Повод вернуться

      Утро Йеджи началось спонтанно.       Она даже не думала, что проснётся так рано без будильника в свой выходной, но она это сделала. Ворочаться в постели без дела было до ужаса скучно и удручающе. Глаза до сих пор побаливали после вчерашней бессонной ночи, проведённой за работой — ретушью фото после недавних фотосессий.       Решив прогуляться и подышать свежим воздухом, она быстро собралась и оказалась на улице. Морозный ветер тут же заколол щёки, но Йеджи простила этой зиме ужасно холодную погоду. Вокруг всё сияло от рождественских украшений, создавая ощущение сказки.       Бесцельная прогулка закончилась непредвиденными тратами: она купила себе ёлку ёлочном базаре. Просто потому, что ей захотелось. Как только мысль ударяла в голову, она больше не могла отделаться от неё, пока не реализует её. В подростковом возрасте это частенько приводило к проблемам. Впрочем, во взрослом возрасте — тоже, причём проблемы становились больше и серьёзнее.       О проблемах она не думала, когда в гордом одиночестве тащила ёлку домой. На неё оглядывались мужчины, но тут же отворачивались, не решаясь предложить помощь. Уж больно грозно выглядела Йеджи: во всём виноваты нагрянувшие воспоминания о прошлогоднем кануне Рождества.       — Мы выглядим глупо, — хмыкнула Рюджин, придерживая перевязанную для удобства ёлку за другой конец. — Надо было соглашаться на помощь продавца.       — Но так веселее!       Йеджи хихикала и глупо улыбалась, как ребёнок. Ёлка и правда была тяжёлой, а перевязанной она вообще выглядела не очень презентабельно, но она всё равно радовалась этой покупке. Рождество без живой ёлки она совсем не представляла. Это была детская традиция, которую Рюджин согласилась поддержать, несмотря на то, что праздники не любила.       — Украшать её сама будешь.       Дыхание Рюджин было тяжёлым, пальцы онемели и покраснели, а выглядела она, как и всегда, угрюмо. Но Йеджи встречалась с этой девушкой уже больше года и знала, что за обликом Гринча в ней скрывалась ранимая душа, втайне любящая рождественскую суету. А если это не было правдой, Йеджи поможет Рюджин влюбиться в праздники.       — Ты же любишь меня и не откажешься от удовольствия украшать ёлку вместе со мной, — заиграла Йеджи, приговаривая: «Я же тебя знаю, Рю».       Но наступало следующее Рождество, и Йеджи оказалась в квартире наедине с ёлкой. И без Рюджин, потому что они уже как полгода расстались.       Без ёлки Йеджи не могла. Без Рюджин тоже, но ёлка — более выполнимое желание. Воздух в квартире тут же пропитался насыщенным ароматом морозной древесины. Иголки тут же осыпали ковры в квартире, пока она искала лучшее месторасположение для ёлки. «Я же потом умру, когда буду чистить ковры», — мысленно скривилась Йеджи, но от ёлки не отказалась и поставила её в углу спальни.       До Рождества оставались считанные дни. Честно говоря, она не помнила, сколько именно дней осталось, несмотря на отменную память, потому что последние дни слились в один. После того, как она провела последние фотосессии по записи, настало время для обработки фотографий. Хотелось разобраться с рабочим багажом до конца старого года и свободно войти в новый год.       Проверив дату в календаре на телефоне, Йеджи ужаснулась. «В смысле Рождество уже завтра?»       Пока праздничное настроение было выкручено на максимум, этим надо было пользоваться. Но вселенная не дала Йеджи долго радоваться, потому что когда та пошла на балкон за коробкой с ёлочными игрушками, то не обнаружила её. Она точно помнила, что такая коробка имелась. Но проблема в том, что не у неё. Не теперь.       Игрушки остались в старой квартире, где она раньше жила с Рюджин, но откуда съехала после расставания.       Она забила на эту коробку, потому что, во-первых, не хотела загружать и без того заполненную коробками машину, а во-вторых, хотела, чтобы у неё был повод вернуться. И тогда встреча закончится ностальгией и они вернутся друг к другу. Почему-то в тот момент Йеджи была уверена, что их расставание — временное решение и что она будет праздновать Рождество с Рюджин.       Но сейчас она одна. И без ёлочных игрушек, но с голой ёлкой в квартире, которая так и не стала родной за полгода.       «Нет, мне правда нужны эти игрушки», — очередная маниакальная идея возникла в голове Йеджи.

