Предположение

      Отходить несколько лет после внезапного расставания годами, чтобы за одно мгновение вернуться в прошлое состояние, – это сильно. Это несправедливо. Это ранит. Это не убивает, но и не делает его сильнее.       В ушах стоял шум, писк и треск, будто голова Юнги была телевизором, по которому со всей силы ударили кулаком, когда он, развернувшись, пошёл обратно к Чимину возле входа на площадь. Чонгук остался позади, но не в прошлой жизни, как хотелось бы, а там, на тротуаре. И прозябшая, дрожащая от волнения фигурка Чонгука продолжала уменьшаться, пространство за спиной Юнги всасывало его. Ноги совсем не несли в сторону Чимина, ноги никуда не хотели идти, ноги хотели, чтобы Юнги исчез, скрылся хоть где-нибудь, потому что его раздражало всё: и люди, и свет, и гвалт, и смех, и машины, и украшения. Чего ему стоило вытолкнуть, вытянуть из себя, как проволоку из желудка, наружу этот безразличный тон, с которым он говорил с Чонгуком. Ничего он не забыл, но и сам не знал, чего хотел в этот момент. Сбежать, наверное, хотелось сильнее всего, но куда бы Юнги ни пошёл, он всегда брал свои мысли и воспоминания с собой. А от этого спасает только лоботомия.       Никуда не сбежать от воспоминаний, это невозможно, Юнги будет пытаться уйти, сбежать без указателей, но весь маршрут – это замкнутый круг, и вот он снова возвращается к себе, к человеку, который всё помнит и ничего не забыл, к человеку, который помнит, что, как только Чонгук ушёл от него, он сразу же начал сдирать на квартире старые обои, на которых Чонгук карандашом оставил десятки строчек и цитат. Эти обои были для Чонгука чем-то вроде стеной утешений: когда он не мог морально выдерживать то, что копилось у него внутри, он выражал это словами на обоях. В планах у них был ремонт, но потом случилось катастрофа, из которой Юнги, обугленного и помятого, выбросили на асфальт. И в этот день, на новогодней площади, Чонгук влетел в его жизнь, и не как крохотный камушек в стекло окна, а как кирпич.       Юнги встретил Чимина с крайне озадаченным выражением лица, которое ещё долго не мог снять с себя, и какое-то время он отнекивался, а потом просто рассказал:       — Встретил человека из прошлого.       — Путешественник из прошлого? — Чимин рассмеялся, прикрывая рот бежевой варежкой.       Юнги ничего не ответил. Сил всё ещё не было. Он выдержал только полчаса, а потом извинился и сказал, что устал и что ему нужно отдохнуть. Чимин не дурак, он всё понял, он был робким и вежливым, но чутким человеком, который сказал, что всё хорошо. Он понимал, что Юнги нужно было время, он слышал о его прошлых отношениях от Намджуна. Всё в порядке, Чимин и сам до конца в себе не разобрался.       — Хуёво, хуёво, хуёво, хуёво, хуёво! — протараторил Юнги на вопрос Намджуна: «Как твои дела?» — Это просто пиздец. Ты не представляешь, в какой жопе я сейчас морально нахожусь! Как только!.. Да как это?! Нет, это что за пиздец? То есть я удаляю все переписки, вообще нахрен сношу телефон, заканчиваю ремонт и избавляюсь от всех его вещей, чтобы он спустя несколько лет вот так наткнулся на меня?! Мы годами друг с другом не сталкивались, да даже тележками в магазине, и вот именно сейчас, когда я познакомился с Чимином и позволил себе сблизиться с другим человеком, ему надо было свалиться на меня!       — Что ты имеешь в виду? — с подозрением протянул Намджун, падая на кровать Юнги.       Он помнил, в каком состоянии был Юнги, когда они расставались, и своими методами поддерживал его, стараясь особо не вникать во все подробности их отношений, потому что понимал, что в какой-то момент устанет от этого. На удивление, Юнги взял себя в руки относительно быстро, но что происходило вне их встреч, Намджун уже не знал, да и не пытался это выяснить: на вид Юнги держался достойно, и этого было достаточно. У Намджуна у самого были проблемы в отношениях с девушкой: она уже хотела свадьбу, но его что-то отталкивало, что-то не давало ему покоя.       — Что я имею в виду? — в замешательстве переспросил Юнги, разводя руками. — КАКОГО ХРЕНА?! Вот, что я имею в виду.       — Я к тому... — Намджун лёг спиной на кровать и раскинул руки в стороны, глядя на потолок. — Забей на него хуй, чего ты так нервничаешь? Столкнулись и столкнулись. Или ты что, хочешь вернуть отношения с ним?       — Иди нахуй, Намджун.       — А чё я такого сказал? — он ухмыльнулся, потому что знал Юнги как облупленного: они знакомы со времён армии, вместе работали в одном ресторане, но даже после того, как их пути разошлись, продолжали дружить. Слишком много лет они общались и уже выучили друг друга наизусть.       — Хуйню несёшь, — Юнги раздражённо тёр переносицу, закрыв глаза. — Блять, я не для того забывал его всё это время, чтобы наступать на одни и те же грабли.       Ухмылка Намджуна стала более выраженной, но он решил промолчать.       — А что у вас с Чимином? Я был уверен, что вы быстро сойдётесь после того, как я познакомил вас.       — Я хочу узнать его хорошенько, ты ведь знаешь: у меня не самый удачный опыт в отношениях в принципе. Да и он не выглядит как человек, которому уже не терпится закрутить роман.       — Да, в этом плане Чимин нерасторопный.       — Предусмотрительный.       — Как хочешь называй, но это факт, он и в самом деле не торопится запрыгнуть в омут чувств. Вы пойдёте еще раз на встречу? — Намджун тактично называл их свидания «встречами», потому что это слово смущало и Чимина, и Юнги, словно они были самыми неуверенными в себе людьми, у которых никогда не было ни отношений, ни интима.       — Да. Конечно. Скоро вот на каток идём вдвоём, сто лет на нём не был.       — О как, мазь для коленей прикупи…       — Мы с ним каждый день почти переписываемся, знаешь, и...       На этих словах Юнги замолчал, с головой погружаясь в этот проклятый, ещё не остывший час, когда он столкнулся с Чонгуком. Он пытался от него сбежать, но его догнали – и Чонгук, и воспоминания, а всё потому, что Юнги затормозил, остановился, попал в капкан. И что он пытался там сказать? Просил прощения? Да кому они сдались, эти извинения...       Юнги вспомнил себя в тот день, сидящего на стуле в середине комнаты, из которой Чонгук постепенно забирал свои вещи, стараясь не видеться с ним. Руки опущены, зажаты между коленей. К нему только что пришёл Намджун, когда смог освободиться, он перебирал какую-то мелочь в карманах куртки и слушал Юнги, который говорил так:       — Знаешь, меня в последнее время всё не покидало ощущение, будто бы он знал, что у нас ничего не получится.       — Наверное, он тебя просто не любил, вот и всё.       — Не любил? — и Юнги не смотрел на Намджуна, уткнувшись взглядом в пол. У ног кружилась Ласка.       Всё хорошо. Всё отлично. Это говорит себе Юнги, стоя в ванной. На часах время близится к полуночи, а его разрывает в разные стороны, но пол, стены и потолок будто сжимают его до размера кубика-блять-рубика, и так хочется разодрать бетон ногтями. Всё хорошо, всё в порядке, нужно продолжать себя в этом убеждать, чтобы не разломаться, не треснуть, всё хорошо.       Всё хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хорошо. Хочется просто взять все эти обострившиеся эмоции, скомкать их и запихнуть в мусорку, прижать, спрессовать, вжать ногой; нужно подавить эмоции, к которым Юнги морально не готов. Пожалуйстапожалуйстапожалуйста. Он упирается руками в раковину, с намокшей чёлки капает вода, а теперь и руки не держат: то ноги откажут, то руки; и вот он, эффект Чонгука – когда конечности отмирают только от мыслей о нём. Нет, нельзя давать волю этим эмоциям, Юнги старается как может, и его живот и грудь начинают мелко дрожать, подбородок слабо трясётся, разрез тонких губ искажается. Нет. Нужно взять себя в руки, которые его, сука, не слушаются! Тело противится, сердце плавится, а сознание – птица в клетке: пытается вырваться, в этот закат свободы, а солнце всё быстрее утекает за горизонт. Да, свободолюбию Юнги наступает конец, но он не собирается без боя сдаваться этому узурпатору души. Всё.       