Предположение

      Юнги – это такой человек, которым хочется вдохновляться на жизнь.       Чонгук давно не занимается творчеством, но Юнги определённо его муза, вдохновляющая его держаться в этом мире как можно дольше. Чонгук не может избавиться от этих мыслей. Всё, что он ощущает рядом с Юнги, такое неповторимое и правдивое. Он испытывает рядом с ним и счастье, и боль. И он никак не может привыкнуть именно к постоянному присутствуют счастья в своей жизни. Если боль наседает на него, укладывается ему на плечи, как бетонные плиты – и это вполне привычная тяжесть, – то счастье просто мягко сопровождает его и окутывает своими невидимыми, но осязаемыми волнами. Чонгук просто хочет однажды сбросить с себя этот многотонный вес, выпрямиться, расправить плечи и почувствовать лёгкость в движениях. Он всё ещё не может избавиться от привычки тихо плакать. Он продолжает плакать, но уже не так часто, как раньше, в основном такие небольшие приступы случаются с ним в моменты, когда Юнги нет дома. Чонгук просто сидит где-нибудь в квартире, на диване в гостиной, на стуле на кухне, на кровати в спальне, на бортике ванной и плачет. Возможно, это слёзы облегчения. Но так ли это? Чонгук не может прекратить думать о том, что он не достоин Юнги, но никогда не признаётся ему в этом, не хочет говорить о том, что не всё так просто. В его голове установлена кривая конструкция, поржавевшая, шаткая, и с ней уже ничего нельзя сделать, её только сносить и устанавливать новую. А Чонгук, как дурак, продолжает обматывать изолентой, чтобы сохранить хоть что-то, чтобы рядом с ним осталось его привычное и комфортное, чтобы у него была эта стабильность.       Чонгук боится выходить из своей «зоны комфорта», как они уже обсуждали с Юнги. Его зона комфорта – это ненависть к самому себе, это привычно, это не ново для него, это то, что он изучил уже вдоль и поперёк. Никакого открытия он уже не сделает в ненависти к самому себе, изучен каждый тёмный угол. Искать в ненависти больше нечего, но вот откармливать эту ненависть можно до самого победного – буквально до смерти закормить. Чонгук не представляет, как можно жить в любви к себе, он не понимает людей, которые никогда не ненавидели самих себя, ему кажется, что это всё массовый обман, что-то вроде теории заговора, направленного против него одного. Поэтому ему порой бывает сложно изъясняться перед Юнги, у которого здоровая самооценка, который любит своё отражение в зеркале, который верит в себя и свои силы, который никогда и ни за что не думал о том, чтобы убить себя. И в этом его огромная сила, она буквально пылает в нём, и Чонгук слепнет рядом с ним. Хочет так же, но боится.       И вот Чонгук боится пойти к профессионалу, а что, если он не адаптируется к новой счастливой жизни? Хотя он в принципе не представляет, как можно любить себя, как можно резко избавиться от ненависти. Как это происходит? Будто сбрасываешь с себя пальто? А он сможет потом это пальто поднять, оттряхнуть и обратно надеть в случае чего-нибудь из ряда вон выходящего? Боязнь – это то, что мешает Чонгуку ступить в новую главу вместе с Юнги, поэтому он продолжает притворяться, что всё хорошо. Что он вовсе не думает о лезвиях, что он вовсе не боится сближаться с ним. Он живёт против самого себя, и это выкачивает из него огромное количество энергии. В моменты, когда Чонгук хочет закричать, оттолкнуть от себя Юнги, поссориться с ним, обозлиться на него, подраться с ним, высказать ему своё раздражение и обвинить в том, что Юнги продолжает давить на него своей необъятной любовью, он делает большой шаг и притворяется. И это так нечестно. Он обманывает Юнги. Почему он так легко рассказал о грязной, низкой связи с замужним мужчиной, но наотрез отказывается делиться своим внутренним миром? То порезами, то страхами. Разве это не более бесчестно?       Ему не с кем поделиться своими переживаниями, его даже не тянет написать об этом в дневнике, у него нет возможности навредить себе, иначе он выдаст себя с потрохами, и тогда всё будет сложнее. У всего есть две стороны. И у того, что Чонгук укрывает свои отношения с Юнги, тоже есть свои последствия. Ведь не может же он так просто вывалить на кого-то всё, что произошло с ним за этот Новый Год. Его не поймут. Нет, нет, не поймут.       