***

      — Это была глупая идея, — застонала Йеджи, сжав руки на руле. — Может быть, мне не так уж и нужны эти игрушки?       До этого у неё правда было праздничное настроение, выкрученное на максимум. Но это было до того, как она потратила час на то, чтобы поехать на другой конец города. Чем больше она приближалась к старой квартире, тем больше её тошнило. Недосказанности выползали наружу, хотя она думала, что с ними давно покончено.       — Успокойся, Йеджи, — она продолжила говорить сама с собой. Наверное, это была первая стадия сумасшествия. — Всё пройдёт хорошо.       С губ сорвался вздох, но совсем не решительный. Тем не менее она вышла из машины и хлопнула дверцей. На макушку сразу же упали снежинки. В груди копошилось что-то неприятное — ощущение неожиданности. Кажется, они так нормально и не разговаривали с тех пор.       Йеджи помнила сообщение: «Ты забыла у меня свои зимние сапоги» только потому, что сейчас мёрзла в осенних ботинках. Они хотя бы были красивыми.       С её хорошей памятью она попросту не могла забыть про сапоги. Это было сделано намеренно, и Рюджин уловила намёк. Она пошла ей навстречу и этим сообщением как бы спрашивала: «Ты вернёшься?» Но неудачные обстоятельства не дали этому случиться. Она даже на сообщение не ответила. Скорее всего, оно до сих пор висело непросмотренным в их чате с Рюджин, который когда-то был заполнен милыми картинками с подписью «Мы» и просьбами купить то молоко для хлопьев, то шоколадные печенья.       Жалела ли Йеджи о том, что из-за собственной гордости у них не получилось вернуться друг к другу?       Непонятно. Она не хотела думать. Она хотела ёлочные игрушки.       — В конце концов ей эти игрушки даже не нужны, — хмыкнула Йеджи, утешая себя и плетясь до подъезда многоэтажного здания. — Она даже праздники не любит, а Рождество — особенно.       Йеджи только на третьем свидании узнала, что Рюджин не любила Рождество. Кажется, всё началось с глупой шутки или с истории. Йеджи, чувствуя на себе внимательный взгляд Рюджин, не могла остановиться болтать, поэтому и выложила почти все смешные истории, оставшись без козырей в рукавах.       — Так мы и узнали, что Хонсам и Инсам на дух не переносят бенгальские огни, — Йеджи расплылась в глупой мечтательной улыбке, вспомнив про своих пуделей, которые остались у родителей. — От фейерверков мы тоже отказались, но наше Рождество постоянно весёлое. И немного сумасшедшее.       Рюджин не могла оторвать взгляда от Йеджи. Казалось, что она даже не слушала её, но это было не правдой. Она просто… молчаливый наблюдатель. Она впитывала в себя детали: милую родинку на носу, почти незаметные веснушки на скулах и заколку в виде клубники в светлых волосах. И она слушала, правда слушала.       — Ты не устала от моих бесед?       — Никогда не устану, — глаза Рюджин искренне заблестели. — Просто сумасшедшие праздники — не совсем моя компетенция. Я даже не особо люблю Рождество.       Йеджи шокированно открыла рот, но не нашла, что сказать, и закрыла его. А потом снова открыла.       — Приплыли… Не любишь Рождество? Такую информацию надо сообщать заранее! — Йеджи шутливо всплеснула руками. — Я бы не пошла с тобой и на первое свидание в таком случае. Но ты мне слишком понравилась, так что можешь выдыхать. А как тогда ты проводишь Рождество?       — Получаю открытку от мамы, проверяю работы должников и сплю.       — Профессор Шин, у вас до жути скучные праздники, и я обязана это исправить.       Это было всего лишь третье свидание, но Йеджи уже знала, как можно поддразнить Рюджин — называть её профессором Шин, потому что она работала в местном университете и преподавала античную литературу. Честно говоря, Йеджи ничего не смыслила в литературе, тем более античной, но как только речь заходила про греческие мифы, она затаивала дыхание: Рюджин умела рассказывать интересно.       Рюджин поймала себя на мысли, что хотела бы провести с Йеджи Рождество. Хотя на первое свидание она соглашалась с опаской, даже не догадываясь, что впереди будет и третье свидание, и четвёртое, и сами отношения…       Рюджин не любила людей, и редкими исключениями становились одарённые студенты. А теперь ещё и Йеджи, спонтанная, но такая прекрасная.       Йеджи мотнула головой, пытаясь избавиться от воспоминаний. Снежинки продолжали падать на её макушку, пока она не сдвинулась с места. Под дурацкими осенними ботинками хрустел блестящий снег. Светлое небо сияло без облаков, лучи солнца били по глазам, но совсем не грели. Йеджи не любила дневное время суток, за что Рюджин часто называла совой, но вечером приходить к Рюджин было как-то невежливо. С учётом того, что она как раз и обожала день, а не ночь.       