Руки перестают дрожать, когда Юнги от нахлынувших эмоций бьёт в стену. Ничего серьёзного, просто небольшой ушиб, который скоро пройдёт, и Юнги прикладывает к ладони пачку замороженных овощей. От всплеска чувств не остаётся и следа, они утекают куда-то в канализацию, за окном ночь. Он смог. Подавил. Юнги подходит к окну и смотрит во внутренний двор, смотрит на детскую площадку, на баскетбольную площадку, на дом напротив и всматривается в происходящее в незакрытых занавесками окнах. Человек за столом на кухне, человек в гостиной, человек, украшающий ёлку, человек, врубивший телик в тёмной комнате, но ни одного человека, который прямо сейчас смотрел бы точно так же изучающе в окно, чтобы увидеть Юнги и понять, что он не один такой в этом городе.       Юнги сам не успел понять, что произошло, а уже успел позвать Чонгука на встречу. Что он ожидает? Что они будут гулять по городу и болтать об акциях, войнах по всему миру, политической напряжённости, массовых самоубийствах на фоне праздников или о том, где дешевле поменять лобовое стекло в машине? Ничего не будет как раньше. Между ними сохраняется это тревожное беспокойство, потому что Юнги не может снова довериться, а Чонгук – боится ошибиться снова. Юнги не дурак. Периодически он дурак, конечно, иначе как объяснить то, что он сам позвал Чонгука прогуляться?       Но он больше не может отрицать тот факт, что их случайные встречи не могут привести к чему-то. Он хочет... наверное, хочет убедиться, что это просто ошибка вселенной, просто пробел в её запрограммированном сюжете, просто в коде кто-то забыл поставить точку с запятой в нужном месте, и вот они летят вниз по склону с нарастающей скоростью, а там внизу валуны, шипы, ледяной океан, обрыв, минное поле и стая диких и безумно голодных псов. И при этом Юнги хочет знать, что их столкновения – это сигнал. Может, Чонгук был прав? Но как же сильно Юнги заставляет себя не верить этому, боится оказаться снова в той ловушке, и как в старом анекдоте:       Штирлиц чудом выбрался из ямы.       — Чудес не бывает, — подумал Штирлиц и залез обратно в яму.       Боится возвращаться в прежнее состояние, но он мужчина, уже взрослый мужчина, который просто не всегда может доверять людям, и это совершенно нормально. Наплевать. Если Юнги позвал Чонгука, то, значит, так оно и должно быть. Наверное, всё к этому и вело. Он ни о чём больше не думает, пялясь в вок и мешая палкой нарезанные овощи с курицей, сигарета в свободной левой руке как бы говорит за него: ему больше не о чем нервничать, всё наладится, этот парень принял решение разгребать проблемы по мере их поступления, а не накручивать себя заранее.       Встреча с Чонгуком ни к чему его не обязывает, он ведь просто предлагает встретиться, а не вернуться к прошлому. И к прошлому у Юнги совершенно никакой тяги, тяга к прошлому – это в прошлом. И если бы у зависимых от прошлого людей было приложение для отслеживания «чистоты», то в его окне отображалась бы такая информация: «Юнги, ты чистый от прошлого уже 2 года, 8 месяцев, 2 недели и 1 день». Что-то примерно этого.       Через полчаса к нему на квартиру приходит Намджун с полным пакетом пива, Юнги раскладывает еду по тарелкам, разливает пиво по бокалам и, чокаясь, начинает обсуждать с ним его работу: Намджун работает на заводе по оборонной промышленности, и никто из них двоих до сих пор не может понять, как это произошло. Периодически они встречаются у кого-нибудь на квартире, выпивают, играют в приставку или просто вместе ужинают, потому что ни у Юнги, ни у Намджуна сейчас нет отношений. Постепенно их темы плавно смещаются в сторону Чимина: он, вроде, неровно дышит к Юнги, о чём в курсе все в их общей компании. Вообще, Чимин – это человек со стороны Намджуна, они познакомились много лет назад где-то в университете, но после выпуска не общались долгие годы, пока неожиданно не встретились на городском заезде на автомобилях. Намджун, возможно, даже не заметил бы Чимина, если бы к нему не приставали пьяные люди.       — Не знаю, мне кажется, что я просто плохой человек, — в заключение говорит Намджун, отвечая на вопрос о том, почему он сейчас сам ни с кем не встречается.       Намджун не распространяется об этом, но он приостановил свадьбу со своей невестой, когда наконец-то понял, что ему мешало: он никогда её не любил, и каждый день сомнения обтачивали его, как вода камень; и это откровение стало шоком не только для него, но и для невесты, которая разгромила его квартиру и изуродовала машину. Намджун старался быть с ней как можно мягче, но от этого было только хуже. Теперь ему кажется, что любить он не умеет. Точнее, он не пригоден к отношениям, потому что не умеет определять чувства к другому человеку. Он в состоянии ревновать, но не может объяснить самому себе: а что эта ревность ему даёт? Понимание того, что он не готов делить своего партнёра с другими? И что с того? Если ему изменят, ему будет наплевать, ведь изменить может каждый, даже он сам. Наверное. Не проверял ещё.       — Не, ты хуйню не неси, мы с тобой два нормальных парня, да?       Намджун кивает, встаёт из-за стола, кладёт их тарелки в раковину, обновляет бокалы холодным пивом из холодильника, шарится по всем полкам, находит фисташки, вскрывает пачку, высыпает на блюдце и возвращается на стул. Всё это время Юнги сидит в одной позе, облокотившись на стол, он наблюдает за Намджуном и ждёт от него ответа, глаза в кучку – он чувствует себя прекрасно.       — Да.       — Что «да»?       — Не знаю. Нормальные мы, наверное. Но после тридцати, знаешь, говорят про холостых мужчин, что они странные. Если тебя никто не забронировал до тридцати, то ты странный. Это говорят, ты понимаешь?       — Впервые слышу. Опять хуйню несёшь. — Одна рука падает на стол, вторая рука продолжает удерживать опущенную на кулак голову.       — Но у тебя есть хотя бы вариант с Чимином, он ведь хороший, — Намджун пьяно выдыхает и принимается щёлкать фисташки, запивая холодным пивом. Перед праздником на заводе им всем проставили выходные, и в эти выходные Намджун планировал пить с Юнги чуть ли не каждый день.       — Наверное, — Юнги лениво дёргает плечами и, задрав голову, смотрит на потолок. Несколько часов назад он готов был вывернуть себя наизнанку, а сейчас ничего от этих чувств не остаётся, словно их снесли бульдозером и оставили пустырь. — Но я считаю, что идея дерьмо – встречаться с такими, как я. Ты же понимаешь, да?       — Что понимаю?       — Что я там бывшего забыть не могу, что доверия к людям никакого ещё с детства. С такими тяжело.       — Да насрать вообще.       — Не, ты не прав.       — Схерали я не прав? — недоумевает Намджун.       Юнги открывает рот, чтобы начать спор с Намджуном, а потом одумывается, когда в голову, как стрела, влетает мысль: он не сможет доказать ему свою позицию, потому что Намджун никогда не был на его месте, и даже нет смысла тратить на это времени. Намджун всегда был таким человеком, который не бросается из крайности в крайность, он не видит жизнь в виде сложностей, преград и боли, он видит жизнь такой, какая она есть: где-то хорошо, а где-то плохо, и всё в этом мире можно решить, любую проблему можно исправить даже тогда, когда всё кажется дерьмовым. Он не смотрит на мир сквозь розовые очки, они у него вполне прозрачные и с правильно подобранными диоптриями. Дело в том, что Юнги пессимист, поэтому ему проще разглядеть саму проблему и суть, чем путь к её решению, в этом они с Намджуном конкретно отличаются друг от друга.       