Чонгук, сидя на бортике в ванной и опустив руку в раковину, тихо плачет. Сейчас ночь, и Юнги чем-то занят за ноутбуком, Чонгук не знает, сколько времени он тут сидит, но достаточно. Ему кажется, что достаточно. Чтобы не вызывать подозрений, он включает воду и просто слушает, как она льётся. Чонгук смотрит на своё покрытое выпуклыми шрамами запястье, чешет их. Не может. Он не может даже навредить себе, не может изуродовать собственное тело, потому что это принесёт боль человеку, которым он дорожит!       — Чонгук-и, ты там ещё долго? Что-то ты застрял, — раздаётся голос Юнги, приглушённый дверью и водой, он не звучит обеспокоенно, а буднично, беспечно, обычный вопрос без подозрения и переживания, но Чонгуку кажется наоборот.       Он быстро стирает с глаз слёзы, тихо шмыгает носом, отключает воду и старается говорить более беззаботным и непринуждённым голосом, не дрожавшим, а ровным:       — Да, я просто маску делал, сейчас выйду.       — Угу, чайник поставить?       — Э... давай.       Чонгук включает ледяную воду, быстро ополаскивает лицо, легко бьёт себя по щекам, смотрит в зеркало и понимает: не годится. Юнги всё поймёт. Чонгук выглядит отвратительно, не в смысле уродства, а в смысле самообладания. Волосы спутаны, веки, нос и губы покрасневшие, глаза стеклянные, лицо в целом выглядит немного опухшим. Чонгук делает короткую дыхательную гимнастику, чтобы вернуть себе самообладание, выходит и, не дойдя до кухни, останавливается в коридоре.       — Юнги, я хочу немного с Джином пройтись.       — Так поздно? — Юнги отрывается от окна и поворачивается к Чонгуку, оробевшему, потонувшему в тенях.       — Да... у него там опять что-то с сестрой случилось.       — В плане?       — Ну она его опять гнобит, он хочет голову остудить.       — А... хорошо. Чай не будешь?       — Не успею, он попросил сейчас.       — Давай я тебя провожу хоть, — и Юнги и вправду выглядит так, будто готов прямо сейчас натянуть на себя первую попавшуюся одежду.       — Не, спасибо, он тут недалеко живёт. Мы ненадолго, ладно? Постараюсь за часик управиться. — Царапает деревянную раму.       — Ну... буду ждать тебя. Я всё равно не планировал ложиться спать. Поиграю, наверное.       — М.       Чонгук скрывается в прихожей и начинает быстро одеваться, чтобы ему не пришлось разговаривать с Юнги, он ещё не успел переодеться после прихода, поэтому ему не нужно тратить на это время или проходить в их спальню. Почему-то до того, как Чонгук решил переночевать с Юнги на квартире, всё было неплохо. Обычный день, обычные мысли, обычные обстоятельства, обычная погода, но потом его резко скрутило, а потом он обнаружил себя в ванной плачущим. Юнги успевает заметить только спину Чонгука, нырнувшую в дверной проём, и, озадаченный, смотрит на закрывающиеся двери лифта. Как будто бы что-то не то.       Чонгук вставляет наушники в уши, подключает, включает свой самый излюбленный плейлист и бесцельно шагает по тротуару. Ни с каким Сокджином он не планировал встречаться, ему нужно был только повод уйти. Он не хочет обманывать Юнги, но и обременять его не хочет ни проблемами, которые боится решать, ни эмоциями. Пусть Чонгук будет лучше продолжать казаться сильным и выздоровевшим, это ощущение собственной ущербности и ничтожности скоро должно раствориться, Чонгук ещё не знает, как именно, но это произойдёт. Ведь он не может ненавидеть себя до конца жизни. Правда? Правда? Пожалуйста.       Чем сильнее Чонгук продолжает погружаться в мысли о беспощадном человечестве, о всех мировых трагедиях и личных катастрофах, тем сильнее у него слезятся глаза. Почему-то он почти никогда не плачет на улице, хотя поводов было достаточно. Обычно он добегал до квартиры, прятался в ванной и плакал там, он запрещал себе пускать слёзы вообще при ком-либо. Только однажды в осознанном возрасте он перед кем-то плакал, и этим человеком был его отец, перед которым Чонгук честно признался, что он боится, что он вырос эгоистичным человеком, который никогда никого не полюбит – даже собственных родителей. Это такой отрезок из памяти, который Чонгук хотел бы забыть, потому что он проявил слабость, он открылся отцу, он выглядел перед ним полным идиотом. Хоть отец и обнимал его той ночью, но Чонгук про себя думал: тряпка, тряпка, ничтожество. Был ещё случай, который отпечатался в памяти Чонгука: случай небольшого предательства со стороны его друга, и вот он сидел в метро на обратном пути, утопал в непонимании и позволял слезам стекать по щекам. Он не плакал, не рыдал, а просто сидел с открытыми глазами и чувствовал слёзы. На него никто не обращал внимание – это было такой удачей. Если бы кто-нибудь спросил его, что с ним случилось, Чонгук разрыдался бы.       