На ступеньках перед подъездом она едва не поскользнулась. А потом застыла как вкопанная перед домофоном, потому что не решалась позвонить. Она думала ошарашить Рюджин своим появлением, а потом под шумок унести с балкона коробку с ёлочными игрушками и снова исчезнуть. Она же ведь любила это — сбегать, словно с места преступления.       «Не хочу ей звонить», — подумала Йеджи, готовая захныкать как ребёнок от негодования. Может быть, она и правда не готова к встрече с бывшей…       Вселенная спасла её от звонка, потому что в это время из подъезда выходил сосед по лестничной площадке. Они с Йеджи периодически пересекались, не так часто, чтобы быть друзьями, но достаточно, чтобы здороваться за пределами дома. Они никогда не представлялись друг другу, поэтому Йеджи его так и называла соседом. Смолл-токи с ним всегда были весёлыми.       — О, Йеджи, я давно вас не видел, — он широко улыбнулся и натянул на лысую голову шапку.       — Ах, да, ну, это неудивительно, — от растерянности это всё, что Йеджи смогла пробормотать. — Я же здесь больше не живу. Рюджин вам не говорила? Мы расстались.       Сосед вскинул брови, мол, что за странные шутки, и помотал головой. Но Йеджи не шутила. А вот Рюджин, видимо, шутила, раз за полгода порознь так и не смогла сказать соседям, что Йеджи здесь больше не будет.       — На прошлой неделе я спросил у неё, как вы поживаете, и она сказала, что всё хорошо.       Йеджи пробрало на истерический смех.       — Тогда у меня к ней будет ещё один разговор. Я, пожалуй, пойду. Вам — счастливого Рождества.       Массивная металлическая дверь, ведущая внутрь многоэтажного здания, с мягким звуком закрылась. Внутри было душно, и Йеджи дрожащими пальцами потянула молнию пуховика вниз. Голове было до сих пор холодно, потому что шапками она не пользовалась. Взъерошив мокрые от снежинок волосы, она шумно вздохнула. Значит, Рюджин никому не сказала про их расставание и — даже больше — поддерживала видимость того, что всё хорошо.       Но у них ничего не было хорошо. Особенно сейчас — по отдельности.       Когда дверцы лифта разъехались и она нажала на кнопку восьмого этажа, сердце защемило. Она в полной мере осознала, что не была готова к встрече с Рюджин, но от этой встречи нельзя было никуда деться. В конце концов она сама захотела сюда приехать ради ёлочных игрушек. Да и Рюджин сто процентов будет дома, потому что вчера был последний день учёбы в университете и она останется дома.       Чтобы хоть как-то подготовить себя к тому, что через десять минут она снова увидит её, Йеджи открыла социальные сети Рюджин. Фотографии в профиле могли многое сказать о человеке, если правильно их читать (что она умела делать, ведь она фотограф). Но в случае с Рюджин пытаться прочесть её всегда было провальной затеей. Да и новых постов у неё не было, лишь пару фото с научных конференций и объявление-репост из аккаунта университета.       «Да уж», — хмыкнула Йеджи, поймав себя на мысли, что всё это время она нервно кусала губы. А вот Рюджин всегда умела выглядеть уверенно…       «Восьмой этаж», — раздался электронный голос, и дверцы лифта автоматически разъехались. Дыхание перехватило, когда Йеджи встала перед дверями, ведущими в квартиру Рюджин. В квартиру, которая когда-то была и её. В голове копошились тревожные мысли, управлять которыми она была не в состоянии. Ни сейчас, ни вообще.       Собравшись с силами, она нажала на дверной звонок. Не прошло и пяти минут, как послышался шум от ключа в замочной скважине. Внутри всё натянулось, как стрела, готовая лопнуть от перенапряжения. «Дыши, Йеджи, это не серийный маньяк, — успокаивала она себя. — Это всего лишь Рюджин».       Рюджин никогда не сможет быть «всего лишь». Не для Йеджи.       Может быть, для студентов она была всего лишь профессором античной литературы. Может быть, для жителей этого дома она была всего лишь угрюмой и нелюдимой соседкой. Может быть, для родителей она была всего лишь любимой и примерной дочерью.       Но для Йеджи Рюджин когда-то была целой вселенной.       И эта вселенная прямо сейчас в открытую пялилась на Йеджи, не понимая, что происходит.       — Привет, прости, что поздно, — Йеджи как обычно начала тараторить от нервов. — Я за игрушками. Ну, ёлочными. Рождество же завтра.       