Юнги так глубоко задумывается, что не замечает, как Намджун начинает курить, перед этим открыв окно на кухне, поэтому Юнги и возвращается в реальность – холодом веет, он сразу же присоединяется к нему, и теперь они вдвоём перевешиваются через подоконник, стряхивая пепел вниз. Руки постепенно отмерзают, кожа краснеет, пальцы дрожат от ледяного ветра, но не выпускают сигарету до самой последней затяжки. И даже в такой поздний час Юнги ни в одном окне так и не может разглядеть такого же отчаянного человека, как и он сейчас. Рядом с ним сейчас Намджун, и от этого менее грустно; даже если он не совсем в состоянии понять его, но порой его трезвый взгляд на мир приводит Юнги в равновесие. Иногда у Юнги ощущение, что он – хрупкая посуда в трюме грузового корабля, начинается шторм, и тогда появляется Намджун, который убирает посуду в коробки и убирает в самое надёжное место на корабле. Так ощущается его поддержка.       — Так что ты с этой встречей порешал? Куда пойдёте?       — Сам ещё не понял. Блять, никогда в таких ситуациях не бывал, — закончив, Юнги захлопывает окна и зовёт Намджуна обратно за стол. В квартире везде отключён свет, он только оставляет работать несколько светильников в зоне готовки на кухне. — О чём говорить вообще?       — Да, беда.       — Наверное... просто куда-нибудь пройтись позову.       — Главное, чтобы эта дорога «куда-нибудь» не завела вас на квартиру.       — Ты что думаешь, всё к этому придёт?       — Брат, — Намджун со строгим, деревянным голосом опускает свою тяжёлую руку на плечо Юнги, слабо тряхнув его в сторону, как задремавшую собаку. — Я же помню тебя все эти годы. Не заливай. Да ты сам ещё не знаешь, зачем позвал Чонгука. До центрального отдела мозга информация не дошла. Уверен, что ты зовёшь его не для того, чтобы повспоминать прошлое или, упаси господь, поболтать с таким видом, будто между вами никогда ничего не было. Это тока моё мнение.       И Намджун откидывается на спинку с таким видом, будто он выдающийся полководец, который только что настроил свою армию только на победу и поставил последний штрих в нарисованной на карте стратегии наступления. Курительную трубку бы ему в руки или якорь ему в задницу. Юнги смотрит на него с оскорблённым видом, сведя брови на переносице, перестукивает пальцами по столешнице. Ощущение, будто он предаёт самого себя.       — Так что то, что ты его позвал на встречу... это как бы... символ надежды твоей, что ли. Я хрен знает. У тебя ни с кем не получалось больше, мне все твои варианты не нравились никогда, кроме Чимина. Чонгука я плохо помню с тех времён, когда мы вместе работали, да и он был слишком молодым. Я его только, считай, с твоих слов и знаю, поэтому считаю его долбоёбом, которого в рот ебать мало, но это твоя жизнь. Ты уже здоровый тип, расквасишь свой такой же здоровый лоб снова граблями – переживёшь, ничего страшного. Только Чимина не обманывай.       — Завали ебало, а, так говоришь, будто я собираюсь изменить после десяти лет брака. У меня ни с кем нет отношений, а с Чимином!.. — думает, что бы добавить, но пьяный мозг туго соображает. Конечно, Намджун ведь выше и больше по массе, ему требуется гораздо больше алкоголя, чем Юнги, в котором только 64 кило. — Мне кажется... я ему не подхожу.       — Это типа такой тупой способ признаться в духе «Дело не в тебе, а во мне»?       — Эй, я не какой-то трус, который не может посмотреть в лицо правде. Я его сразу поставил перед фактом, когда мы начали с ним ближе общаться, он прекрасно знает о моей ситуации, поэтому мы договорились, что просто будем продолжать общение и наблюдать за развитием событий.       — Но вы не встречаетесь?       — Нет, мать твою! — вскрикивает от злости Юнги и, допив пиво, ударяет пустым бокалом по столу. Фисташки в блюдце трясутся. Намджун ухмыляется. — Че ты лыбишься?       — Драконить тебя забавно. И что, вы ни целовались, ни трахались?       — Нет.       — А Чимин не делал намёков?       — Я откуда знаю? Наверное, больше нет, чем да.       — Ясно. И когда надумываете встретиться?       — Да вот сегодня, через... бля, не вижу, часов через восемь или десять.       — И ты решил нахрюкаться? — с лёгким недоумением спрашивает Намджун, выгибая бровь.       — Я же не в хлам.       — Это для храбрости?       — Это традиция наша. Блять, друган, мы ведь договорились: если до сорока никого не найдём, то распишемся и будем жить вместе, это просто репетиция нашей будущей совместной жизни.       — Точно.       Когда Намджун уезжает домой, Юнги загружает посудомоечную машину и думает над их разговором на кухне. После темы отношений Юнги чувствует себя не в своей тарелке: неужели это и вправду выглядит так, будто он предаёт Чимина? Юнги всё ещё джентльмен, но даже при своих манерах не смог разглядеть этот противоречивый жест, который может кого-то задеть и обидеть. Он примерно понимает, что у Чимина есть к нему романтические чувства, лёгкая симпатия, которая ещё не успела перерасти во влюблённость, но кто знает, может, Чимин хорошо скрывает свои эмоции и не даёт свежим мыслям руководить его поступками? Он определённо должен с ним поговорить и быть откровенным, это точно, но сначала сон, потом встреча с Чонгуком, а потом встреча с Чимином. Но если задумываться над словами Намджуна, то правда – чего хочет Юнги? Он продолжает тянуться к нему даже спустя годы. Возможно, он чёртов однолюб, который всё пережитое дерьмо от любимого человека снова стерпит, и так по кругу. Он грёбаный терпила, но Юнги будет честен с самим собой: не сможет после стольких случайных встреч продолжить жить так, будто с ним ничего подобного не происходило. Злой рок?       Кто знает.       Юнги шлёпает по полу босыми ногами, садится за рабочий стол, чтобы изучить присланные от руководителя файлы, вчитывается, пытается осмыслить тексты несколько часов, а потом понимает: он ничего из прочитанного не запомнил. Вообще: ни слов, ни деталей, ни общей картины происходящего. Это подождёт, у него ещё достаточно времени. Спать почему-то совсем не хочется, и так уже поздний час, режим его сна такой непостоянный, что хоть снотворные принимай, хотя после подобных вечеров с Намджуном его вырубает практически мгновенно, только и успевает зубы почистить или в туалет сходить. Через ещё одну попытку одолеть текст Юнги сдаётся, закрывает ноутбук, идёт в ванную, раздеваясь полностью по пути, моется под душем, а потом ловит себя на том, что стоит под тёплой водой уже полчаса. Примерно. Это по ощущениям. Возможно, во вселенной ванной комнаты проходит и полчаса, а за её пределами – целый век. Восприятие времени всегда отличается в этом месте.       Выйдя из душа, Юнги умывается, долго и тщательно бреется, хотя у него небольшая растительность на лице, наносит парфюмированный бальзам после бриться, высушивает волосы феном, пытаясь придать какую-нибудь форму, потом всё же укладывает их воском, надевает свежее бельё и, почувствовав сильную усталость, садится на бортик ванны. Всё. Вот теперь его энергия подходит к концу. Это ещё тогда-то, когда у него встреча с Чонгуком через три часа. Он опускает голову и смотрит на маленькие складки кожи на плоском животе, на мягкий член под тканью, на волосы на бёдрах. Возможно, если бы у него был его контакт, то он попытался бы соскочить. Сказал бы, что на работу срочно вызвали, а сам бы провалился в сон на сутки. Но шансов он себе никаких не оставляет, наверное, оно и к лучшему.       Хотя какое «к лучшему» может быть в ситуации, когда он идёт на встречу с человеком, который его бросил несколько лет назад? Он так и остаётся сидеть в нижнем белье на бортике, ощупывая и разглядывая свою кожу на груди и руках. Пальцы слабо дрожат. Это от недосыпа, всё нормально, одна хорошая ночка – и он будет в порядке. Жаль, что он это говорит себе уже в десятый юбилейный раз. В последнее время Юнги не в ладах со сном.       