И вот оно, новое воспоминание. Бредущий по заснеженным дорожкам Чонгук, ночь, фонари, ледяное дыхание, клубы пара, расплющивающая музыка, страх, глаза, наполненные слезами, и стыд за то, что Юнги опять оказывается обманут. Чонгук неторопливо шагает, притаптывая небольшой слой выпавшего снега, крутит пальцами в карманах монеты, слушает музыку и думает о том, что же ему делать. Он время от времени смотрит на время и на строку уведомлений, боясь увидеть от Юнги сообщение, что его дома нет слишком долго.       А если уйти к себе на квартиру? Сказать, что он просто немного устал? Нет. Ощущение, будто этим он себя и выдаст. Ушёл посреди ночи и не вернулся. Низость. Постыдный поступок. Чонгук хлюпает носом, трёт ледяные щёки и убирает телефон. Так хочет и так не хочет слышать родной голос Юнги, успокаивающий, обнадёживающий, что у него всё ещё будет хорошо. Понемногу лёгкая истерика Чонгука сбавляет обороты, он больше не плачет, но продолжает гулять по району, слушая музыку и прорывающиеся сквозь неё поскрипывание снега и звуки проезжающих мимо машин. Он снова смотрит на время и понимает, что ходит так уже почти что час. За мыслями о собственной ничтожности Чонгук упускает момент, когда он отходит от квартиры Юнги на приличное расстояние. Этот район уже давно выучен им, ему уже не получится найти хоть какой-нибудь новый закоулок или поворот, но ноги приводят к кладбищу, на котором он уже когда-то летом гулял с Юнги. Он не видит в этом какой-то особой романтики, ему просто нравится рассматривать чужие могилы и читать на них эпитафии. Это не из-за тяги к смерти, это просто желание, интерес, который есть у него, как и у многих людей. Кладбище открыто, и оно хорошо освещено, никого из охраны не видать. Чонгук, оглядываясь по сторонам, как вор, и сжимаясь в плечах и шее, проходит на территорию кладбища и заходит на вычищенные узкие дорожки. Давно он тут не был.       Чонгук отключает наушники и вынимает их, когда его уши начинают болеть, он поправляет шапку и замирает на месте от страха, когда позади слышит чьи-то шаги. Либо монстр, либо охрана, либо неожиданный посетитель (и в такой-то час!), и Чонгук не готов ни на одну встречу. Хорошо, если это будет и вправду ещё один человек, который так же, как и Чонгук, просто зашёл сюда от смертной скуки или пришёл проведать кого-то. Чонгук старается идти уверенно, хоть у него и поджимаются колени, на одном из поворотов, когда он заканчивает обходить кладбище по внутреннему периметру, его одолевает интерес, голова поворачивается, а позади Юнги. Идущий на расстоянии. Чонгук останавливается. Юнги останавливается следом, замечает, что на Чонгуке нет наушников, и, состроив недовольную гримасу и покачав головой, подходит к нему. Раскрыт. Они сначала не знают, что сказать друг другу, а потом, поравнявшись, идут вперёд.       — Помнишь, мы тут уже были?       — Угу, летом, вроде. Ты так долго упрашивал меня сюда сгонять.       — Не так уж и долго, — усмехнувшись, протягивает Чонгук и пихает Юнги кулаком в плечо, старается сделать вид, что всё хорошо. Но как он выглядит сейчас?       И что ему сказать? Что он поговорил с Сокджином, а потом напоследок решил зайти на кладбище? Бред. Юнги ведь как-то нашёл его.       — Что ты здесь делаешь? — не выдержав, спрашивает Юнги и строго смотрит на Чонгука. Кажется, он торопился, чтобы успеть выбежать за Чонгуком, он без перчаток и шапки, в бордовом пальто с накинутым капюшоном. Такой красивый, что дух захватывает. Волшебный.       — Гуляю.       — Чонгук.       — А-а-а? — с детским тоном в голосе тянет Чонгук.       — Чонгук.       — Ну что?       — Чонгук. Всё не в порядке.       Зря Юнги так говорит. Очень зря. Чонгук ведь только успокоился, только равновесие нашёл, только в чувства пришёл, а сейчас снова – слезящиеся глаза, спазм в мышцах шеи, сведённые челюсти, потерянное самообладание. Чонгук в обиде отворачивается.       — Ты хочешь расстаться?       Чонгук тут же мотает головой.       — Ни за что. — Шёпотом.       — Ты всё ещё боишься?       