Рюджин потёрла глаза, будто стирала остатки сна. В её взгляде так и читалось: «Йеджи? Что ты здесь делаешь?»       — Игрушки? — хмуро пробормотала она. — Серьёзно?       — Чтобы ты знала, это не повод вернуться. Мне просто нужны мои игрушки.       — Наши.       Настала очередь Йеджи хмуриться. Они всё так же стояли напротив друг друга, и порог квартиры — это всё, что их разделяло. Метр расстояния и полгода времени. Глаза Рюджин, такие же тёмные и выразительные, возвращались к Йеджи. Она проверяла, как многое изменилось в ней после расставания.       Почти ничего. Йеджи — это всё ещё полная неразбериха из чувств и эмоций.       — Это были наши игрушки. Мы их вместе покупали, — безэмоционально пояснила Рюджин, а потом шире приоткрыла дверь. — Ладно, это детали. Ты будешь заходить?       Чисто технически Рюджин была права.       Это был предпраздничный шоппинг в торговом центре недалеко от их дома. В воздухе витал сладкий аромат леденцов и яблок с карамелью. В глазах Рюджин рябило от количества украшений в красно-бело-зелёной рождественской расцветке, но Йеджи была в восторге. «Как в детстве», — думала она и не могла перестать улыбаться.       За первым магазином быстро последовал второй. Они неспеша прогуливались по этажам торговому центру, улыбаясь милым продавцам и выбирая подарки для коллег, друзей и родителей. Йеджи заглядывалась на безделушки на витринах, а Рюджин вздыхала, когда видела очередного Санта-Клауса в торговом центре. Но она всё равно платила за любые желания Йеджи просто для того, чтобы увидеть, как счастливо и ярко горели её глаза.       — Может, хотя бы этот магазин будет последним? — не теряя надежды, вопросительно вздохнула Рюджин.       Йеджи её не слушала и побежала навстречу очередному магазину, шурша пакетами. С первого взгляда она влюбилась в набор золотых ёлочных игрушек в виде шаров и звёзд и серебряной мишуры. Рюджин скривилась, подумав, сколько глиттера осыплется с игрушек, но не могла проигнорировать восхищённый взгляд Йеджи, когда она смотрела на эти игрушки.       — Ты хочешь этот набор?       — Да, — пробормотала Йеджи, — но у нас даже ёлки нет.       — Значит, появится.       Даже если потом Рюджин будет возмущаться по поводу ёлки, она никогда не будет против Рождества рядом с Йеджи.       Смущённая замечанием, Йеджи кивнула. Игрушки и правда принадлежали даже не им, а Рюджин, потому что она за них платила. Но она ведь не любила Рождество, поэтому Йеджи всегда считала их своими. «Неловко получилось», — пронеслось в голове. Как обычно, она сначала делала, а потом думала.       — Мне стоило догадаться, что ты ближе к Рождеству заявишься, — хмыкнула Рюджин, следуя внутрь квартиры. — Это же ты.       — Это же… я?       — Ты всегда была спонтанной, Йеджи. Такой же и осталась.       Рюджин, наоборот, отвечала за стабильность. Обстановка в квартире никак не изменилась за полгода и, вероятно, не изменилась бы и через десять лет. В прихожей возле зеркала расположились стопки уже проверенных, студенческих работ. В кабинете с письменным столом сто процентов можно найти органайзер, заполненный ручками всевозможных цветов для проверки тех работ. А в гостиной на журнальном столике покоилась кружка с известной академической поговоркой «Publish or Perish».       Всё те же обои, всё та же мебель и всё те же ароматы. Рюджин любила заваривать чай с лимоном, но Йеджи так и не смогла его полюбить. Ни чай, ни кофе, ни какао она не любила, её душа лежала к газировкам настолько сладким, что сводило зубы.       Йеджи разулась в прихожей и всё-таки избавилась от пуховика, оставив его на крючке. Она надеялась, что игрушки не займут много времени, но невысказанности требовали выяснения отношений. Она часто и долго думала, какой будет их встреча после расставания. Ёкнет ли сердце, перехватит ли дыхание? Кто первой предложит сойтись? Кто первой пошлёт другую к чёрту?       Вместе с собой Йеджи занесла в квартиру морозный холод с лестничной площадки и хаос, не подчиняющийся контролю.       Она прошла на кухню, где Рюджин в темноте пыталась найти чайник.       — Будешь чай?       — С лимоном? — неловко усмехнулась Йеджи. — Нет, спасибо.       — Вообще-то я перешла на апельсиновый чай.       Йеджи не сдержала удивлённого вздоха. Теперь понятно, откуда по кухне витал насыщенный цитрусовый аромат, но более сладкий, чем лимонный. Это были… апельсины. Так смешно, что аж не верилось. Рюджин перехватила на себе скептический взгляд Йеджи и гордо вскинула подбородок, собираясь защищать свою честь.       — Может быть, я и не такая уж спонтанная, но и мои вкусы могут измениться. Даже если это было совсем неожиданно.       — Это камень в мой огород? — тут же насупилась Йеджи.       — Всё может быть, Йеджи.       От того, как непринуждённо, но при этом отстранённо Рюджин произнесла её имя, дыхание Йеджи перехватило. Воспоминания атаковали.       Тогда им казалось, что это был обычный день. Всё начиналось, как и обычно: они включили телевизор, чтобы уснуть под монотонное бурчание актёров из рандомного сериала. Весь свет был выключен, разве что мерцал экран телевизора, отражающийся в зеркале у стены. Йеджи прижималась к Рюджин, хотя этим летом было жарко и без физического контакта. Рюджин ей ничего не говорила, хотя она любила холод больше тепла. Но просто тепло и тепло, исходящее от тела Йеджи, — это разные вещи.       Глаза уже слипались. Рюджин зевала, прикрывая рот рукой, а Йеджи витала в облаках, пока реплика из сериала не вернула её обратно в реальность.       — Кстати, мне предложили поучаствовать в выставке.       Рюджин тут же оживилась, всегда радуясь успехам Йеджи, как своим. Она даже приподнялась на локтях, чтобы оставить на макушке Йеджи поцелуй. Светло-каштановые волосы, блестящие даже в темноте, разметались по подушкам и щекотались, но это даже было мило.       — Это замечательные новости.       — Это довольно престижная выставка молодых фотографов, так что я подхожу под критерии, — хихикнула Йеджи. — Проблема в том, что она в другом городе, так что думаю, я некоторое время поживу в отеле.       — В отеле?       — Ну да, я же сказала, что в другом городе.       Между ними воцарилась тишина. Хмурый взгляд Рюджин скользнул на непринуждённое лицо Йеджи. Её глаза горели так воодушевлённо, словно она действительно не видела проблемы.       — И сколько времени это займёт?       — Пару недель, — пожала плечами Йеджи. — Может, месяц. Ещё не знаю, как всё будет происходить: я ещё не участвовала в таких престижных выставках.       Рюджин пыталась выражаться тактично, а мыслить рационально, но почти спящий разум не был способен подбирать деликатные формулировки. Хотелось спросить: «Какие к чёрту пару недель в другом городе?», но она знала, что ранимая и творческая душа Йеджи расценит это как вопрос: «Ты что, сошла с ума?»       — И ты хочешь согласиться?       Вопрос больше походил на утверждение.       Рюджин потянулась к прикроватной тумбочке, чтобы найти пульт от телевизора и очки для зрения. Ей не нравилось, что перед глазами всё расплывалось; хотелось снова обрести твёрдую почву под ногами. Она выключила сериал, водрузила очки на переносицу и поправила спавшую с плеча бретельку. Теперь она готова к разговору.       — Думаю, да, а то я как-то устала от рутины. Выставка — это здорово.       — Здорово? — переспросила Рюджин, хотя со слухом у неё всё было в порядке.       — Ещё бы. Ну, ты же сама участвовала в конференциях, понимаешь, каково это. Я не могу не согласиться.       — Йеджи, мои конференции длятся пару часов. Максимум — пару дней.       Наконец Йеджи взглянула на Рюджин и заметила, что искренняя радость за неё сменилась на тревожный скептицизм. Вмиг между ними возникла стена, словно они резко начали говорить на разных языках.       Обычно Рюджин заранее знала, в каких конференциях она будет участвовать, и готовила выступления и статьи заранее. Всё происходило в рамках её университета или города, и только пару раз она уезжала на несколько дней в другие города. Она даже не понимала, зачем Йеджи уезжать на такой большой отрезок времени.       — Почему пару недель? Это же выставка… фотографов.       — Подготовить материал, организовать место и скоординировать всё с другими участниками — это тебе не быстрый процесс, — тут же выпустила иголки Йеджи. — Прости, если это не так престижно, как твои конференции.       Йеджи один раз приходила на конференцию, как плюс один Рюджин, но уснула в процессе под серьёзные разговоры спикеров и очнулась на предпоследней подсекции. Выступление Рюджин она тоже проспала, и это почти привело их к ссоре. «Признай, что я недостаточно хороша для тебя, Рю, — возмущалась тогда Йеджи. — Я же всего лишь фотограф, а не профессор. Наши миры… они не подходят друг друга».       