даже замечательно ладили между собой, просто работа у них была слишком разная, из-за чего Мирон порой задавался вопросом — кто-то ещё кроме него страдал, или это он один дурак такой? Нет, конечно купидонам тоже не так уж легко приходилось, все же ответственность, и не за абы что, а за чувства человека, вот только с заботами душевных дел мастеров размахивания стрелами сравниться не могли. Вселить в душу любовь — это одна история, а вот починить эту самую душу — совсем другая, что и вызывало у Мирона в иной раз снисхождение. Ваня потому и ходил же радостный, что радость нес, а вот Мирону иногда надо было человека собрать заново, что по понятными причинам не вызывало у него массу позитива. Впрочем, ничьей вины в этом не было. Кто что заслужил по итогам последней земной жизни. — Тяжёлый день? — сочувствующе уточнил Ваня, поставив колчан и лук на пол. — Тяжёлый век, — вздохнул Мирон и, все же улыбнувшись, сказал, — Но у последних наших мальчишек все хорошо. Я недавно забегал посмотреть, как они там. Пока что все спокойно, даже съехаться успели. — Да ну? — не сразу поверил Ваня, — Ты же про Глеба с Максимом? — Они самые. — Во дела. В последний раз, когда я проверял, они поссориться успели, а сейчас уже съехались. Шустрые, однако. — Я их ангелам-хранителям втык дал, — вполголоса признался Мирон, чтобы Женя не услышала его слов (она часто ругалась, что он совал нос не в свое дело, но он считал иначе), — Чтобы неповадно было. Им по судьбе положено ещё пару десятков лет вместе, а эти, уж извините, разгильдяи постоянно без присмотра их оставляют. Так немудрено и дров наломать. — Больше положенного не ошибутся, — заверил его Ваня с непрочной улыбкой, — Да и мы с тобой постарались на славу, так что, думаю, пронесёт. Мирон улыбнулся ему тоже и едва заметно кивнул. Постарались они и правда хорошо — сначала он Глеба по кускам собрал после того, как мальчишка чуть не умер от наркотиков этих поганых, лоскуток за лоскутком сшил душу обратно в целую и даже, что ему было не совсем все же положено, некоторые старые шрамы от швов (не его работа, чужая и слегка корявая) подровнял. Затем уже, когда немного Глеб окреп, Ваню вдруг озадачили, что пора бы и купидонам лепту свою внести, и он, бедняга, полгода кряду гонялся за Максимом, направляя того на путь истинный. Не по своей уж инициативе, по судьбе так было положено, а потому пришлось ему попотеть, чтобы что-то да получилось из всего этого. Непросто ему пришлось: Глеб был нестабильный, сам не свой, потерянный и разбитый (Мирон, конечно, дело свое сделал, как надо, но люди все равно должны были сами через свои страдания проходить, а Небесная Канцелярия могла только помочь), Максим — уж больно осторожный, слишком рассудительный и семь раз отмеряющий. К исходу шестого месяца даже подумалось, что все, баста, резать и одного раза не будет, но Ваня тоже был не бесталанный, а потому, что говорится, схватил быка за рога и, подловив удачный момент, пустив стрелу, что прошла насквозь обоих. Мирон тогда поблизости был, приземлился рядом посмотреть (уж больно интересно было, а такое он видел всего раз за всю свою службу) и, честное слово, чуть слезу не пустил, когда все произошло. Сердце (которого у него с точки зрения его естества не существовало вовсе) болело за этих беззащитных, искренних и таких живых людей, а потому хорошему итогу он был рад больше, чем даже если бы его отпустили обратно на Землю раньше положенного. Потому он, наверное, нет-нет, да приглядывал за мальчишками, время от времени навещая их. Конечно, не все и всегда у них было гладко, случалось всякое, но в общем и целом шло, как надо. Так, как оба заслужили. — Дай… — начал было Мирон, он за сотню лет так и не привык говорить иначе, но все же сумел остановить себя на этот раз и сказал, — Пусть так и будет. Ваня хмыкнул, ничего, благо, не сказав вслух, и уже было собрался спросить о чем-то, судя по его вмиг ставшему заинтересованным лицу, но не успел. В Секретариат буквально ворвался Саша (серафим ангелов-хранителей, не последняя душа в Небесной Канцелярии) принеся с собой, как ни странно, острый запах тревоги и шторма. — Вот ты где! — воскликнул он, глазами найдя Мирона, — Я тебя по всей Канцелярии ищу. Бегом собирайся, и за мной. — А что, собственно, случилось? — не удержался от вопроса Мирон, поднявшись на ноги. Сашу он тоже знал давно, уж как девяносто девять лет, и мог с лёгкостью доказать, что тот порой паниковал на пустом месте, — Откуда шум, раз драки нет? — Дошутишься ты у меня, — подала со своего места голос Женя, — И я на тебя под конец службы все задачи других мастеров повешу. — Так, хватит, — прервал эту неначавшуюся толком перепалку Саша, — Дело труба. Мальчишка тот, которого ты три раза зашивал. Ко мне его хранитель прибежал, сказал, что все, приплыли, мастер нужен срочно. Я сначала подумал, брешет, сам разбираться не хочет, но, кажись, ты там правда пригодишься. — Ты про Марка? — нахмурился Ваня, — Или это кто-то другой? — Что с ним? — резко севшим от волнения голосом спросил Мирон, принявшись быстро застёгивать ремни на своем чемоданчике, лежавшем у его ног, — Саша, что случилось? — Они расстались, — вместо Саши ответила Женя, судя по всему, проверив что-то у себя в компьютере, — С Назаром расстались. — Бред! — запротестовал Ваня, аж вскочив со своего места. Оно и ясно, купидоном там работал Юра, который по его мнению ошибок не допускал никогда, — Быть такого не