Чонгук кивает. А потом поворачивается к Юнги, жмётся к его груди, обнимает. Облегчение наступает, когда он чувствует на талии и лопатках тёплые руки. Удивительно. Юнги всё это время шёл без перчаток, а руки всё равно горячие, настолько горячие, что это чувствуется через одежду. Юнги накрывает голову Чонгука ладонью и поглаживает, как бы успокаивая его, как маленького ребёнка, которого нужно приласкать. Они стоят ночью посреди кладбища, пока Чонгук ищет утешения в объятиях Юнги.       — Я устал убегать. Устал. От себя устал.       Юнги ведь всё понимает. Он видит. Он наблюдает. Он анализирует. Он складывает паззл. И он знает, почему Чонгук закрывается в ванной, знает, что иногда он плачет по ночам, видит, но боится спугнуть его. И когда Чонгуку неожиданно потребовалось посреди ночи уйти к кому-то, это звучал абсурдно. Полчаса сидеть в ванной, заглушая свои всхлипывания, чтобы потом выйти из неё и сразу же пропасть. Ещё и на свет намеренно не выходил. Юнги знал, что ни к какому Сокджину Чонгук не идёт, но ему было интересно, куда же он так хотел вырваться. В первые минуты, пока Юнги шёл и издалека наблюдал за Чонгуком, он был уверен, что Чонгук идёт домой. Он подозревал, что Чонгук хочет сбежать и спрятаться в своём укромном месте, снова найти эту зону спокойствия, где его никто не сможет побеспокоить, ведь наверняка отец Чонгука не в курсе всего происходящего в жизни сына. Юнги боялся, что увидит, как Чонгук направляется в сторону своего дома, но он постоянно сворачивал куда-то не туда. И окончательно Юнги запутался, когда увидел кладбище. Что это всё значило?       — Ты следил за мной?       — Я знал.       — Знал? — не понимает Чонгук.       — Я знаю, что ты переживаешь. Но я всё не знал, как заговорить с тобой об этом. Мой милый, мой ангел, мой кролик, я хочу тебе помочь. И ты сам себе хочешь помочь. Ты сделал огромный шаг на пути к выздоровлению, когда понял, что готов к отношениям, когда открылся мне. Ты этого не замечаешь, но ты сам делаешь встречные шаги. Это всё в мелочах. Ты просто запутался. Но мы ведь вместе. Да?       — Да... — Чонгуку стыдно смотреть Юнги в глаза, поэтому он продолжает упираться лбом ему в грудь, цепляясь пальцами за пальто на талии.       — И ты определённо готов. Давай найдём тебе специалиста.       — Да...       — Вот так. Всё хорошо.       Это те слова, которые Чонгуку так нужно было услышать. Снова Юнги спасает его, принимает, прижимает. Снова отогревает своими объятиями и прощает за эти большие проступки. Он святой. Никак иначе. Ободряющий поцелуй в макушку, Юнги напоследок трёт плечи Чонгука и, чуть наклонившись, смотрит ему в глаза, а потом, подмигнув, улыбается. Мягко так, нежно. Будто и не он это вовсе, а воплощение ангела.       — Чонгук, всё будет хорошо, ты такой замечательный мальчик, такой…       — Я урод. Я тварь. Я мразь, — в противовес словам Юнги шипит Чонгук и продолжает прятаться у него на груди.       — Это не так. Не так, боже… Люди такие странные существа. Почему в хорошие слова о себе нам хочется верить меньше, чем в плохие?       — Может, потому что в этих словах можно услышать правду, которую ты сам боишься вскрывать в себе?       — Нет. Просто ты привык думать о себе плохо. В тысячу раз хуже, чем есть на самом деле. Ты ведь несмертельно болен, тебе просто нужен... человек, который объяснит, как бороться со своими внутренними переживаниями. Если я попытаюсь туда влезть, то кто знает, что будет.       — Я боюсь идти к незнакомым людям.       — Я понимаю. Я помню, что ты боишься людей. Но я нашёл уже одного психолога. Мне его на работе коллега посоветовала. Говорит, очень хороший и чуткий мужчина. Ты согласен? — и, не поймав встречного взгляда, Юнги цепляет подбородок Чонгука, а потом быстро клюёт его в губы, вызывая смущённую улыбку.       — Я страшно выгляжу?       — Ты великолепно выглядишь, кролик. Как с картин списанный.       — Правда?       Вопросы Чонгука звучат так, будто он, осмелевший, выбирается из своей скорлупы и готовится к новой жизни под присмотром Юнги. Маленький птенец.       — Пойдём домой. — Юнги выставляет свою руку, растопыривая пальцы, и принимает в свою ладонь ладонь Чонгука.       — Так ты шёл за мной всё это время?       — Угу.       — Ты, наверное, подумал, что я пошёл тебе изменять, — как бы отшучиваясь, интересуется Чонгук.       — Нет конечно. С ума сошёл? Ни за что. Я больше думал, что ты пойдёшь домой.       — Извини.       — Зимняя ночная прогулка – это романтично, хоть и на кладбище.