Возмущаться должна была Рюджин, но она, как всегда, отвечала за рациональность. Её молчание действовало целебным свойством. Монолог Йеджи сорвался на середине, когда она захлебнулась собственным всхлипом от жалости к самой себе. Рюджин было обидно, что Йеджи, её девушка, не проявила должного внимания к её выступлению, но она не стала устраивать скандалы.       Она прижала Йеджи к себе и оставила нежный поцелуй на макушке. «Всё будет хорошо, я люблю тебя», — как мантра.       В тот момент ссоры не случилось, но в этот раз всё набрало обороты. Они наедине в темноте спальни, сгорали от летней жары и возмущений на сердце. Одно дело — проспать выступление на конференции, другое дело — уехать в другой город ради выставки.       — Мне нужно погрузиться с головой, быть мобильной, эмоционально доступной для творчества, — всплеснула руками Йеджи. — Как я могу творить, когда всё вокруг такое… предсказуемое? Зато в другом городе всё будет по-другому. Всё будет новым.       — Так это твоя инициатива уехать от меня?       Оставаясь в этих тёплых и безопасных отношениях, она никогда не выстрелит. Никогда не станет поистине гениальным фотографом. Не станет тем, кем люди восхищаются и кого хвалят. Ей нужна была встряска, боль и даже одиночество — как топливо для искусства. Она не была создана для жизни по расписанию.       — Значит, наш дом, наш уют, я — это просто помеха твоему таланту?       Йеджи хорошо помнила их расставание. Даже слишком. Чёртова хорошая память. Она помнила каждую реплику и Рюджин, и свою. Помнила, как на следующий день собирала объективы и другое оборудование для съёмок в сумку. Всё ради выставки в другом городе. Порывы вдохновения, рубцы на сердце и сообщения о Рюджин — странный вышел калейдоскоп. Болезненно и некрасиво — эти ощущения Йеджи запомнила больше всего.       Это был не скандал. Это был тихий, но беспощадный конфликт.       Рюджин надеялась, что через пару недель Йеджи вернётся из другого города к ней и их семейное гнёздышко снова счастливо заживёт. Она даже зачёркивала дни в календаре, как делала только с памятными датами и важными конференциями. Но Йеджи не вернулась.       Вернее, она вернулась в город, но не к Рюджин. Даже больше, она выгадала удачный день, чтобы в одиночестве собрать вещи и выехать из квартиры. В тот день она даже не столкнулась с соседями, и никто не видел её с чемоданами. Внутри Рюджин рухнуло что-то, когда она вернулась домой в квартиру, которая стала ещё более пустой.       Она написала: «Ты оставила у меня свои сапоги» и больше ничего. Намёк был понят. Даже не пришлось никого блокировать.       Йеджи так и осталась стоять на пороге перед кухней, не решаясь пройти дальше. Рюджин буравила взглядом навесные кухонные шкафы.       — Прости. Что выбрала не тебя.       — Ты не была обязана выбирать меня, — пожала плечами Рюджин. Теперь было понятно, почему она так себя вела: не хотела снова обжигаться. — Я не обижаюсь.       Голос Рюджин сквозился вселенской печалью. Они молчали, но их взгляды говорили друг за друга. Дыхание сбилось, мысли спутались. На поверхность всплыло то, что они давно потопили на дне океана. Йеджи не должна была возвращаться к океану после того, как штиль превратился в шторм.       Но она здесь. И она пялилась в воду, теперь наблюдая чужое отражение.       Рюджин выглядела более уставшей, чем обычно. К концу подошёл первый семестр в этом учебном году, и работы было невпроворот. Наверняка, она днями напролёт проверяла эссе от студентов и проводила устные работы, пытаясь хоть какую-то полезную информацию вложить в головы студентов.       Йеджи тоже не сияла от переполняющей её энергии. После той выставки всё стало ещё хуже: она не прославилась, наоборот, опустилась ещё ниже. Теперь она фотографировала школьников на выпускные альбомы и организовывала фотосессии в стиле «Лав стори», а однажды её даже наняли полиция, чтобы она снимала место ограбления, потому что их штатный фотограф был занят на другом деле.       Недавно она и вовсе провела фотосессию девушке и её собаки, где они позировали в рождественских свитерах и ободках с оленьими рогами. Не поймите её неправильно, Йеджи любила Рождество, но она не любила клише. Это как набить тату в виде бабочки и знака бесконечности одновременно.       — Если тебе станет легче, то та престижная выставка провалилась, — вздохнула Йеджи, ощущая, как по спине пробежали липкие мурашки. — И я тоже провалилась. И как фотограф, и как человек, и как твоя девушка.       — Если тебе станет легче, то мои студенты ненавидят меня, потому что я взъелась на них после нашего расставания.       