может. Перепроверь. — Ошибки нет, — покачал головой Саша, — И итога, как такового, тоже. Но душа, Мирон… Когда продолжения не последовало, Мирон кивнул, давая знать, что он все понял, взял в руки свой чемоданчик и посмотрел на Женю. Та, все ещё глядя в экран своего компьютера, застучала по клавиатуре, а спустя пару минут напряжённого молчания обвела взглядом всех собравшихся и вздохнула. — Я перевела все твои задачи на других мастеров и подмастерий, — объявила она, обращаясь к Мирону, — Справятся как-нибудь. А ты иди и разберись с Марком. У тебя осталось всего семь дней, не успеешь — его душу закрепят за кем-то другим. Сам понимаешь, твой срок в Канцелярии почти на исходе. — Вернусь на Землю — найду тебя и женюсь, — поклялся Мирон, — Ты лучшая, Женя. Спасибо. — Избавь меня от столь сомнительных благодарностей, — притворно скривилась Женя и, посмотрев с какой-то грустью, добавила, — Иди. Если смогу помочь чем-то еще — дай знать. — И меня держи в курсе тоже, — попросил Ваня, — Если окажется, что это Юра напортачил, я с него… Он не договорил, сжал кулак и взмахнул им в воздухе. Мирон слабо улыбнулся на такую готовность наказывать за ошибки, как-то невпопад кивнул и, сделав глубокий вдох, вышел из Секретариата вслед за Сашей со своим чемоданчиком в руке. Было очень и очень тревожно. Пока они шли через всю Небесную Канцелярию к Главным Вратам, ведущим на Землю, Мирон, кое-как собравшись духом, все же решил хотя бы частично выяснить, что же такого произошло. Саша его ни капельки не успокоил. — Да я сам ничего не понял, — кисло ответил он, — Сначала хранитель Марка прибежал, сказал, мол, беда, подопечный в канун Нового Года пьет беспробудно, и как бы швы старые не разошлись. Потом Назаров прибежал, ну такой, щуплый и низкий, Кирилл вроде, и давай мне рассказывать, что он такими темпами в Подземную Канцелярию переведется, сил никаких нет. Они мне оба внятно ничего не объяснили, только попросили тебя привести и второго мастера. Ты же знаешь, я такими вещами не занимаюсь, вам задачи Секретариат раздает, мне вмешиваться нельзя, но как вспомнил, что ты этого Марка трижды зашивал, так сразу тебя искать пошел. Ты ж мальчишку этого чуть ли не с нашего света вытаскивал, вот и я подумал, что лучше сам тебя найду и все расскажу. Мало ли, ошибка какая-то в распределительной системе, а время идёт. — Время идёт, — невпопад бросил вслух Мирон, — Спасибо, Саша. Я буду молиться, чтобы на Земле мы с тобой обязательно встретились и стали друзьями. Саша улыбнулся ему как-то печально (оно и ясно, редко так случалось, что после службы души вновь встречались на Земле), похлопал по плечу и, когда они добрались до Главных Врат, попросил. — Ты только успей, пожалуйста. А дальше мы как-нибудь сами. Мирон, замешкавшись, поскольку не имел никакого морального права давать обещаний, которые не факт, что сдержал бы, все же кивнул, ведь сам искренне хотел успеть, после чего развернулся и, настроившись, шагнул за черту, что отделяла Небесную Канцелярию от Земли. Ему несказанно повезло, ведь очутился он в квартире Марка глубокой ночью, когда тот, даже не укрывшись одеялом и не раздевшись, спал крепким (пьяным) сном. Это было на руку. — Ну давай посмотрим, что тут у нас, — прошептал Мирон, схватившись свободной рукой за стул и подтащив его ближе к кровати. Он поставил на него свой чемоданчик, открыл его, вытащил перчатки, маску и специальный налобный фонарик, натянул их на себя. Рутинные действия помогли немного успокоиться, заземлиться что ли, а потому пальцы, в которых вскоре оказался шприц, не дрожали вовсе, несмотря на то, что было очень и очень нервно. Но нервничать было нельзя, не кстати это было да и делу мешало, а потому Мирон без всяких задних мыслей включил налобный фонарик, поставил Марку укол, чтобы остановить все физиологические процессы в его теле, дождался, пока это подействует, и затем лишь взялся за скальпель, которым и вскрыл грудную клетку, чтобы добраться до сердца. Вообще добраться ему нужно было не до сердца, а до души, но душа у людей была в сердце, просто врачи ее не видели за грудой мышц и сосудов, ведь для них она была прозрачной, как стекло. Для Мирона же дела обстояли иначе — один из самых главных органов был в его глазах не только насосом для крови, но и тем местом, где концентрировалось буквально все. Опыт, сын ошибок горьких, эмоции, чувства, воспоминания, смех, слезы, любовь и боль. Люди ведь часто не понимали, отчего щемило сердце, когда они испытывали нежность или печаль, а Мирон знал, что это ликовала и страдала их душа, и, если поступало такое распоряжение, приходил к ним, чтобы хоть немного помочь. Сейчас он собирался помочь тоже, чего бы ему это не стоило. Открывшаяся взору картина не порадовала — большая рваная рана зияла прямо посередине, а вокруг нее тянулись трещины поменьше, угрожавшие захватить все операционное поле. Мирон невесело присвистнул, поняв вдруг, что ангелы-хранители, кажется, даже немного приуменьшили масштаб проблемы, и, не давая себе зацикливаться на этой мысли, принялся за более тщательный осмотр, чтобы выяснить, не задела ли старые шрамы новая беда. Следы от первых своих стежков он нашел почти сразу, они были левее, ближе к легкому, и легко узнавались среди прочих из-за давности рубцевания. Это случилось двенадцать лет назад, Мирону прилетела задача от Секретариата, он снарядился, как следует, прибыл на Землю и опешил. Ему поручили лечить юнца, совсем ещё ребенка, хотя