Во всём виновата зима. Так ведь всегда бывает: тяжёлая, затяжная осень, поглотившая солнце, а потом ледяной удар зимы, у которой будто нет конца, потому что кругом только снег, лёд, метель, вьюга и сугробы. Юнги равнодушно относится к праздникам, больше воспринимает это как сезонный маркетинг, и приближающийся Новый Год ему ни о чём не говорит, кроме наступления скидок и длительных выходных. Вздохнув, Юнги понимает, что ему нужно просто хотя бы прилечь, собрать мысли в кучу, а потом чем-нибудь отвлечь себя, чтобы скоротать время. Он смотрит на часы, рассчитывает время, кладёт подобранную тёплую одежду на стул и залезает под одеяло, только тогда понимая, что, оказывается, жутко замёрз, а здесь, в тепле и комфорте ему...       Ох, чёрт.       Юнги понимает, что что-то не так, когда он открывает глаза. Что-то... что-то не то. Нет. Какого хрена он спит? Он что, проспал работу?! Юнги смотрит на окно за занавесками, видит свет и только потом вспоминает, что у него, вообще-то выходные. Его голова мягко опускается на подушку, и он уже переворачивается на бок, когда на него падает осознание откуда-то с потолка: ВСТРЕЧА С ЧОНГУКОМ.       Юнги подпрыгивает на постели, стряхивая одеяло на пол, хватается за телефон, проверяя время. Пиздец! Слипшимися глазами Юнги разглядывает тёмное пятно сложенной одежды на стуле, влетает в неё за полминуты, натягивает носки, прыгая в сторону ванной, пихает в рот щётку, переходит в туалет, справляет нужду, моет руки, быстро чистит зубы, полностью одевается и выбегает из квартиры. Даже в зеркало не посмотрелся, а после подушки его волосы, намазанные воском, наверное, напоминают гору или стог сена. На выходе из подъезда Юнги поскальзывается, падает на землю, растягиваясь на ней, но, игнорируя боль, тут же подскакивает на ноги и, даже не отряхиваясь, бежит на встречу с Чонгуком.       Вот же проклятье! Возможно, им стоило оставить хоть какие-нибудь контакты для поддержания связи, сейчас Юнги готов даже пожертвовать своей рабочей почтой. И почему только это случилось с ним? Ему стоило либо заставить себя уснуть после ухода Намджуна, а не садиться за работу, либо не спать в принципе. Пробегая весь путь, Юнги сам для себя понимает: он просто боялся остаться один на один со своими мыслями. И прав был Намджун: зачем ему потребовалось выпивать накануне перед встречей? Не совсем для храбрости, а чтобы убежать от мыслей, которые обдумывать не хочется вообще никак. Юнги ловко перепрыгивает через все снежные неровности на дороге, ему даже кажется, что он бежит на пределе собственных возможностей. Он не успевает полностью застегнуть зимнюю куртку, а шарф остаётся трястись в правой руке, Юнги периодически смотрит на время на телефоне, стараясь бежать как можно скорее. Цепочка на шее подпрыгивает в такт бегу. Пар валит изо рта, как из мчащегося поезда. Он даже представить не может ситуацию, в которой оказался Чонгук: прийти на встречу, которую назначил Юнги, но никого там не встретить. Это же издевательство? Какой же он козёл. Юнги мотает головой, ударяя себя по лбу, а потом ускоряется, чувствуя, как лёгкие, обожжённые зимним воздухом, сжимаются в комок и потом резко расширяются, как воздушный шар.       Он бежит по заснеженному тротуару и падает во второй раз на колени, снег царапает ладони, Юнги снова встаёт, переходит на быстрый шаг, стараясь не замедляться, потому что ему ещё остаётся примерно десять минут.       Кажется, с местом для прогулки они всё же определились, особенно сейчас, когда у Юнги не остаётся времени на размышления. Когда они обговаривали место встречи, Чонгук только отмалчивался и был готов на любые варианты, и у Юнги даже сжалось сердце от его больших слезящихся глаз, которые смотрели на него так влюблённо, что хотелось застрелиться. Юнги, куря перед торговым центром, не удивился, когда Чонгук вышел через эту загаданную дверь, но всё равно не был готов так быстро принять решение. Он должен был выбрать какое-то нейтральное место, которое не связано с прошлым, в котором они никогда не были, которое находится далеко от его дома, – в наименее ожидаемое. И тогда идею подал этот высокий парень в брекетах, которому, кажется, доверял Чонгук: он не выглядел смущённым во время их столкновения на катке. Значит, был в курсе. Сейчас Юнги, конечно, кажется, что идея пойти в парк аттракционов довольно странная и спонтанная, но более интимные обстановки вроде кафе, бара, кинотеатра или выставки выбирать было нельзя.       Ему остаётся только несколько минут, но он так сильно опаздывает, что Чонгук наверняка уже ушёл домой. Сейчас Юнги прибежит и не увидит его на автобусной остановке, и даже ведь извиниться не сможет никак. Возможно, это всё корректировки вселенной, которая посмотрела на Юнги со стороны и голосом Намджуна сообщила ему такую новость: «Да, ты, брат, ещё не готов. Выбери лучше себе кого-нибудь другого». Но сердце мечется в груди всё ещё. И если в животе у него и бабочки, то только ножи-бабочки, заточенные и свежие. Подступающая тревога сдавливает мышцы в плечах и груди, Юнги перебегает через пешеходных переход, забегает на автобусную остановку и видит.       Весь в снегу.       Зарытый в шарф.       Закупоренный наушниками.       Погружённый в музыку.       С опустившимися к ногам мыслями.       Юнги дышит, как вымученная собака, его ноги дрожат от резкой физической активности, легкие изнутри горят, как деревянный дом, и сил только хватает на то, чтобы упасть на лавочку с подогревом и прислониться затылком к стеклянной стенке.       Чонгук вздрагивает от неожиданности, поднимая глаза. Его взгляд мгновенно меняется – от угрюмого к счастливому и оживлённому, постепенно Чонгук приобретает какой-то разухабистый вид. Он тут же вырывает наушники из ушей, отключает музыку и задорным голосом приветствует Юнги:       — Привет! Ты вовремя!       Нихрена не вовремя.       — Э... эт… — Юнги замечает приближающийся автобус, на который они должны сесть, и, хрипя, указывает на него трусящимся пальцем. Чонгук замечает эту дрожь и взволнованно смотрит в ту же сторону.       — Наш автобус? Они тут часто ходят, давай подождём следующий...       Юнги с протестом мотает головой, поднимается на гнущихся ногах и заползает в автобус, успевая ещё потянуть за собой Чонгука, с которого сыпется снег, будто он был заснеженной ёлкой, которую надо хорошенько потрясти. В автобусе Чонгук находит для Юнги единственное пустующее место и насильно усаживает его, вдавливая ладони ему в плечи.       — Отдохни. Посиди пока. Потом встанешь, если захочешь.       Сдавшись, Юнги кивает, расставляет широко ноги и упирается в колени локтями, он опускает голову и зарывается в волосы пальцами, оттягивая их у корней, чтобы притупить колкую боль в лёгких и не вырвать их с корнями. Он не может найти удобную позицию, в которой его тело, наконец, могло бы расслабиться, в икрах ног он ощущает лёгкий спазм и, растирая мышцы, думает о том, что ещё никогда в жизни так не бежал куда-то, даже когда опаздывал на соревнования по баскетболу в школьные годы. А ему ведь сейчас почти тридцать. В его-то годы бежать куда-то сломя голову? Абсурд. Юнги косится на Чонгука, чтобы попытаться прочитать его эмоции, и он не выглядит унылым, он уверенно смотрит вперёд, в окно, на дорогу, открывающуюся через кабину водителя, и кусает нижнюю губу, иногда задевая зубами пирсинг. Ехать им ещё как минимум тридцать или сорок минут, и когда Юнги начинает чувствовать себя лучше, он встаёт с кресла и предлагает сесть переминающемуся на месте Чонгуку.       — Всё в порядке, я на остановке неплохо отсидел себе задницу.       — Ох, чёрт, я... — Юнги откашливается, потому что всё ещё не может избавиться от этой лёгкой, сухой боли, которая будто коркой стягивает стенки лёгких изнутри. Выдыхает. Упирается в колени ладонями в попытке встать. Рука Чонгука давит. — Извини.       Чонгук только мягко улыбается, слегка наклонив голову набок, когда смотрит на Юнги сверху-вниз, он держится за поручень, и иногда его потряхивает из-за дороги. Солнце бьёт в глаза.       — Я проспал.       — Хм, по твоим волосам я вижу, что хорошенько так потёрся о подушку. Ты проспал в два часа дня? — с остывающей на лице улыбкой уточняет Чонгук и слегка пододвигается к Юнги, хватаясь второй рукой за поручень под потолком салона. Рядом с Юнги сидит женщина, читающая статьи в телефоне. Наверное, она ещё не скоро встанет.       — Вроде... да. Я... — Юнги поднимает глаза и наугад пытается поправить волосы, пока Чонгук не показывает ему поднятый большой палец. Он трёт кончик носа, думая, как бы ему сказать так, чтобы не раскрывать всей правды, но и не лгать.       «Я не ложился спать всю ночь, чтобы не крутиться в постели от мыслей, которые меня пугают».       «Я не ложился спать, потому что всю ночь бухал с другом, чтобы помочь себе забыть то, что ты возродил во мне».       — Не заметил время, засиделся, а потом, когда понял, что хочу спать, было уже слишком поздно.       — Ты хорошо поспал?       — Ну... как сказать. Три часа с копейками пойдёт.       — У тебя сбитый режим сна? — Чонгук наклоняется к Юнги, чтобы лучше слышать его.       Юнги со своего места чаще всего смотрит не на Чонгука, а в окно справа от себя.       — Наверное. Я сейчас ложусь спать почти под утро.       — Понимаю, сам такой. С этой работой я стал жить в ночное время суток.       — Ты меня долго ждал.       — Разве? А когда ты пришёл?       В этот момент Юнги поднимает на него глаза и видит это добродушное выражение лица: он и вправду готов на всё ради этой встречи, ничего вокруг не замечает или не хочет замечать. Он готов доказать, что вырос для нового шанса. Он не видит ничего, кроме возможностей построить новые мосты после того, как Юнги сжёг старые. Он не видит препятствий. В отличие от Юнги, который загоняет себя в угол намеренно. Может, не всё так плохо? Может, Юнги просто запугивает себя, потому что его тяготит будущее, которое, как ему кажется, будет отражением прошлого?       — Ты просидел на лавочке в холод почти час, — уверенно заявляет Юнги, строго глядя на Чонгука. Нет, неужели он и вправду на что-то надеется? Неужели они оба на что-то надеются?       — Да? Ого. Я шоу на ютубе смотрел, а потом музыку слушал.       — И даже не задался вопросом, почему я не пришёл?       — М... — Чонгук задумчиво поднимает глаза к потолку, а потом с той же добродушной улыбкой смотрит на Юнги. — Нет! Я, кажется, пришёл слишком рано.       — Ты что, сидел там больше часа?!       — Так лавка-то с подогревом. Моя задница в порядке, ну, если не считать, что она теперь квадратная.       — Ты...       — Дурак? Есть такое. Ты меня никогда не обманывал, Юнги. Разные обстоятельства бывают. Всё ведь в порядке.       Юнги кивает головой, соглашаясь с его словами: «Всё в порядке. Но надолго ли?»       Они доезжают до нужной остановки, делают пересадку и, наконец, доезжают до крытого парка аттракционов. Юнги всё ещё скептически относится к этой идеей. Если бы он не проспал, то у него ещё было бы время подумать над тем, куда им лучше следует пойти, но вот он уже приобретает электронный билет, вот они уже сдают куртки в гардероб, вот у него скручивается сердце в трубочку от Чонгука в тёплом сером огромном свитере, вот он пялится на него с минуту, вот он признаётся себе, что уже любуется его лицом и пышными волосами.       — Ты что, испугался того аттракциона? — шутя, спрашивает Чонгук.       — Нет. Я не выспался, залипаю иногда. — Юнги приходит в себя и передаёт куртку.       — Я здесь никогда не был.       — Я тоже. Этот парень с тобой, ты про него в «Икее» говорил?       — Да. Джин зовут.       — Он предложил это место.       — Угу.       — Думаешь, это плохое место?       — Плохое почему? Плохое для чего? — осторожно интересуется Чонгук, закидывая небольшую заплечную сумку через шею, там он хранит документы, банковские карты, крем для рук, небольшую шоколадку, наличные, телефон, открывашку для пива и зарядник.       Не любит он рюкзаки на прогулках, а Юнги и вовсе с пустыми руками приходит: только сигареты, телефон, карта и ключи в карманах, даже старых чеков там нет. Что ж. Придётся ему потерпеть, покурить теперь он сможет только уже тогда, когда они закончат. У них безлимитное время, но при таком количестве очередей и аттракционов они здесь надолго. Они решают пойти по маршруту, предложенному парком: сначала что-то простое, а потом постепенно приближаться к чему-то более экстремальному. Юнги не выглядит запуганным, в отличие от Чонгука, который всё равно, слыша визги и видя обороты аттракционов, не теряет желания прокатиться везде. Правда позже, когда они присаживаются быстро чего-нибудь перекусить, он признаётся, что на американских горках весь путь проехал с зажмуренными глазами. Юнги, жуя хот-дог, втихую ухмыляется, а потом понимает, что позволяет себе улыбаться в его компании, хотя до этого ему было сложно вести себя открыто с ним, сложно было показывать настоящие эмоции, кроме безразличия. Он медленно ослабляет оборону, расстёгивает бронежилет и складывает оружие на пол. Он не раскроет ему объятия, как распятый Иисус, но определённо сможет доверять чуть больше. Если он будет продолжать с ним общаться, как с врагом, то они так и останутся врагами.       Чонгук настаивает на том, что он должен оплачивать отдельные аттракционы, которые не входят в стоимость билетов, и любую еду, пока Юнги не отбирает у него банковскую карточку.       — Это моя карточка! У меня есть деньги! — возмущается Чонгук, пытаясь отобрать карточку, только Юнги хитрее: он прячет её в передний карман своих чёрных джинсов, и если попытаться потянуться туда, то можно попасть рукой не туда. Чонгук с притворной обидой дует губы, скрещивает руки на груди, разворачивается и идёт в сторону очереди.       За это время они успевают сходить на иммерсивное шоу, свободное падение, маятник, шторм, цепочную карусель, игровые автоматы и VR-аттракционы. Чонгук смотрит вверх, на застеклённый потолок, и видит темнеющее небо, но старается как можно быстрее отмести в сторону мысли о том, что скоро им придётся разойтись, и его пугает эта неясность: Юнги позовёт его ещё куда-то, или ему самому стоит задать этот вопрос? Чонгук готов спрашивать его раз за разом, готов получать отказы, потому что видит, что результатов при упорстве можно достичь. Что Юнги сам не против их встреч, даже если они ни к чему конкретному не приведут. Наверное, Чонгук – самый круглый дурак на свете, которому кажется, будто у них есть шанс. Он есть. Он есть. Даже если Юнги и не даёт ему сигналов, но Чонгук имеет свой взгляд на их положение.       Пока они стоят то в одной, то в другой очереди, они либо перебрасываются незначительными фразами, которые не затрагивают личную жизнь друг друга, либо листают ленту новостей в телефоне. И по большей части на телефон отвлекается именно Юнги, который время от времени печатает кому-то, у него есть, кому отвечать и кому писать. У Чонгука в телефон ноль сообщений, ноль ответов, ноль присланных видео в инстаграме, только сплошные уведомления из игр и банков. Но его достаточно того факта, что Юнги стоит рядом с ним и не чувствует брезгливость, не ведёт себя безучастно и даже уговаривает Чонгука на какие-то аттракционы, видя, как они ему нравятся. То, что он с кем-то переписывается, не означает тот факт, что он обязательно может писать какому-нибудь Чимину? Если бы ему было скучно с ним, то он так и сказал бы ему в лицо, Юнги всегда был довольно прямолинейным и откровенным человеком, которому, если что-то не нравилось, то он вставал, уходил, высказывался, спорил. А Чонгук всегда был тем, что всегда досиживал, дослушивал, домалчивал, мирился.       — Молодой человек, не лезьте вперёд, вы не видите, тут парень уже стоит? — Юнги, отвлекаясь от телефона и убирая его в карман, с уставшим выражением лица обращается к человеку, который под суету в толпе пытается пролезть вперёд, чтобы встать перед Чонгуком и Юнги, которые должны были последними успеть зайти в следующую группу на шоу.       — Разве?       — Да.       Сонливость с Юнги мгновенно слетает, он чувствует небольшую дозу энергии, когда видит перед собой парня, что выше него и крепче. Они здесь не подерутся, но и отмалчиваться Юнги не собирается. Намджун всегда ему говорил: «Сделай ебало поумнее, даже если ты несёшь самую лютую хуйню, просто неси её уверенно, и тебе поверят». И потом он что-то добавлял про то, что именно так бизнес-коучи и становятся богатыми, но дальше Юнги его не слушал. Юнги выпрямляется, уже готовый вступить в ссору с этим парнем, но всё быстро заканчивается, когда к ним выходит ведущий и забирает с собой Чонгука вместе с Юнги.       — Этот чепушила меня выбесил, — шёпотом признаётся Юнги, пока их ведут по тёмному коридору. Чем глубже они заходят, тем меньше становится света. Эта хоррор-локация без участия актёров, они просто цепочкой передвигаются по лабиринтам с атмосферным музыкальным и визуальным сопровождением, в сочетании с огромным пустующим пространством, погружённым во тьму, это выглядит пугающе: люди ведь обычно боятся того, что в темноте, а не саму темноту.       — Да ладно тебе, мы ведь отвлеклись с тобой.       — И что? Нехер лезть вперёд, он ведь видел, что мы там уже стояли.       — Не горячись, мы всё равно зашли.       — Пф, — Юнги закатывает глаза, пока не врезается в стену. Он так сильно был занят спором с Чонгуком, что отвлёкся, потерял людей и в темноте не заметил тупика. Уже следом в него въезжает Чонгук. — Блять, погоди, нам в другую сторону.       Юнги рефлекторно водит рукой по воздуху, чтобы перехватить руку Чонгука и вывести их на тропинку, по которой они шли. Это в принципе странная идея выделять только одного ведущего, который быстро шагает впереди всей толпы и даже не даёт времени сориентироваться в пространстве и разглядеть интерьер. Здесь темно – хоть глаза выколи, – но Юнги нравится эта атмосфера и задумки с оживающими картинами, нравятся звуки, которые дополняют сцены, но не нравится то, как здесь всё неорганизованно. За несколько секунд Юнги быстро осматривает зону, в которой они оказываются, и мягко дёргает на себя Чонгука, который полностью подчиняется ему.       Он не хочет думать о том, что вместо того, чтобы взять Чонгука за рукав или край свитера, он находит именно его ладонь, холодную, но мягкую, и обхватывает её так, будто им ни за что нельзя терять здесь друг друга. Довольно быстро они нагоняют бредущую вперед толпу, и Юнги сглатывает, всё ещё не выпуская Чонгука из своих пальцев. Это всё кажется таким естественным, и никто из них не против этого контакта, пальцы Чонгука шевелятся, подушечками задевая внутреннюю сторону ладони Юнги, будто пытаются впитать его тепло. Они подходят на выход, и только тогда Юнги вынуждает себя отпустить Чонгука, который делает вид, что не видит в этом жесте ничего необычного, будто это само собой разумеющееся, ведь он тоже обязательно бы взял Юнги за руку в такой ситуации.       Чонгук видит, что Юнги окончательно выдыхается. Не то чтобы он просит передохнуть где-нибудь на лавочке или за столом, просто реагирует на всё более пассивно и почти не разговаривает, пропихивая руки в карманы штанов и горбясь; Чонгук вспоминает, что Юнги говорил о том, что сегодня он почти не спал, и от этого приятнее в груди: он мог и отказаться от встречи, мог и вообще ведь не приходить, но они здесь, ходят рядом и разговаривают на совершенно обычные темы, как люди, которые только-только обретают дружеские связи. Юнги уже движется в сторону новой очереди, когда Чонгук перехватывает его за локоть и говорит:       — Пойдём лучше отсюда.       — Ты хочешь на другой аттракцион? — рассеянно спрашивает Юнги с полуприкрытыми веками, его губы не до конца соединяются, и выглядит так, будто он хочет сказать что-то ещё, но зависает.       — Нет. Из парка пойдём. На сегодня хватит.       — Ты уверен? — неразборчиво произносит он и идёт вслед за Чонгуком в сторону гардероба.       — Я же вижу, что ты сейчас в кому впадёшь.       — Нет, тебе кажется.       И про себя думает: «Я чёртов тридцатилетний мужик, который не может понять, что он в итоге хочет от человека, который уже бросил его однажды». На что-то надеется, это точно, и Юнги постепенно свыкается с этой мыслью, принимает её, как сироту, к себе.       — Хочешь есть?       — Я... э... — Юнги часто моргает, протягивая звуки, а потом в моменте забывает суть вопроса. — Я... что ты спросил?       — Господи, поедем домой? Я такси закажу.       Юнги бессмысленно кивает головой, кажется, в словах Чонгука есть смысл – он был бы не против впасть в кому, выспаться хорошенько, а потом вернуться в этот мир лет через десять. Жизнь, конечно, кардинально поменяется, но зато он будет чувствовать себя бодрым. Уснуть и не проснуться. Уснуть и не проснуться. Уйти в моря и не вернуться. Или вернуться только вместе. Юнги с благоговением закуривает сигарету, когда Чонгук достаёт пачку из его куртки, поджигает и подносит к его губам. Да, это то, чего ему не хватало все эти часы, наполненные аттракционами, едой и большими очередями. Сигарета его, конечно, не взбодрит, но он явно будет чувствовать себя лучше и всё меньше походить на человека, больного чем-нибудь смертельно серьёзным. Чонгук стоит рядом и пинает ботинком снег, поглядывая на дорогу и выискивая их такси, и он не мог удержаться от того, чтобы не подсмотреть адрес, который Юнги вбивал в приложении. Он никуда не переехал. Господи. Голова кругом сейчас пойдёт. Эта неделя выходит слишком насыщенной. Ему нужна передышка, но вот Чонгук её не хочет. Он хочет напитываться всем происходящим, наполняться эмоциями, а потом прокручивать все эти дни в своей голове годами, если ему так и не повезёт, если в конце этой встречи Юнги решит, что всё ещё его сердце окончательно остыло и замёрзло к Чонгуку.       Пусть это такси едет как можно дольше, пусть оно будет ловить красные сигналы на всех светофорах, пусть попадёт в какое-нибудь незначительное ДТП, пусть просто не доедет. Чонгук, не застёгиваясь из-за жары в парке, держит руки в карманах и продолжает долбить носком ботинка притоптанный снег. По дороге проносятся десятки машин, и в каждой из них Чонгук боится увидеть их такси, хоть Юнги сейчас не разговаривает и выкуривает вторую сигарету подряд, ему достаточно его молчаливого присутствия. Юнги неподвижно стоит на своём месте и пялится на тёмно-синее небо, выдыхая дым вверх. Автомобильные сигналы, звук с билбордов, голоса семей, выходящих с территории парка, и таймера на светофоре затапливают собой зимний воздух. Давненько Юнги никуда не выбирался, даже как-то непривычно. Он выкидывает второй бычок в урну и возвращается на место, перекидываясь с Чонгуком взглядами. Он отогревает свои руки в карманах и трясёт головой, чтобы избавиться от накатывающей сонливости.       В такси Юнги садится на переднее кресло и просит включить подогрев, от которого его тут же клонит в сон, а Чонгук, оставшись на задних сидениях, от нервов начинает заламывать пальцы на руках. Он прижимается к двери, упираясь локтем в подлокотник, и смотрит на улицы, мелькающие за стеклом, иногда он косится на затихнувшего Юнги с откинутой назад головой. В обычных ситуациях в такси он всегда вставляет наушники и слушает музыку, но сейчас переживает, что Юнги может заговорить, и тогда он его не услышит. Невольно он задумывается о том, что Юнги так никуда и не переехал, не то чтобы это было обязательно и логично, но почему-то Чонгук ожидал узнать, что у него теперь новая квартира, потому что та квартира, где Чонгук жил с Юнги, ассоциировалась с тяжёлым и неподъёмным периодом жизни. В неё требовалось вкладывать много денег, которые Чонгук не жалел, стараясь совмещать работу с учёбой, которую сам и оплачивал, к тому же долго время на квартире жила сестра, едва не превратив её в притон. Иногда у Чонгука опускались руки, когда он самостоятельно занимался отделкой одной из комнат, потому что он просто хотел сжечь это место и просто отстроить всё заново – как будто бы так было легче, но потом, когда к ним привозили новые материалы для работы, Чонгук для себя понимал, что всё не так уж и плохо. Юнги принимал активное участие в ремонте, но в основном над ним трудился Чонгук, потому что с детства любил работать руками и помогать отцу.       