* * *

      Проходит две недели, и вот наступает день, когда Чонгук должен пойти на свой первый сеанс, он, волнуясь, разговаривает об этом ночью с Юнги, который успокаивает его и старается отвлечь играми. Не то чтобы Чонгук не находит себе места, но почему-то ему сложно уснуть, он не перестаёт прокручивать в голове возможный сценарий развития событий в кабинете психолога и пытается понять, как же ему лучше вести себя. Не понимает, о чём они будут говорить и как будет выглядит процесс «оздоровления», наверняка ему нужно будет ломать какие-то барьеры и закрывать гештальты, о чём постоянно пишут в интернете. Чонгук не готов разговаривать на такие личные темы с родителями, но хочет этого с Юнги. Хочет открываться ему всё больше и больше, особенно после той необычной ночи на кладбище. Чонгук не чувствовал себя отвратительно, как тогда, когда случайно расплакался подростком перед отцом, он чувствовал себя понятым и любимым. Юнги мог бы назвать этот поступок попыткой снова обмануть и замять проблемы, но храни его бог – не существует в мире настолько терпеливых людей, а Юнги есть, и Юнги достаётся ему. Жаль, что самому Юнги достаётся такой побитый и покалеченный Чонгук, такой психологический инвалид, который не в состоянии как следует позаботиться о себе.       И позже Чонгук понимает, что же в Юнги меняется за эти годы: в нём прибавляется ответственности. Чонгук всегда вёл себя как сильный парень, который поведёт за собой, который взвалит на себя ответственность, которую боится сам же, который примет на себя удар, который попытается решить чужую проблему. На работе он всегда встаёт вперёд сотрудников и не позволяет гостям срываться на них или втягивать в конфликты, с пьяными идёт разбираться без задних мыслей, потому что знает, что ему ничего не грозит. Да, могут избить, могут напасть, но после такого Чонгук будет становиться только сильнее.       И Чонгук понимает, что в отношениях ему не хватало как раз этого – чтобы он расслабился, чтобы он позволил себе быть слабым, чтобы он мог попросить кого-то о помощи без страха показаться слабым и неспособным, чтобы он позволил кому-то проявить силу и начать командовать им. Юнги повзрослел, и сейчас он определённо чувствует себя гораздо увереннее. Чем больше у него становится денег, чем он финансово более обеспечен, тем ему проще чувствовать почву под ногами, и эта денежная уверенность придаёт ему сил, распространяясь на все остальные аспекты жизни. Он не стремится контролировать жизнь Чонгука, но позволяет ему порой просто передохнуть у него на спине, даже не думая упрекать его в этом. Он прекрасно знает, насколько Чонгук сильный парень, не физически, а морально.       Четыре года назад Юнги часто полагался на Чонгука, хоть и был старше его, он предпочитал отправлять ему всю свою зарплату и ждать, пока Чонгук распорядится его деньгами, он послушно дожидался от него просьб и команд, поэтому со временем перестал понимать, где начинались и заканчивались его желания и где начинались желания Чонгука. Хоть Чонгук и никогда не был слишком требовательным парнем, но всё же он не хотел занимать в отношениях роль отца или кормильца, даже если зарабатывал на тот момент больше Юнги.       Сейчас они меняются местами и, наконец, чувствуют себя на своём месте. Чонгук не теряет свободу, оставаясь жить на квартире с отцом. Отцу он говорит, что решает какое-то время пожить вместе с друзьями, чтобы хотя бы раз за всю жизнь понять, каково это – жить отдельно от родителей. И квартиру с отцом Чонгук оставляет как место для отступления, о чём честно признаётся Юнги, и он с понимаем принимает его желание оберегать своё личное пространство. Чонгук не уйдёт от него, не сбежит, не попытается спрятаться, в этом они успевают уже убедиться вместе.       — И ты больше не виделся с Чимином? — интересуется Чонгук, пока ворошит мокрые после душа волосы пальцами.       