он ранее с детьми дел вообще никаких за всю свою службу не имел. На то были другие мастера, а Мирон, как правило, работал со взрослыми людьми, однако в тот раз почему-то вышло иначе, и он стал зашивать рану на душе Марка, причитая на тему того, что уж больно глубокая была, зараза. Хотя оно и ясно — папаша нерадивый с бандитами связался, заставил сына с женой покинуть родную страну, увез их на другой конец мира (к сведению — из Хабаровска аж в Лондон), там ещё одного ребенка на свет привел, а потом взял и одним днём семью свою бросил. Просто ушел, будто не существовало для него совести, чести, морали, принципов иответственности, и оставил тех, кого должен был беречь, совершенно одних. Маленький Марк (ему тогда тринадцать было, он чудо, как хорош собой был, славный такой и светлый ещё) на отца своего не просто обиделся, он его такими словами про себя проклинал, что рана от горечи предательства упрямо не хотела сшиваться. Мирон сам чуть благим матом не зашёлся, хотя не положено ему было, и, как ни крути, все прекрасно понимал. Отец и мать — это опора для ребенка на долгие годы, если не на всю земную жизнь, и когда кого-то из них не было или не становилось внезапно, ощущение твердой земли под ногами пропадало в момент. То же случилось с Марком — в чужой недружелюбной стране, оставленный одним из самых важных людей посреди нищеты и нестабильности, он действительно потерял равновесие и покой, не понимая, почему и за что. Мирон не понимал тоже, но он знал — такова была судьба. Конечно, он злился, да и как не злиться, когда происходило подобное, но помимо прочего он, пока восстанавливал из ночи в ночь постоянно расходящиеся швы, надеялся — закалит, а не сломает. Надеялся, что Марк этот урок усвоит правильно, эту боль переживет, а однажды (чем черт не шутит, пока Бог спит?) даже отпустит и простит, но не для отца, а для самого себя, чтобы не тревожить эту рану всякий раз, видя счастливые семьи вокруг. То была их первая встреча. Спустя год все зажило, хоть и остался на том месте уродливый шрам, Мирон ещё какое-то время приглядывал за Марком (уж больно жаль было мальчишку, да и ничего грешного в обычном наблюдении не было), а затем потерялся в веренице иных забот. Их у душевных дел мастеров всегда хватало, потому их развело на долгие годы, и в следующий раз они столкнулись вновь лишь спустя пять лет. Вспомнив об этом, Мирон переместил взгляд выше, ближе к аорте и, слегка придавив пальцем края свежей раны, с облегчением выдохнул, заметив, что и этот шрам не пострадал. Его Марк себе заработал в восемнадцать — нищета довела, а царящая вокруг преступность лишь подлила масла в огонь, и он оказался в наркотрафике не только в качестве того, кто продавал, но и в качестве того, кто употреблял. Когда Мирону пришло задание, он, честное слово, чуть не разрыдался от увиденного, ведь огромная дыра не разошлась во все стороны по той простой причине, что ее удерживала по краям любовь к семье и друзьям. Вот так неочевидно — в дела грешные Марк оказался втянут, не потому что искал лёгкие пути, а потому что пытался помочь родным, и единственным, что держало его на плаву, было чувство человека, несмотря на то, что с каждым днём он себя им ощущал все меньше. Это восхитило Мирона — он много чего видел за десятилетия, проведённые в Небесной Канцелярии, но чтобы кто-то так искренне ненавидел себя за попытку помочь и при том осознавал весь ужас своих поступков… Такое, наверное, было впервые, и это не могло не удивлять его. Он, пока снова продевал нить в иглу, шил, проверял, насколько глубоко ушла эта боль, не прекращал думать, когда ж судьба Марка станет к нему благосклонна. Ему и так досталось с лихвой, а жизнь ведь только началась, потому страшно было представить, что его подстерегало дальше, раз уж за каких-то восемнадцать лет его дважды пришлось лечить. Эту рану, кстати говоря, долго наблюдать, к счастью, не пришлось. Года не прошло, Марк сам сбежал от этого ужаса и, достойно перенеся все физические недуги, вернулся к относительно нормальной жизни, учебе и, что не менее важно, к музыке. Он снова начал творить, а не уничтожать, начал созидать, создавать, дышать без прежней боли, и Мирон, не просто дав втык, а буквально устроив взбучку его ангелу-хранителю, сам себе сказал, что отныне всегда будет приглядывать. Хотя бы со стороны, лезть ему было нельзя (впрочем, как и устраивать взбучки, но иногда того требовала ситуация), однако просто смотреть ему никто не мог запретить, и потому он смотрел, иногда грешным делом думая, а не добраться ли до самого Господа Бога, чтобы убедить его прекратить проверять мальчишку на прочность. То ли к счастью, то ли к сожалению, до создателя своего Мирон не дошел, но поблизости остался и, не хуже любого ангела-хранителя, радовался победам и успехам Марка, печалился из-за его неудач и ошибок и (что было строжайшим секретом!) молился за него особенно холодными и долгими ночами. Время шло, менялся мир, происходили новые события. Марк жил, работал, взрослел, помогал семье, заводил друзей, писал свою музыку, мечтал, смеялся и, увы, никак не находил свою любовь. Всё не то, все не те, не везло ему никак, Мирон ходил к купидонам, но те лишь пожимали плечами, мол, по судьбе вот так. Это злило — какая, черт возьми, судьба, если она без любви? И то ли работали ранее одни мазилы, то ли правда Бог (и снова — не упоминать всуе) готовил для Марка что-то лучшее, дела на этом фронте у него ну