Две потерянные души

Звон колоколов, уже надоевший слуху, снова и снова разбивал вдребезги мертвую тишину огромного зала, выливался в дребезжащую, мерзкую, нескладную мелодию, режущую уши. Сквозь громыхающую какофонию трудно было услышать шипение и повторяющиеся крики, после которых жестокий звон набирал новые обороты. Бряцание иглы, вступившее в смертельный танец с певцами зала и их хозяйкой, дополняло его, то отлетая от самих колоколов, то порождая глухой страшный звук удара металла о панцирь. Шум казался все сильнее, все громче, все безумнее, будто музыкант, потерявший все, решил покончить не только с карьерой, но и с инструментом, который и даровал ему уже утерянную славу. С каждым новым звуком казалось, что кульминация и окончание пыток слуха близки, но эта беспощадная песнь даже не думала прекращаться. С каждым новым звуком зал все больше трясся в такт, вот-вот готовый обрушится на источник какофонии, лишь бы она прекратилась, но все же оставался мужественно терпеть, только своим сотрясением выдавая внутренний крик. С каждым новым звуком уши все больше ныли, в безумстве выявлялся странный ритм и оно начинало приедаться, пока в один момент уже привычный шум не пронзил отчаянный крик, вырвавшийся из чьих-то легких, порвав глотку, несумевщую дать ему волю в полной мере. Мерзкий лязг успокоился за несколько секунд, зал наполнился дребезжащей тишиной, давящей на уши, будто выжидая новой волны какофонии… но тишина так и не нарушилась. Послышались шаги, движение, но бездыханная зачинщица шума уже не отреагировала на них. Она лежала посреди огромного зала, заполненного трупами и разбитыми колоколами. Она была виновницей смерти каждого из них — что жука, что инструмента — пришел ее черёд поплатиться? Ответом на незаданный вслух вопрос послужила резкая режущая боль, повлекшая за собой крик, вырвавшийся из измученного горла жалким писком. Она пронзила все тело несчастной, заставила инстинктивно и при этом абсолютно безрезультатно дернуться. Страх пронзил умирающую, расплылся по всему неподдававшемуся телу, сковал и без того жалкие движения, напустил больше тумана в голову. Так жуки и умирают? Не успел этот вопрос дозреть в затуманенном сознании, страдающей стало лучше. На смену резкой боли, которая исчезла так же неожиданно, как и появилась, пришло незнакомое, но приятное и прохладное чувство, медленно, но уверенно заполняющее все тело, каждую конечность, вытесняя остатки мучений наслаждением, а страх — спокойствием. Она наконец пришла в сознание настолько, насколько это было возможно. Все так же медленно, не спеша, будто боясь вдруг не почувствовать своего тела, она пробовала двигать конечностями. Ее хилые движения были скованы не только слабостью, но и прочными белыми нитями, опутывающими почти все ее тело. “Шелк?...” — первая и почти единственная мысль в неокрепшем после предшествующих ощущений сознании. Интенсивно моргая, она проясняла зрение, начиная впитывать обстановку вокруг себя. Слегка подняв голову и глаза, она наконец снова увидела своего палача. Алое пятно, сильно выделяющееся на фоне грязно-золотых груд трупов и колоколов, коими был заполнен зал. Вопросы, роем кружащиеся в голове, вылетали из горла то тихим коротким писком, то неразборчивым рычанием. Красный плащ просто стоял над ней, слушая каждый ее звук и наблюдал за слабыми движениями с особым интересом, будто ему выпала возможность наблюдать рождение редкого существа — процесс в своей степени мерзкий, но определённо пробуждающий любопытство. Пусть страдалица и не видела ни глаз, ни лица, она могла ощущать на себе этот взгляд. — Почему… не…. — вопрос так и не вырвался из горла, с губ сорвалось лишь кряхтение. Раздался негромкий благозвучный голос. — Не притворяйся, существо. Я узрела твою силу и выносливость в бою, для тебя не имеет смысла скрывать свое упорство и волю к жизни сейчас. Та, которую назвали существом, приподнялась, присела на полу зала, и сложила связанные ноги. Легкий белый шум в голове все еще мешал мыслям прийти в привычное русло, но она уже могла осознать, что происходит вокруг. Она снова приняла попытку выдавить из себя слово, но смогла лишь пристыженно зашипеть. Воительница в алом плаще сделала шаг ближе к страдалице и присела, желая заглянуть той в глаза. Но не успела ее игла коснуться земли, как ткачиха дернулась в ее сторону. Раздался треск шелка, воительница отпрыгнула, а нападавшая неловко распласталась на земле. Нити выдержали резкое движение и сумели сдержать кипящую в столь слабом существе ненависть, которая вылилась в знакомое шипение. — Я чувствую, что пожалею об этом ещё не раз… — Сквозь стиснутые зубы пробурчала воительница и снова подошла к ткачихе. — О-о-о, я знаю, знаю, чего она добивается, это дитя… Чего хочет и зачем пришла… — паучиха снова с трудом приподнялась и устроилась в наиболее удобной из доступных ей поз, пялясь на плащ странно довольными и в некоторой мере безумными глазами. Слова с трудом выбирались из горла, будто в борьбе за уходящую жизнь вылетали из глотки в надежде на лучшее. — Но разве этому суждено сбыться? Мать… осталось немного до пробуждения… — Неужели ты даже не видишь меня перед собой, существо? — Воительница сжала острую иглу в руках, прежде чем задуматься, осматривая паучиху перед ней с головы до ног. — Я не смогла сковать ее, не смогла добыть эту силу… я каюсь… не гневайся… Изменение выражения лица воительницы ясно давало понять, что она больше не собирается продолжать этот диалог. От безумной фанатички мало проку, особенно когда речь идет о получении какой-либо информации, в которой “дитя” сейчас несомненно нуждалась. Не желая больше тратить своего времени она понеслась в ближайший проход, намереваясь продолжить путь. Ткачиха вряд ли заметила исчезновение собеседницы, продолжая шептать свою яростную молитву. — Ради тебя, мать… Я никогда не отступлю, никогда не сдамся, твоя верная Вдова всегда будет бороться, всегда…