У них с Юнги были одинаковые предпочтения по интерьеру, поэтому они довольно быстро сходились в желаниях, но даже если у Чонгука было своё представление о какой-то отдельной части ремонта, Юнги просто соглашался с ним и говорил, чтобы он делал так, как хочет. Интересно, думает Чонгук, прислоняясь лбом к стеклу, Юнги попытался закончить их брошенный на полпути ремонт или сделал всё заново? Как сейчас выглядит его квартира? А что с сестрой, которая попала в тюрьму? Ласка ещё жива? Всё, что Чонгук знает на данный момент о Юнги, это то, что он работает где-то в озвучке, даже за этот день они ни разу не затронули тему того, в какую сторону повернула их жизнь после разрыва, Чонгук просто чувствовал, что такими разговорами он может разрушить постепенно налаживающийся контакт между ними, он хотел и дальше раскатывать полотно, по которому они шагают. Либо Юнги очень сильно старался, либо он и вправду не чувствовал напряжённости в общении с Чонгуком.       Такси постепенно подъезжает к остановке, на которую Юнги поставил точку, Чонгук чувствует, как у него деревенеют мышцы во всём теле, это всё потому, что он нервничает. Он не знает, как сейчас снова заговорить с Юнги, как спросить у него, может ли он ещё раз куда-то позвать его, могут ли они обменяться контактами, чтобы поддерживать хоть какую-то связь? Чонгук робко протягивает свою руку к креслу, на котором сидит Юнги, и мягко касается его плеча, но он не реагирует, тогда Чонгук трясёт посильнее, с большим нежеланием.       — М? Да? — мягкий, тёплый, глубокий голос Юнги после пробуждения словно впитывается в ладонь Чонгука, лежащую на плече, и, как по трубе, перетекает в его тело. Мышцы расслабляются, грудная клетка расширяется, худые пальцы прячутся в рукава куртки. Юнги оглядывается, приоткрыв один глаз, и кивает Чонгуку.       — Мы подъезжаем.       — А, точно, ага, что-то я закемарил.       Юнги потягивается, упираясь ладонями в потолок, и стонет так, будто у него сейчас был самый лучший и долгий сон в жизни, но через минуту эффект пропадает, и его голова снова склоняется вниз, к груди. В это время Чонгук договаривается с таксистом, куда ему лучше подъехать, и, когда машина останавливается, он снова аккуратно тормошит Юнги. Господи. Что же ему делать?       — Да, да, да, выхожу, — Юнги дёргается, выползая из полудремоты, за одно мгновение отстёгивает ремень и выпрыгивает из салона, отдёргивает края куртки, пропихивает руки в карманы, ища перчатки, делает несколько шагов и поскальзывается.       Чонгук только успевает заметить, как его тело быстро летит вниз, мощно рухнув на очищенный от снега асфальт, потом он слышит долгое и протяжное «Блять», потом стон боли. Чонгук, поблагодарив и попрощавшись с таксистом, мгновенно выходит из машины, присаживается на корточки к Юнги и хватает его за локоть, чтобы помочь подняться.       — Сука, в рот ебал эту зиму, как же я её нахуй, ненавижу, — Юнги воет на всю улицу, не стесняясь людей с детьми, он грубо отпихивает Чонгука в сторону и жестом руки просит его остановиться: — Блять, погоди, сейчас… По ощущениям, я себе будто по коленной чашечке молотком хуйнул. Ох, пиздец, погоди. — Юнги упирается покрасневшими от холода ладонями в асфальт и самостоятельно поднимается, встаёт на обе ноги, но тут же начинает скулить от боли, поджимая губы. Нога с ушибленным коленом рефлекторно отрывается от земли и немного приподнимается.       Чонгук стоит с ним рядом и держит руки где-то в воздухе недалеко от Юнги, чтобы быть готовым схватить его и не дать упасть снова.       — Так. Ты идти сможешь?       — Да мне похуй, я даже ползти готов, я не тряпка. — Он слабо трясёт ногой, будто надеясь унять боль в ноге и сбросить это неприятное ощущение забетонированных мышц. Кажется, получается неважно, потому что Юнги кривится в лице и выдыхает пар изо рта, выходящий между зубов, сжатых до треска челюстей. — Всё путём. Всё нормально. Я уже, сука, в третий раз за сегодня падаю.       — А. Вот почему ты в снегу весь был, когда пришёл, — догадывается Чонгук и опускает руки вдоль своего тела.       — Да. Ну пиздец, я никуда особо не планировал выходить, похуй, выходные всё равно, отлежусь, но почему я только за сегодня ёбнулся уже три раза?! Что, нельзя было это как-то равномерно распределить по всему населению?! — Юнги, заметив, что они частично стоят на дороге, отпрыгивает в сторону, на тротуар, а потом снова предпринимает попытки встать на обе ноги. В этот раз держится он более достойно, только глаза прикрывает и хмурится.       — Давай... давай я тебе помогу дойти.       — Блять, я... — Юнги колеблется.       — Нет, если... если... ты не хочешь, чтобы я, ну... подходил к твоему дому, я...       — Что за херню ты несёшь? Ты что думаешь, я свою улицу оцепил и развесил предупреждение с текстом «Все Чон Чонгуки идут лесом, но не через этот район»? Тебя не хочу напрягать, дойду. Не мальчик.       — Нет, тогда я тебя провожу, ты обопрись на меня.       — Ты что-то вроде моей сиделки? Няни?       — М? — не слышит Чонгук, занятый тем, чтобы удобнее подобраться к Юнги и подстроиться под его комплекцию. Теперь он выше него.       Когда Чонгук едва наклоняется, чтобы было удобнее, Юнги отводит голову назад и выглядит оскорблённым, одна его бровь выгибается, и его лицо искажается под давлением не озвученного вопроса в духе: «Ты что, издеваешься?» Чонгук мотает головой, задирая левый уголок губ вверх и намекая ему не противиться и просто принять его помощь. Тогда Юнги закатывает глаза и закидывает на плечи Чонгук руку, перенося на него вес тела и немного сгибая ногу в колене. Так и вправду легче. Идти им недолго, пару сотен метров, но Чонгуку этого достаточно, чтобы снова вспомнить то, насколько горячий всегда был Юнги и насколько приятно находиться в его объятиях. То, как он его ведёт по улице, сложно назвать объятиями, но так сильно он любил раньше укладываться ему на грудь и засыпать.       Он вспоминает, как Юнги по его просьбам часто делал ему перед сном массаж, почти никогда не отказывал и иногда даже прерывался от игры, просил друзей подождать и шёл к Чонгуку в кровать. Сначала он начинал массаж с плеч, а потом плавно переходил на ягодицы, и если он пытался снять с Чонгука нижнее бельё, то всегда натыкался на сопротивление. Чонгук никогда не был против массажа ягодиц, более того – он ему безумно нравился, но ему было стыдно слышать грустный вздох позади и то, с каким благородством Юнги натягивал его нижнее бельё на место и в завершение целовал его за ухом. Иногда он укладывался к нему на соседнюю подушку и ждал, пока Чонгук не уснёт, а потом возвращался за компьютер к друзьям. Именно об этом думает Чонгук на протяжении этих двухсот метров, и как-то невовремя он вспоминает про этот интимный массаж, потому что под штанами возникает возбуждение.       Возле подъезда Чонгук останавливается, он мешкается, не зная, как поступить, но ему не стыдно признаться, что он ещё помнит пароль.       — Я это до конца жизни запомнил, — легко отвечает Чонгук в ответ на изумлённый взгляд Юнги, когда он первее него вводит код. — Лифт у вас всё так же то работает, то нет?       — Ага. Лифт новый, но один хрен – проблема всё та же.       — Хм, а у вас подъезд выглядит более презентабельно, чем раньше, — с приятным удивлением подмечает Чонгук.       Без лишних просьб и вопросов Чонгук помогает Юнги зайти в лифт, он нажимает на нужный этаж и решает проигнорировать ещё один взгляд Юнги, направленный на него. Он отворачивается, делая вид, что разглядывает своё плечо, и поджимает губы – почему-то ему приятно, что Юнги смотрит на него с такого близкого расстояния, и если он посмотрит в ответ, то их носы соприкоснутся.       — Что, дверь тоже помнишь?       — О, да, я... — Чонгук не успеет договорить, когда лифт открывается, и он видит новую дверь в квартиру Юнги на месте старой. Кажется, он постарался изменить свою жизнь во всех деталях, эта дверь гораздо надёжнее предыдущей. Он вежливо отворачивается, когда Юнги начинает вводить пароль на входной двери, потом удобнее обхватывает Юнги за талию и помогает ему переступить порог. И запах здесь теперь стоит совершенно иной, пахнет не кошками, канализацией, старой мебелью и едой, а свежестью, чистотой и кондиционером для стирки. Юнги включает свет в прихожей и тут же просит Чонгука усадить его на маленький диванчик при входе, они падают на него вдвоём и Юнги обмякает, сползая спиной по стене.       — Блять, я как будто целый марафон пробежал. Знаешь, надо было сделать, как в фильме: «Брось меня, Джон, оставь, спасайся, передай моей жене и моим семерым детям, что я любил их».       Чонгук смущённо прыскает со смеху, но всё ещё не переставая думать об этой волнующей неизвестности, которая висит над ними с того момента, как они вышли из парка развлечений. Они за время дороги не подняли вопрос о том, видит ли кто-то из них совместное будущее. Юнги ни за что не согласится остаться друзьями и в этот раз, а Чонгук примет любой вариант исхода событий. Или нет. Поэтому Чонгук знает наверняка: если Юнги согласится прогуляться ещё раз, это будет определённо хорошим знаком, это будет не озвученным признанием, которое отогреет Чонгука и позволит его лёгким, наконец, полноценно расшириться.       — Квартира выглядит круто. Точнее, прихожая, — Чонгук, вытягивая шею, оглядывает новый интерьер, он прекрасно помнит расположение всех комнат, и ему нравится то, как всё здесь обустроил Юнги.       — Ага. Нравится?       — Очень. Ты сам всё делал?       — Не совсем. Помню, ты... — Юнги широко зевает. — Когда ты над потолком работал... я охуел. Я сам попробовал, и у меня чуть руки не отвалились, клянусь. А ты всю штукатурку тогда снял и новую нанёс.       — Хм, не помню, наверное.       — Так что частично я сам, а частично мастеров вызывал, частично друг помогал.       — Намджун?       — А. Так ты его помнишь?       — Конечно. Как он? У него девушка была, они поженились?       — Нет. Разошлись.       — И он сейчас ни с кем не водится?       — Не водится? — ухмыляется от его выражения Юнги и прикрывает глаза. — Нет, сейчас себе он никого так и не нашёл.       — М. Как твоя нога?       — Хрен знает, не отвалилась, и то славно.       — Блин, ты как был вредным, так и остался.       — Чего это я вредный?       — Когда у тебя что-то болит или когда тебе дерьмово, ты в больницу никогда не пойдёшь.       — Конечно. Нахрен надо?       — Даже если у тебя задница будет отслаиваться, всё равно не пойдёшь ведь. Упёртый.       — Да ладно, обычный ушиб. Пройдёт. Ты такой же.       — Наверное. Хотя нет. Когда у меня место прокола опухло спустя месяц, я сразу же помчал к мастеру. Не тянул. Приложи лёд хотя бы.       — Точно, — протягивает Юнги уставшим голосом и вздыхает, складывая руки на груди.       — У тебя есть лёд или что-нибудь замороженное?       — Ага.       — Приложи.       — Ок.       — Блин, сейчас приложи.       — Да.       — О, господи, у тебя холодильник там же? — закатывая глаза, Чонгук встаёт с диванчика и стягивает обувь, когда Юнги кивает головой, приоткрывая рот; он идёт прямо по коридору и выходит на кухню. Свет Чонгук не трогает, идёт по памяти, в предполагаемое место для холодильника, упирается ладонью в дверь, открывает за ручку, заглядывает, закрывает, спускается ниже, открывает, хватает первую попавшуюся замороженную пачку, возвращается, кладёт её на больное колено Юнги и, кряхтя, усаживается на соседнее место. — Слушай, лучше сходи ко врачу завтра, если будет всё плохо, хорошо? Мало ли у тебя что-нибудь серьёзное. Сам же понимаешь: у тебя уже возраст. Хотя, знаешь, потом будет удобно определять изменения в погоде. Там стрельнёт, тут сведёт. И... — Чонгук для успокоения достаёт из кармана монеты и начинает крутить их между пальцев. — Спасибо, что позвал сегодня... Я правда благодарен за тот шанс, что ты мне подарил. Я боялся подвести тебя и твои ожидания, боялся сделать что-то не то, боялся, что буду нести чушь и совершать всякие неправильные поступки, но мне кажется, что ты вёл себя достаточно открыто со мной. И я за это тоже благодарен.       Справа от него раздаётся шуршание куртки.       — Я не буду тебе врать: ты мне всё так же очень сильно нравишься, Юнги, мне всё так же комфортно с тобой. Не хочу и не буду грузить тебя словами о любви, я оставлю это на уровне «ты мне нравишься», чтобы не обременять, но я хочу хоть частично быть откровенным с тобой. Мои чувства к тебе никуда не пропали, и, если ты только дашь мне шанс, я схвачусь за него, я постараюсь сделать так, чтобы ты не пожалел. Я завою твоё доверие снова, я правда пойду к психологу и буду работать над собой, потому что теперь у меня есть причина. Надо будет – пойду на парный сеанс. Я готов бороться за отношения так, как раньше боролся и ты тогда. Я повзрослел, я всё понял, я...       Чонгук замолкает, когда чувствует, как Юнги медленно скатывается по стене в его сторону, а потом его голова оказывается оказывается у него на коленях.       — Юнги? Ты уснул? — ошарашенно шепчет Чонгук и обхватывает плечи Юнги ладонями, намереваясь его поднять, а потом понимает, что это именно то, чего ему не хватало. Как раньше. Как всё и было. Его пальцы медленно перетекают с его плеч к волосам, приглаживают их мягко и Чонгук расслабленно выдыхает. Он поднимает голову к потолку в попытке сдержать слёзы в глазах.       Ничего страшного, он может повторить все эти слова Юнги вновь, но почему его так трясёт, почему ему становится страшно, когда он так близко к Юнги, когда он позволяет касаться его и приобнимать? Может, он боится, что их история отношений обречена повторяться снова и снова? Может, он боится, что не справится со своей больной головой? Может, он снова думает, что ему стоило покончить с собой ещё двенадцать лет назад? Может, он снова думает, что лучше бы никогда не встречал Юнги? Чонгук опускает голову, и горячие слёзы обречённости тут же текут по щекам, скатываются к подбородку и капают на мягкие волосы Юнги. Чонгук закусывает нижнюю дрожащую губу, он умеет бесшумно плакать; напряжённые, растопыренные пальцы нежно опускаются на голову Юнги, зарывается в волосы. Чонгук хлюпает носом. О, боже, как же ему тяжело совладать со своими эмоциями, которые рвут его в клочья, как только он приближается к возможности обрести счастье. Чонугк не может разрешить себе быть счастливым, считая, что не достоин этого, ему на мгновение становится стыдно перед Юнги за то, что он позволил себе думать, что они могут быть снова вместе. Он не достоин ни его, ни собственной жизни, но как же сильно он не хочет отказываться от него.       Юнги тихо и размеренно дышит, тепло его расплющенной щеки отпечатывается на бедре Чонгука. Чонгук не знает, сколько сейчас времени, и он боится даже пошевелиться лишний раз, чтобы не разбудить Юнги, он готов сидеть здесь столько, сколько потребуется; продолжая почти невесомо касаться его волос, Чонгук второй свободной рукой стирает слёзы, оттягивая лицо, наклоняется к Юнги и вблизи разглядывает его лицо в дремоте. Сможет ли Юнги ещё когда-нибудь посмотреть на него с непередаваемой нежностью в глазах с такого же крошечного расстояния, а потом соединиться с ним в поцелуе, дарящим и спокойствие, и обещание оберегать его и заботиться? Чонгук готов снова добиваться его. Боже, как же он скучал по нему.       Пожалуйста.       Они должны быть вместе. Чонгук извлёк урок. Он готов. Правда готов.