совсем не клеились, чему Мирон немного, да расстраивался. А потом без предупреждения войны любовь грянула и, разумеется, разорвала Марка на куски. Так случилась их третья встреча. Мирон тяжело сглотнул, догадавшись вдруг, что он сейчас увидит, подобрался почти к самому центру сердца и поджал губы в знак немой досады. Старая рана частично затрещала по шву. Его Мирон накладывал особенно бережно — ладно отец, ладно наркотики эти проклятые, но похоронить свою любовь… О, знал бы кто, как у него дрожали руки, когда он из ночи в ночь шил и шил, задыхаясь от чужой боли, и молился до беспамятства, лишь бы сработало и на этот раз, да никто бы не поверил, что с ним могло такое быть, а оно было. Потому что в этот раз это была не рана, это был целый кратер в груди, ведь Марка не пронзило — у него выдрали кусок его души с плотью, и как эту потерю восполнить, Мирон лично не представлял, несмотря на то, что на тот момент мастером служил уже девяносто с лишним лет. Беда, кстати, пришла не сразу. Вернее, сначала никакой беды не было, был триумф, ведь Мирону спустя целых два года ожидания Ваня по секрету рассказал, что на Марка есть задание для купидона. Это было невероятным счастьем — отмучился, голубчик, отстрадал свое сполна, заслужил таки! Конечно, не так скоро, как хотелось бы, но все же светила ему любовь, большая, чистая и искренняя, какую он искал, сам того не ведая. Мирон вот тогда как раз и увидел впервые, как стрела пронзила два сердца: Юлия, тот самый купидон, кому поручено было выполнить задачу, прицелилась и на какой-то шумной вечеринке сделала свое дело. Это было очень красиво — скрытая от людских глаз, душа Марка засветилась, он сам будто воспрянул духом и поцеловал свою избранницу Марту прямо на танцполе, будто осознав, наконец, куда и к кому он так долго шел. Мирон был готов поклясться, что ничего прекраснее за целый век, чем вот это возникновение самого настоящего чувства, он в своей жизни не видел. А ещё он был готов поклясться, что ничего ужаснее той раны на сердце Марка, он не видел тоже. Та появилась спустя год — Марту (чтоб пусто было абсолютно всем в Небесной Канцелярии и даже Господу Богу, и имя его называлось всуе, ну в самом то деле!), такую юную, красивую, светлую и дивную, за какой-то смехотворный срок забрала болезнь. Четыре месяца, не больше, понадобилось недугу, чтобы сделать её фактически прозрачной и обескровленной, по истечению которых она умерла, прикованная к постели. И все эти четыре месяца Марк носился, словно сумасшедший, работал на двух работах, искал деньги, врачей, помощь, оставшееся время проводил у кровати Марты, а в те редкие часы, когда не засыпал обессиленный и не караулил свою любовь, молился, будто в бреду умоляя об одном. «Пусть она выздоровеет». Мирон видел все все сам, обещал же себе приглядывать, и едва ли верил в то, что все закончится вот так. Он сдуру полез выяснять, каков будет итог, хотя раньше никогда себе не позволял подобного, мудро, как он думал, считая, что не надо ему знать, а когда увидел, что именно положено по судьбе, чуть не разнёс всю Небесную Канцелярию. Он обивал пороги Секретариата, донимал Сашу и Женю, даже на полном серьёзе клялся добраться до Господа Бога и требовал изменить ход событий, но все они, как один, говорили ему истину — чему бывать, того не миновать. И миновать правда не вышло. Марта ушла в первый весенний день, бесшумно и незаметно, просто уснула, а утром Марк приехал с ночной смены и нашел ее холодное тело. Дальше все было, словно в тумане — похороны, много слез, много алкоголя и горьких слов, скорбь и оглушительная боль. Именно ее Мирон и увидел, когда впервые пришел чинить снова эту натерпевшуюся ужаса душу, и впервые тогда же задумался, что отец их Господь Бог был поистине жесток в своем стремлении сделать детей своих сильнее. Раньше никогда его решения и уроки вопросов и сомнений не вызывали, но именно в ту ночь, когда Мирон никак не мог сделать хотя бы один шов, вдруг появилась мысль, а не было ли все это слишком сурово. Он своим умозаключениям даже испугался на мгновение, за такое и разжаловать могли, и в Подземную Канцелярию отправить, но затем вспомнил, что вера могла пошатнуться, главное, чтобы не исчезла, и немного успокоился. Совсем чуть-чуть — огромная рана его все ещё страшно тревожила, и Мирон искренне боялся, что никаких сил ни его, ни других мастеров не хватит, чтобы исцелить ее. На то, чтобы самый большой и уродливый шрам все же зарубцевался, у него ушло почти три года. За эти три года Марк изменился ощутимо. Он повзрослел окончательно, стал снова создавать музыку, вернулся в родную страну, обосновался в Петербурге, туда же утянул близких друзей и принялся строить карьеру. Галопом по Европам — он писал и писал, выпускал песни, работал день и ночь, трудился в поте лица, плохо и мало спал, прогрызал себе путь к славе и больше не молился. Вообще никогда, с его губ не слетело ни одной мантры, даже мимолётной и необдуманной, ведь не было более для него Бога, как не было веры в помощь небесную. Мирона, собравшего его душу по кускам да осколкам, отречение это не обидело — он все ещё прекрасно все понимал, а потому не осуждал Марка за то, что тот более не надеялся ни на кого, кроме самого себя. А ещё не осуждал за то, что он запер в себе абсолютно все чувства, ведь знал — после такой страшной боли славно было бы хотя бы научиться заново дышать, не говоря уже о том, чтобы опять любить. Но по