Юнги сплёвывает зубную пасту в раковину, споласкивает рот и смотрит на Чонгука через зеркало. Такой красивый в этой белой открытой майке, а на шее засос, засос, засос, засос, засос. Сразу видно – Юнги за четыре года здорово проголодался. Этой ночью Чонгук спал только два часа, но выглядит он и чувствует себя достаточно бодро. Оставшееся время они играли в приставку, потом долго занимались сексом, а потом вели беседы за чаем на кухне. Этот контрольный вопрос Чонгук решает оставить на десерт.       — Нет. А зачем?       — Не знаю. Просто.       — Ты не помнишь, что я не предпочитаю оставаться с людьми друзьями, если у меня было какое-то влечение или что-то больше?       — У тебя к нему было влечение?       — Мне так казалось.       — М.       — Но пришёл ты, и я понял, что это не сравнится с тем, что во мне вызывал ты.       — Ну ладно, — и довольно улыбается, наклоняя голову на бок. — Он хороший человек.       — Угу.       — А Намджун?.. — Чонгук не знает, как подобрать слова. — Он... что-нибудь говорит? Спрашивает?       — Неа. Ему до фени вообще. Но и не горит желанием устраивать совместные посиделки. Хотя, возможно, он даже стесняется.       — Стесняется? Намджун? — удивляется Чонгук, прыская со смеху. От него он совсем этого не ожидал. Намджун, как бы сказать... не от мира сего. Он довольно раскрепощён и незатейлив, поэтому стеснение – это явно не про него.       — Ну я не знаю, как ещё объяснить, что он уже сколько недель ко мне поиграть не заходит.       — Может, ему неприятен я?       — Да и похрен. Не его дело, с кем я встречаюсь. Надо будет – пошлю куда подальше, — уверенно заявляет Юнги и оставляет тёплый след от губ на виске Чонгука.       Чонгук скромно поджимает губы и уводит взгляд, его слова звучат как осуждение принципов Чонгука, который всегда ставил друзей на первое место. Они так похожи друг на друга, но при этом так сильно разнятся в некоторых взглядах на мир. И эти противоречия не скрепляют, они, наоборот, разъединяют, дают причину мыслям о том, стоит ли им и дальше продолжать встречаться. На совместных взглядах строится фундамент, а они сейчас просто стоят на пустыре, взявшись за руки, и оглядываются в поиске подходящих условий. И по Юнги понятно, что он думает, что они – растения, которые прорастут даже сквозь бетон, пока Чонгук представляет их прихотливым цветком, который обязательно умрёт через неделю, потому что его недостаточно поливали.       — Не надо. Он твой друг.       — Это не повод давать ему оскорблять мой выбор.       — Но он не оскорбляет же.       — Хорошо. Не уважает, — поправляет себя Юнги, а потом уходит в спальню, чтобы одеться, Чонгук идёт следом.       — Ты думаешь, он против того, чтобы мы были вместе?       — Да какая разница вообще? Зачем мы это обсуждаем? — не понимает Юнги и открывает дверцы шкафа, думая, что бы ему надеть сегодня.       — Потому что это твой друг. Вы с ним очень давно дружите, и я буду чувствовать себя некомфортно, если вы поссоритесь.       — Я не понял. — Юнги перестаёт сканировать свой гардероб и, не отрывая рук от дверей, поворачивает голову к Чонгуку. — Хочешь сказать, что ты уйдёшь в сторону, если эта дылда ильсанская топнет ногой? Мне не с ним будущее строить. Даже не сомневайся, что я предпочту выбрать тебя. И на секунду не задумаюсь.       — Но... — Чонгук, неуверенный и пристыженный, стоит в дверном проёме, облокотившись на косяк, и обнимает свою талию руками.       — Не думай об этом. Точнее, нет, думай, но для того, чтобы быть уверенным, что я настроен решительно. Я понимаю, Чонгук, что ты закоплексован, что ты... нет, неправильно говорю. — Он накрывает лоб рукой и обдумывает следующий слова. — Я понимаю, я помню... что ты всегда ставишь чужой комфорт превыше своего, что ты не любишь доставлять людям неудобства, но нельзя отказываться от своей любви просто потому, что кому-то это не нравится. — Юнги колеблется. Хочет подойти к Чонгуку и успокоить его, но держится на расстоянии, чтобы не давить на него. Об этом его ведь просили – не давить. Юнги и это тоже понимает: его любовь слишком громкая и настойчивая, но он ничего не может с собой поделать. Чонгук... это всё. — Ты чудесный человек, а Намджун может быть просто занят, он ведь не безработный, на оборонке работает. Ты очень чувствительный мальчик, я это обожаю в тебе, но тебе порой кажутся вещи такими, какими они на самом деле не являются. Я уверен, что Намджун скоро объявится. Мы с ним даже особо и не переписываемся, только иногда скринами из игры обмениваемся.       — Извини. Я не должен был поднимать эту тему.       — Должен.       — Но...       — Так мы проговариваем с тобой моменты, которые нас тревожат. Мы ведь должны извлекать ошибки из прошлого опыта. Тогда мы не разговаривали о настоящих чувствах, о страхах, о том, что нас отталкивает друг от друга. И сегодняшний день будет плодотворным.       Чонгук, улыбаясь, кивает Юнги и присоединяется к нему, чтобы одеться.       Сегодня Юнги вызывается сопроводить Чонгука до психолога, в этом нет особой нужды, но почему-то ему хочется быть рядом с ним в такой момент. Помощник предупреждает Юнги, что сеанс должен будет длиться чуть больше часа, и в это время он решает прогуляться по улицам, немного побродить и подумать. По пути он заходит в кафетерий, заказывает себе травяной чай и рулет с ягодами, быстро расправившись с ним, Юнги прихватывает стаканчик с чаем и выходит на улицу.       От сеанса проходит примерно полчаса, и Юнги не терпится узнать, о чём же они говорили, он и сам никогда не был у психолога, поэтому не имеет ни малейшего представления. А каким выйдет от него Чонгук? А если этот психолог ему не подойдёт? А если он сделает всё только хуже? Под свои тревожные мысли Юнги заходит в телефон и печатает сообщение Намджуну, приглашая его как-нибудь зайти к нему вечером и поужинать. Намджун появляется в сети через несколько минут и долго печатает, а потом присылает сообщение: [Намджун]: 14:13: когда? [Юнги]: 14:13: да в любой день, Чонгук просто переживает, что он тебе не нравится [Намджун]: 14:13: ну да, не нравится, но тебе же похуй на это [Юнги]: 14:14: да [Намджун]: 14:14: ладно, приеду 14:14: завтра или сегодня [Юнги]: 14:15: буду ждать 14:15: только предупреди заранее, я хоть что-нибудь сварганю [Намджун]: 14:15: окей 14:15: я кстати сейчас с Чимином [Юнги]: 14:15: чё так? [Намджун]: 14:15: свиданка типа       Юнги, резко нахмурившись, встаёт на одном месте и перестаёт пить чай. Он посреди тротуара, но здесь мало людей, он никому не мешает, а потом, видя, как Намджун что-то набирает, сдвигается, не отрывая взгляд от экрана. [Юнги]: 14:16: эм а подробности? [Намджун]: 14:17: вот и обговорим за одним столом 14:17: всё, бывай [Вложение]       Юнги сразу же открывает фотографию и видит спину Чимина в его бежевой куртке, да, это определённо Чимин, Намджун сфоткал его исподтишка, наверное, не хочет смущать. И это становится для Юнги самой неожиданной вещью, потому что Намджун уже очень давно ни с кем не встречался, тем более с парнями. Он почти что со школьных годов встречался только с одной девушкой, с которой у него не получилось сыграть свадьбу, Юнги не верил в его отмазку, что Намджун просто понял, что никогда не любил её. Враньё это всё. И Юнги, пытаясь соединить все точки, предполагает, что их разрыв, кажется, произошёл примерно в тот период, когда Намджун снова встретил Чимина на заездах. Понял ли он, что влюбился в него? Тогда почему познакомил его с Юнги? Пытался доказать себе, что он не такой, что он не променял свою прежнюю любовь на новую? Что он ничего не испытывает к нему? За этими обдумываниями Юнги возвращается к зданию, в котором сейчас Чонгук работает с психологом. Он отправляет пустой стаканчик в урну, топчется у входа несколько минут, проверяет время и решает скоротать оставшиеся минуты в тепле.       