судьбе, по судьбе то было положено, хоть ты тресни, а потому вскоре Ваня снова пришел к Мирону и рассказал ему, что Юре пришло задание соединить сердце Марка с другим сердцем, и крайний срок уже был назначен. Мирон, признаться честно, чуть истерическим смехом не захлебнулся. Он уже сам не знал, чего вообще ожидать и во что верить, а потому боялся даже думать, что же будет с Марком дальше. За Юрой следом посмотреть, как будет на этот раз, он не увязался. Просто не смог, ему не хотелось видеть, чтобы потом, если вдруг снова грянут беда и боль, не вспоминать в деталях момент, когда ещё все можно было предотвратить, из-за чего он не спустился на Землю, хотя и Ваня, и Женя, и Илья с Сашей повторяли ему, что он ещё пожалеет о своем решении. Мирон с ними соглашался — да, пожалеет. Однако это на его взгляд всё ещё было лучше, чем потом горевать о том, что мог бы и вмешаться в естественный ход вещей, лишь бы уберечь от страданий, а потому он был готов отказаться от роли свидетеля счастливого мгновения, ведь был отчего-то уверен — свидетелем несчастного он станет ещё точно. И сейчас, глядя на зияющую дыру в душе, понимал — был прав. Как никогда за почти целый век своей службы. Дабы не терять времени, которого и так ушло немало на изучение старых шрамов, Мирон достал из чемоданчика иглу и, нависнув над своим богатым арсеналом, задумался, какими нитями сшивать все сейчас. В первую очередь он, разумеется, взял веру, ведь без веры было никак, затем, ещё немного поразмыслив, добавил к ней утешение и, уже было собираясь схватиться за смирение, сам себя остановил. Он ведь не знал до сих пор, что произошло, и если бы заставил Марка смириться со случившимся, мог невольно отнять у него шанс на примирение, чего делать было никак нельзя. Мирон пока ещё не был в курсе, что ж пошло не по плану, и потому лишь решил для начала обойтись двумя нитями, а уже потом, как в процессе выяснит все детали, докинуть к ним третью, которая должна была вжиться в душу Марка навсегда. Навсегда — это очень долго, Мирон знал, из-за чего не спешил предпринимать совершенно точно необратимые действия. Он, подготовив все необходимое, наклонился снова к Марку, осмотрел ещё раз рану и, собравшись духом, попробовал сделать первый стежок. Шло тяжело — боль была не смертельная, но монолитная, крепкая, ледяная, из-за чего работать приходилось медленно. Детали происшедшего раскрываться же никак не хотели, Мирон все пытался осторожно добраться до них, однако, не справившись методами сложными, плюнул и, щёлкнув пальцами, потерял физическую свою оболочку, бессмертным призраком вселившись в душу Марка. Переместило его все в эту же квартиру, но уже на кухню и на несколько дней ранее. — Ну вот че ты хочешь от меня? — скорее устало, чем недовольно спросил Марк, швырнув кружку с кофе на столешницу возле раковины так, что та чудом, наверное, не разбилась, — Чего тебе не хватает, блять? Мирон с опаской покосился на него, затем, невзирая на то, что находился в воспоминании, а не в реальности, прижался лопатками к стене у двери и уже оттуда заметил Назара, что, сложив руки на груди и оперевшись поясницей о край круглого стола, раздражённо пожал плечами. — Я уже много раз тебе говорил, чё мне надо, — заявил он, — Но какой в этом толк, если ниче не меняется? Я не могу постоянно тащить все в одну калитку, я же тоже человек, сука. Каждый раз, когда я прошу тебя банально, блять, проявить хоть какие-то чувства, ты сразу закрываешься и уходишь в оборону. Мне иногда кажется, что я тебе нахуй не сдался и ты со мной тупо по приколу. — По приколу? — возмутился Марк, посмотрев на Назара совсем уж недобро, — Ты совсем что ли ебу дал? По-твоему, я такой человек, который начинает отношения шутки ради? Ты себя ваще слышишь? Назар поморщился, словно понял, что сказал он это зря, а если и не зря, то в неправильной форме, потёр пальцами переносицу (Мирон даже представил на секунду, как у него гудела голова, и мог с лёгкостью воскресить это ощущение, хоть и тела у него все ещё было) и, тяжело вздохнув, вновь подал голос. — Я не это имел в виду, — сказал он, — Просто эта твоя привычка уходить в себя… Я когда с тура вернулся, три раза предлагал тебе приехать, а ты по итогу все равно слился, хотя сам говорил мне, что ждёшь в Питере. Если бы я сам к тебе не пригнал, то чё тогда? Мы бы ваще не пересеклись даже, получается? — Я уже объяснял тебе, почему не приехал, — процедил сквозь зубы Марк, — Ты из тура вернулся, устал, расслабиться хотел. А у меня тут свои заебы были, я их решал и хотел просто дать тебе спокойно отдохнуть. — В этом и дело, Марк, — вздохнул Назар, качнув головой, — У тебя были проблемы, а ты опять мне ниче про них не рассказал. Если бы я сам не спросил, ты так бы и молчал, а я бы ходил и думал, чё не так. Плюс я же сам тебя позвал. Зачем ты решил за меня, как мне будет лучше? Ты, блять, не допускал мысли, что я соскучился и хотел просто провести время вместе? — Я просто не хотел грузить тебя после тура, — дёрнул плечами Марк, — Нахуй оно тебе нужно было в таком состоянии? Рассказал бы потом, как порешал все, а так у тебя было время хотя б немного прийти в себя. По себе уж знаю, как такие разъезды изматывают. После них ниче не хочется, кроме нормального отдыха. — И вот снова ты решаешь за меня, чё я хочу, а чё нет, — как-то невесело усмехнулся Назар, — Мне на этот отдых, как ты говоришь, вообще поебать, если у тебя проблемы. Мы почти три месяца не виделись, я соскучился, приехал, зову тебя встретиться, а ты даёшь заднюю и постоянно прикрываешься каким-то делами. И мало того, что даже не предлагаешь увидеться, ещё и пиздишь безбожно. Разве это нормально? Не упоминай в таком контексте всуе, захотелось было осечь его Мирону, но он вовремя осознал, что все ещё находился в чужом воспоминании, и, посмотрев на по-странному уставшего Марка, понял, в чем была беда. Итога вот этого разговора он все ещё не знал, но уже догадался — дело было в словах. Не в тех, что были сказаны, а в тех, которые Марк не озвучивал, чем делал Назару больно. А ещё молчанием, побегами, сокрытием правды (не той, что касалась прошлого, это он как раз рассказал сразу, в самом начале, Мирон убедился лично) и эмоциональной отчужденностью, как следствием большого и страшного горя. Марк любил, правда любил, Юра не зря старался, но очень… По-своему. И оберегал от того, от чего оберегать не имело смысла, и врал, чтобы не волновать, и в целом всё ещё боялся, ведь не был в курсе, что это ему дано по судьбе. Что у него не отнимут снова, вероломно и внезапно, только если он своими руками все не порушит от страха. А страх в нем был и рвался наружу. — Я вообще-то делал это для тебя, — выделив интонацией последнее слово, сказал он, — Чтобы тебя не грузить своими заебами. А ты мне ща предъявляешь, что не уверен, нужны ли мне эти отношения. Несостыковка какая-то выходит, не? — А я просил делать такое для меня? — следом вышел из себя Назар, — Я просил пиздеть мне? Ты не думал, что мне важно знать, чё у тебя происходит? Не думал, что я волнуюсь, когда ты молчишь и сливаешься вместо того, чтобы встретиться и все обсудить? — Ну мы же встретились в итоге, — не сдавался Марк, — И я все тебе рассказал, просто чуть позже. В чем сейчас проблема то? — Да в том, что я уже начинаю реально сомневаться, доверяешь ли ты мне хоть немного и нужен ли я тебе вообще. — С чего ты взял, что ты мне не нужен? — А как я должен это понять, если ты, блять, ведёшь себя так, будто я тебе нахуй не сдался? — обречённо спросил Назар, — От тебя же хуй ласкового слова дождешься, каждый раз вытягивать приходится. А я живой человек, я музыкант, мне важны слова. И я заебался уже хуячить в одни ворота и думать, точно ли у нас все нормально. — А, то есть того, что я делаю, тебе недостаточно? — не скрывая злой иронии в голосе, спросил Марк, и принялся загибать пальцы, — Я, значит, в три часа ночи тебя в больницу с вывихом вез, всех своих корешей в Лондоне на уши поставил, чтобы они тебе нашли тот самый плеер, который ты хотел, концерт свой перенес, чтобы с тобой на похороны дедушки поехать, хотя мы тогда даже не встречались, альбом свой сдвинул, чтобы наш совместный вперёд дропнуть, а тебе все это время нужны были слова. Заебись, чё. Буду знать, что для тебя языком трепать важнее, чем поступки. — А ты на меня не навешивай тут! — рявкнул Назар. За живое его что-то задело, но что именно, Мирон пока не понимал, — Я тебе тыщу раз говорил, что ты не должен был, и всегда благодарил тебя за поддержку. И я, если забыл, тоже не страдал хуйней, а помогал, как мог. Но мне, знаешь ли, помимо этого хватало ума ещё и говорить тебе, что я к тебе испытываю, потому что мне не стрёмно озвучивать вслух свои чувства. — Да какая нахуй разница? Ты же и так знаешь, что я к тебе чувствую. — Большая, Марк. Поступки — это круто, но я устал уже ждать, когда ты, наконец, перестанешь молчать и начнёшь говорить со мной. — Я говорю с тобой, — заупрямился Марк, — Вот прямо сейчас говорю и не понимаю, какого хуя ты закатил истерику на пустом месте. Чё, встретил опять случайно бывшую и захотел к сладким речам, пиздливым устам? — А знаешь, лучше бы и встретил, — выплюнул Назар, подавшись вперёд, — Она, в отличии от тебя, хотя бы не стремалась говорить, что любит меня, и не закрывалась в себе из-за того, что ссала жить настоящим из-за прошлого! — Ой, бли-и-ин, — протянул Мирон, аж прикрыв лицо руками, — Назар, Назар, ну за словами же следить надо! Он не отнял ладони, просто не смог, вместо этого раздвинул пальцы и сквозь них посмотрел на Марка. Тот стоял с нечитаемым выражением лица, бледный и будто каменный, сжимал кулаки и губы, не моргал и смотрел на Назара с примесью удивления, неверия и боли. Несколько секунд прошли в гробовом молчании, а потом Назар опомнился, но было уже поздно. — Я не это… — Нет, ты именно это имел в виду, — перебил его Марк, — И теперь я тебя прекрасно понял. Кажется, нам реально не по пути дальше. — Но я правда не это хотел сказать, — запротестовал Назар, — Дослушай меня хотя бы сейчас. — Не стоит. Выход найдешь сам. Марк прошел мимо, покинул кухню и, судя по звукам, направился в спальню. Оставшийся у стола Назар запустил обе руки в свои волосы, потянул их силой, будто пытаясь так вытащить наружу мозги и убедиться, что они у него были, тряхнул головой, посмотрел в одну точку и застыл. Мирон уже было подумал, что все, пора и ему возвращаться, но Назар внезапно сорвался со своего места, чуть не сшиб стул и рванул к Марку. Мирон, разумеется, бесшумно поплелся следом. — Я спизданул лишнего, и мне очень жаль, — объявил Назар, войдя в спальню, где Марк, стоя у окна, набирал кому-то сообщение на телефоне, — Но я сказал, не подумав, потому что был на эмоциях. Я ценю все, что ты делал и делаешь для меня, и понимаю, что твой бэкграунд — это нихуя не сахарная история, но и ты пойми меня правильно. Я не хочу и дальше вытягивать