Им и вправду предстоит обсудить много вещей. Намджун не любитель разговаривать о своих чувствах, не потому, что считает это чем-то личным, а потому, что не придаёт им большое значение. И Юнги думает над тем, как ему рассказать об этом Чонгуку. Это не будет какой-то проблемой, но будет ли ему интересно это знать? Юнги сидит в комнате ожидания в кресле и, закинув ногу на ногу, качает кончиком ботинка. Руки скрепляются на животе, сколько ещё нужно будет ждать? Юнги не скучает, но ему жутко интересно. Он обменивается взглядами с помощником, который тут же возвращает взгляд к компьютеру, думая о том, почему этот парень ждёт их клиента. На брата не похож. Наверное, дружеская поддержка, и, утратив интерес, мужчина сосредотачивается на документе.       В комнату ожидания заходит женщина в одиночестве, она садится на противоположный диванчик, отставляет сумку в сторону, а потом опоминается и снимает с себя шубу, вешает на крючок и падает обратно. Через несколько минут из кабинета выходит Чонгук, он пугливо оглядывается по сторонам, уверенный в том, что Юнги куда-то ушёл, а потом, найдя его на кресле, широко и солнечно улыбается и быстро семенит к нему. Юнги заключает его в объятия и наслаждается тем, как Чонгук зарывается ему в шею, он ловит на них заинтересованные взгляды, и особенно привлекает внимание взгляд психолога, который вышел, чтобы проводить Чонгука и встретить нового клиента. Юнги знает, что психолог знает, что они встречаются, наверняка Чонгук рассказал ему о них на сеансе.       — Как ты? — Юнги помогает Чонгуку влезть в куртку и натягивает на него шапку. Они уходят под сопровождающий взгляд помощника. — Успешно?       Чонгук кивает, у него немного заплаканный вид, и на лице Юнги появляется призрачный след улыбки.       — Всё в порядке?       — Всё очень хорошо, Юнги. Мы обговорили следующие сеансы.       — Предстоит долгий путь?       — Не сказал бы, что долгий, — облегчённо выдохнув, заверяет его Чонгук, его глаза блестят, а щёки покрыты лёгким румянцем. — Юнги, ты мне так дорог.       «Ты мне так дорог».       Чонгук знает, что через какое-то время он впервые в жизни сможет сказать фразу «Я люблю тебя», и для него это – как первое произнесённое ребёнком слово. Никогда он ещё никому не говорил таких слов, он навесил на них запрет, потому что любовь – это слабость. Но благодаря Юнги он понимает, что любовь это ещё и поддержка, это опора. Сейчас он в состоянии ограничиться только фразой «Ты мне так дорог», которая Чонгуку кажется по сравнению с признаниями Юнги жалкой тенью его вырывающихся из долгой спячки чувств.       В ответ Юнги сжимает руку Чонгука, даря ему новую улыбку, и ведёт его, приятно потрясённого открытиями внутри себя, в сторону дома, чтобы заварить чай и поговорить с ним.       Глядя на Чонгука, сидящего напротив него, Юнги снова возвращается к мыслям о том, что же произошло с ними на той городской праздничной ярмарке? Почему они столкнулись тогда, а потом снова и снова? Их внезапные встречи определённо выглядели как неотвратимая судьба, поэтому Юнги никогда не переживает из-за того, что они могли больше никогда и не встретиться. Они определённо встретились бы ещё раз, если не в тот день, то в другой, и они шаг за шагом сближались, потому что были открыты к новому опыту, который не мог уже стать повторением прошлого.       — В который раз поражаюсь твоему упорству.       — Я же бык, — шутливо отвечает Чонгук, выставляя кончик языка.       — Это не слепое упрямство и не упертость, как у быка, я так считаю. Если бы ты не был таким настойчивым, я бы и вправду не позволил дать нам шанс. И каким я был бы дураком.       — Да, есть такое, был бы старым дураком, — небрежно отвечает Чонгук, потому ему ещё нужно время, чтобы спокойно обсуждать самого себя в положительном ключе с кем-нибудь. — Ты просто себя со стороны не видел. Такую малыху грех упустить.       — Скажешь тоже, — смущённо ухмыляется Юнги. — Люблю тебя.       Юнги потерпит. Четыре года терпел. И дотерпит до того дня, когда в ответ на своё признание услышит точно такое же уверенное «И я люблю тебя». В эту улыбку Чонгука невозможно не поверить.

Я тебя люблю.

Нужно было говорить тогда.

Но есть возможность сказать сейчас.