из тебя слова щипцами и ждать, пока ты хотя бы раз скажешь мне, что я тебе по-настоящему нужен. Я просто хочу, чтобы между нами было все честно и прозрачно, даже если иногда будет трудно. — Я не обижаюсь, — как-то туманно ответил Марк, все продолжая кому-то писать, — Но я не могу дать тебе того, что ты просишь. Сам знаешь, у меня был не самый простой опыт, так что как могу, так и строю отношения. Если тебя это не устраивает, давай просто закончим все сейчас. — Да не хочу я ничего заканчивать. Я просто прошу разговаривать со мной, а не сбегать каждый раз, когда у тебя опять начинается какой-то пиздец в голове. — Я и не сбегал. Я просто пытался беречь тебя. — Меня не надо беречь, — сделав шаг в сторону окна, напомнил Назар. Мирон незаметно шмыгнул следом и встал у шкафа, ожидая развязки, — Я ж не маленький и понимаю, что в жизни иногда происходит всякая залупа. Я просто прошу тебя не закрываться, потому что каждый раз, когда ты отдаляешься, мне становится не очень заебись, и я волнуюсь за тебя. И я в курсе, что у тебя был не самый простой опыт, но я принимаю тебя с ним, просто потому что ты мне дорог. Все, что мне нужно, это чтобы ты хотя бы иногда говорил, что ты чувствуешь и не сбегал от меня. Понимаешь? — Понимаю, — кивнул Марк, все же вскинув голову, когда Назар встал напротив, — Но я правда так не могу. Я стараюсь, честно, но, как видишь, у меня не особо получается. Поэтому я не буду держать тебя. Тебе некомфортно вот так, я по-другому не умею, а значит, лучшим решением будет поставить точку сейчас. Останемся корешами, раз уж отношения у нас не клеятся. Мирон кое-как сдержал порыв подойти и дать Марку втык, от волнения прикусил нижнюю губу и уставился на Назара напряжённым взглядом. Что сделает, что предпримет дальше? Уйдет, раз уж даже гонят, или останется, потому что любит? Назар его удивил. — Корешами мы с тобой уже точно не будем, — качнул он головой, взяв Марка за свободную руку, — Но и это дерьмо мы тоже переживём, если оба постараемся, потому что… Потому что ты дорог для меня, и… Я тебя люблю. От прозвучавшего признания Мирон замер, Марк замер тоже. Кажется, это было впервые, чтобы именно такими словами, от того момент показался до жути трепетным и личным, а ещё он должен был, нет, обязан был сделать так, чтобы ледянки оттаяли, но вместо этого треснул, как треснуло лицо Назара, когда Марк, прочистив горло, сдержанно ответил. — Ты мне тоже дорог. — Вот как, — хмыкнул Назар, сделав шаг назад, — Я тебя понял. — Ты же знаешь, — начал было Марк, но его перебили. — Знаю. И не осуждаю. Но я устал ждать, когда же ты, наконец, перестанешь бояться прошлого и начнёшь видеть, что у тебя есть настоящее. Вот сейчас, сейчас Марку следовало предпринять хоть что-то, сказать, признаться, ведь любил же, зараза, любил, что есть мочи, но он промолчал, отвел взгляд в сторону и, открыв было рот, закрыл его обратно. Назар, постояв ещё совсем немного, горько усмехнулся, развернулся и вышел из спальни. Спустя ещё пару минут хлопнула входная дверь. Мирон вздрогнул от этого звука, посмотрел на Марка. Тот неподъемным грузом опустился на кровать, бросил телефон в сторону, упёрся локтями о колени, схватился за голову и всхлипнул. Больше находиться здесь было невозможно. Именно поэтому Мирон щелкнул пальцами и вернулся в день текущий, в котором он стоял над душой Марка с иглой в руках и хотел ни то придушить, поганца такого, ни то обнять и скрыть от всей боли, что была вокруг и жила внутри него, отнимая свет, веру и надежду. Выхода будто не было. Но мысли такие надо было гнать прочь, и Мирон прогнал тоже. Вместо того, чтобы сетовать и ругаться на всех и все, он развернулся к своему чемоданчику и снова навис над своим арсеналом, панически думая, какая нить должна была стать третьей. Что помогло бы сейчас: принятие, смирение, терпение? Может, равнодушие или гармония? А вдруг смелость? А, может, ничего? Мирон не знал. Он правда впервые за целый век не знал, чем помочь и как исцелить рану, а потому, решив, что раз уж пока ещё у него было время, чтобы сделать хоть что-то, остановился, как и ранее, на двух уже подготовленных нитях, вернулся к Марку и принялся шить. Мольбами, молитвами, усилиями да стараниями, шов за швом, но он все же соединял края раны, стараясь действовать как можно аккуратнее. Он колол себе пальцы, шипел, морщился, однако не останавливался ни на секунду и продолжал свое дело, мучительно размышляя, как же наставить Марка на путь истинный. И ведь нужно было не заставить его полюбить, он уже любил, нужно было заставить его не бояться, а как именно, Мирон ума приложить не мог. Ну не существовало нитей таких, что избавили бы его от страха, лекарств и слов — тоже, а потому необходим был иной метод, который привел бы все в равновесие. Нужен то нужен, но какой, упрямо спрашивал внутренний голос и не давал ответа. Закончил Мирон поздно, уж больно большой была рана, заодно подшил ту, старую, чтобы не мучила, и, внимательно осмотрев результат своей работы, тяжело вздохнул. Разойдется же все равно, да куда деваться, он тут явно пригодится ещё не раз. Заметив ещё один какой-то синяк сбоку, Мирон, оглянувшись, будто его кто мог поймать с поличным, надавил на него пальцем и поморщился, когда в голову ворвался ворох тревожных (Марковых) мыслей. «Мама ногу сломала, когда спускалась по лестнице, теперь в гипсе, и как она справляться будет с Даней одна, лететь что ли в Лондон, но в январе концерты, вдруг вернуться не получится, вдруг билетов не будет, отменять что ли, хотя, с другой стороны, а мама там как, не бросать же ее, вроде просила не приезжать, но неправильно как-то, и…» Мирон тут же отнял палец и тряхнул головой. Ну и паранойя, ужас прямо-таки! Нет, оставлять это так было нельзя, потому он снова нырнул в свой чемоданчик, достал лёд и приложил к синяку. «Хотя, перелом несложный, заживёт быстро, даже в больнице не стали держать, и она уже вроде научилась ходить на костылях, Даня взрослый, тоже помогает ей, и родители Маши заезжают, одна не останется, а после концертов в феврале уже можно будет приехать на месяц хотя бы» Довольно хмыкнув, Мирон убрал лёд обратно, ещё раз скрупулёзно изучил взглядом израненную и зашитую душу, с особой осторожностью вернул на место кости, мышцы и кожу, сделал ещё один укол, но уже для того, чтобы возобновить все процессы в теле, а когда Марк задышал во сне, закрыл свой чемоданчик, поставил стул туда, где взял, и щёлкнул пальцами, поняв вдруг, что ему нужно было сделать кое-что ещё. Но он, увы, опоздал, ведь над спящим на диване в студии Назаром уже трудился никто иной, как Витя. — Не положено тебе сюда, Мирон, — не поворачивая головы, сказал он, — Сам же знаешь: на кого пришла задача, тот и делает. — Да я не за этим, — махнул рукой Мирон, подойдя ближе, — Просто хотел посмотреть, чего тут с ним. — Ну смотри, раз уж пришел. Витя, не отвлекаясь от своего занятия, даже головы в его сторону не повернул и продолжил шить. Мастером он был хорошим, в Небесной Канцелярии числился тоже давно и через месяц должен был вернуться на Землю, поскольку с честью и достоинством отслужил свой век. Он с Мироном его, считай, бок о бок прошел — они на пару починили столько душ, что ни в один отчёт такие цифры не вместились бы, и оба теперь уже готовились к новой жизни, что им обоим предстояла вот-вот. В это все ещё слабо верилось. Но сейчас о своем освобождении Мирон не думал, он думал о том, как жаль, что именно Витя занимался душой Назара, ведь будь это кто помоложе или даже какой подмастерье, то было бы легче задавить авторитетом и немного, да вмешаться. С Витей же такого счастья не светило — он матёрый был, опытный, сам знал, как надо, и в свою работу лезть не позволял вообще никому, поскольку хорошо знал правила и строго следовал им почти всегда. Это, конечно, было совсем не на руку. — Думаешь громко, — хмыкнул Витя, вновь сделав ещё один шов, — Имей в виду — нос твой шикарный сюда совать не дам. Но посмотреть и спросить можешь. — Да знаю, знаю, — кивнул Мирон, переступив с ноги на ногу, — Позволишь? Витя все же двинулся в сторону, дав встать рядом, Мирон сделал к нему шаг, кинул взгляд на операционное поле и невесело усмехнулся. Рана на душе Назара была не меньше, чем та, что красовалась у Марка, и старых шрамов, благо, не задетых новой болью, тоже хватало. Откуда они взялись и что послужило причиной, Мирон примерно знал (все же сунулся выяснять после того, как Юра выполнил свое задание), но легче от этого ему не становилось, ведь ещё один очень важный вопрос колол ему язык, не давая покоя. Витя, сама проницательность, сдвинул его в сторону, снова принявшись шить, и сам дал ответ. — Вера и утешение, — объявил он, не поднимая головы, — Смирение брать не стал. Рано ещё. — Спасибо, — отозвался Мирон вполголоса, успокоенный услышанным. И впрямь не время ещё было, — А что третье? Витя ничего ему не ответил. Он, сделав последний шов, закрепил его, перерезал нить, убрал свои инструменты в чемоданчик, собрал грудную клетку Назара обратно, поставил ему укол и, выпрямившись, пожал плечами. — А тебе зачем? — Как зачем? — удивился Мирон, — От этого же зависеть будет, что Назар сделает дальше. Либо смирится и дальше сам пойдет, либо попытается ещё что-то починить. Ты разве сам не понимаешь? — Мирон, Мирон, — покачал головой Витя, взяв свой чемоданчик в руки, — Вроде столько лет служишь, а так и не понял — чем бы ты душу человеческую не исцелял, он в первую очередь так поступает, как сам хочет. Воля его сильнее всего, помнишь? — Помню, конечно. Но ведь и мы свою работу не зря делаем. — Конечно, не зря. Но мы всего лишь помогаем людям пережить их испытания, а вот как им дальше быть, это они решают всегда сами. Договорив, Витя ещё раз посмотрел на спящего (и тоже пьяного) Назара, развернулся, чтобы уйти, но внезапно остановился, опустил одну ладонь на плечо Мирона и улыбнулся. — Нет третьей нити, — сообщил он, как-то странно сверкнув глазами, — Ничего я больше не вшил, кроме веры и утешения. Так что, друг мой дорогой, поторопись. У тебя всего неделя осталась, если успеешь — пусть снова пути их сойдутся, но если нет — не серчай. Я вернусь и смирения ему дам, чтобы не мучился больше. Договорились? — Договорились, — кивнул Мирон, — Спасибо тебе, Витя. Буду на Земле — найду тебя и отплачу той же монетой. Витя хмыкнул, ровно как и Саша зная, что не будет такого, ещё раз хлопнул его по плечу и, щёлкнув пальцами, исчез. Когда в студии не осталось никого, кроме спящего Назара и Мирона, последний, подойдя к окну, выглянул в него, рассмотрел внимательно ночную улицу и, прикрыв глаза, решил — чего бы не стоило ему это, а сделает все, лишь бы эти два живых, искренних и таких беззащитных человека не потеряли друг друга, раз уж судьба дала им шанс пройти этот путь вместе. Любой ценой. А если понадобится — даже ценой своей души, которой не грех было пожертвовать во имя любви.