С губ Йеджи слетела горькая усмешка. Она не сомневалась в том, что Рюджин осталась строгим профессором, которого боялись и уважали одновременно не только студенты, но и другие преподаватели с кафедры.       Неопределённость нарастала и нарастала, готовая упасть на их головы снежной лавиной. Они обсуждали прошлое, дополняя его новыми фактами, но были ли они готовы к честному и искреннему диалогу? Йеджи даже не думала, что этот диалог будет. Она приехала сюда ради ёлочных игрушек, о которых забыла в тот же момент, как перешагнула порог квартиры вслед за Рюджин.       — Ладно, где там игруш…       Но не успела она договорить, как в прихожей послышался шум ключа в замочной скважине. Сердце Йеджи предательски ухнуло. Когда она уходила, она оставила Рюджин свою копию ключа и теперь она была у кого-то другого? Йеджи не заметила признаков другого человека в квартире, но внутри всё равно вспыхнул огонь негодования.       — Ты кого-то ждёшь? — нахмурилась Йеджи, ощущая себя… преданной. — Не прошло и полгода, боже…       Рюджин одарила её оскорблённым взглядом и тут же ринулась в прихожую. Надо же, раньше она так бежала встречать Йеджи с работы, а сейчас… другого человека. Боже, Йеджи даже не знала, кого именно. В соцсетях она тоже не заметила присутствия другого человека (даже количество подписок и подписанных не изменилось).       Во рту поселился горький привкус.       Йеджи проследовала в прихожую за Рюджин, скрестив руки на груди, чтобы потребовать не свои ёлочные игрушки обратно. Ей не хотелось разбираться с новой пассией Рюджин, и она уже приготовилась закатывать глаза при виде неё. Но то, что она увидела в прихожей, заставило её запнуться на собственной мысли.       — Миссис Шин!.. — растерянно воскликнула Йеджи. — Вы… я… то есть мы вас не ждали.       Интонация Йеджи была смущённо-удивлённой, но миссис Шин ничего не заметила. При её появлении квартира наполнилась приятной суетой. Она всегда улыбалась, словно светясь изнутри, и поднимала настроение всем вокруг. Она ничего не принимала близко к сердцу и радовалась жизни как могла, за что Йеджи её любила и всегда шутила, как у такой жизнерадостной женщины родилась такая угрюмая дочь, в которую Йеджи умудрилась влюбиться.       — Йеджи, как же давно мы не виделись! — миссис Шин расплылась в улыбке. — Спасибо, что Рю пригласила меня к вам двоим. Вы не представляете, как я соскучилась.       Йеджи перевела хмурый взгляд на Рюджин. В груди завихрилась буря непонимания. Миссис Шин вела так, будто они и не расставались, хотя уже прошло полгода. Рюджин могла не сказать о расставании соседям, потому что они были, по сути, незнакомцами, но как она не могла сказать о таком собственной матери?       Ещё больше убивал тот факт, что Йеджи ездила вместе с Рюджин на семейный ужин к миссис Шин за пару дней до того рокового разговора о выставке.       — И я по вам невероятно соскучилась, миссис Шин, — неловко пробормотала Йеджи.       — Милая, я же просила называть меня Джоан, — Джоан притянула Йеджи и Рюджин к себе поближе, обхватив их за плечи. — А теперь давайте на кухню пить кофе, а то я замёрзла на этой улице.       — Конечно, мам. Ты пока иди на кухню, а мы с Йеджи быстро поговорим.       «Поговорим, чёрт возьми? — читалось в хмуром взгляде Йеджи. — Ещё как поговорим».       Пока Йеджи ничего не испортила, Рюджин схватила ту за руку и потащила её в сторону спальни. Кожу жгло от неожиданных прикосновений, которые полгода назад стали ей чужими. Воздух словно выбили из лёгких, когда она осталась в одной комнате наедине с Рюджин. Для полной квартиры Рюджин прикрыла дверь, чтобы Джоан не подслушала их разговор, содержание которого ей точно не понравится.       — Ты издеваешься? — Йеджи тут же начала шёпотом возмущаться, не стесняясь яркой жестикуляции. — Ладно, не сказать соседу, но ты не сказала даже маме о нашем расставании. Боже, ты хоть кому-то сказала?       — Никому, — поджала губы Рюджин.       — Спасибо за честность.       Рюджин скрестила руки на груди, а Йеджи в ответ посмотрела на неё так, как взрослый смотрел на ребёнка, которого собирался отчитать. Перестрелка снисходительно-раздражёнными взглядами закончилась, и Йеджи попыталась успокоиться. Сделала пару глубоких вздохов и перестала кусать губы.       — Я могу сделать вид, что у меня неожиданная фотосессия и уйти.       — Фотосессия в канун Рождества? — фыркнула Рюджин. — Это ужасный план.       — У меня других и не бывает, ты же знаешь.       На «Ты же знаешь» у обеих перехватило дыхание, а сердце пропустило удар, потому что Рюджин действительно хорошо знала ужасные планы Йеджи и была знакома с последствиями этих планов. Она давно привыкла к спонтанности своей бывшей, но за полгода успела отвыкнуть.       — Что Джоан вообще здесь делает? — всплеснула руками Йеджи, выдохшись. — Ты её приглашала от лица нас двоих чтобы что?       — Чтобы сказать, что мы расстались. Да, жестоко делать в Рождество, но по-другому я бы не смогла. К тому же я не хотела оставаться одной.       «Оставаться одной…» Сердце пропустило ещё один удар и со следующим ударом забилось с удвоенной частотой. Как бы она не ругалась на вселенную за незапланированное появление Джоан, она полностью разделяла желание Рюджин не оставаться на праздники одной. Может, поэтому она здесь и оказалась.       Не ради ёлочных игрушек. Ради желания снова стать частью чего-то целого, а не жалкой половинкой.       — Ладно, допустим… Подожди, — в который раз за сегодня нахмурилась Йеджи. — Почему эта постель так идеально заправлена?       Конечно, Рюджин была склонна к перфекционизму и, к тому же, она обожала уборку, но это было слишком даже для неё. Тем более постельное бельё было не похоже на то, которое она любила использовать зимой. Складывалось впечатление, что здесь уже давно никто не спал… И судя по выражению лица Рюджин, Йеджи попала в точку со своей догадкой.       — Я сплю на диване. В спальне… здесь слишком много тебя.       Ругательства пронеслись в голове Йеджи. Так и хотелось сказать: «Не делай это со мной». Но когда она смотрела на Рюджин, она видела котёнка, которого хотелось приласкать и пожалеть.       — Мы обе были готовы расстаться, — Йеджи устало покачала головой. — Да и тебе с коллегами было веселой, чем со мной.       — О чём ты?       Пришлось рассказать.       Для Йеджи это был первый день в другом городе и первый день работы над выставкой. И прошёл он ужасно. Сначала она чуть было не упустила свой багаж, потом возникли проблемы с заселением в отель. На этом вселенная не остановилась, и какой-то парень, тоже фотограф, пытался подкатить к ней, видимо, в поисках вдохновения.       Вдобавок к этому она чем-то не понравилась женщине, которая курировала всю выставку, и теперь ей придётся несладко.       В номер она вернулась вечером, который плавно перетекал в ночь. Это было ещё летом, так что небо едва ли потемнело. Ноги гудели от беготни, а в голове бесперебойно жужжали мысли. Хотелось завалиться спать и ни о чём не думать, но глаза, как назло, не слипались. Она не привыкла так рано ложиться спать.       Листая ленту социальных сетей, она грустила ещё больше. Вспомнила про то, как всё плохо закончилось между ней и Рюджин. На сердце злые кошки скрежетали когтями, раздирая его в клочья и лоскуты. Рука сама потянулась к кнопке перехода на аккаунт Рюджин, но там ничего не изменилось. Ни новых постов, ни сторис.       Разве что Рюджин отметили на чужом посте.       Нахмурившись, Йеджи перешла на этот пост. Внутри что-то разбилось. Рюджин с коллегами в местном баре возле университета. На её губах танцевала лёгкая улыбка, а на её лице падала тень, которую отбрасывала лампа, подвешенная к потолку. Ужасная фотография с ужасным освещением.       Если Йеджи фотографировала Рюджин (что случалось редко, потому что она не любила это дело), она делала это хорошо. Не только потому, что она была профессиональным фотографом, а потому, что ей хотелось запечатлеть невероятную красоту Рюджин. Не чтобы сделать глупый пост в социальных сетях.       — Веселишься, значит, профессор Шин, — как недовольная кошка прошипела Йеджи и поставила лайк на фото.       Разумеется, Рюджин не заметит лайк на фото с чужого аккаунта. Ей не будет до этого дела, ведь она никогда не считала соцсети важными. Но для Йеджи это способ сказать: «Я вижу, что ты прекрасно живёшь без меня».       Может быть, она хотела вернуться к ней после выставки и поговорить. Обсудить всё как два взрослых человека. Но теперь она не хотела.       — Я не могу в это поверить, — расстроенно пробормотала Рюджин, снова глядя на Йеджи слезливыми глазками. — Ты уехала, бросив меня первой. А Джису пригласила меня выпить после работы. Это был первый раз, когда я соглашалась на посиделки в баре с коллегами, и ты это знаешь.       — Знаю, но…       — Я была в отчаянии, Йеджи. Потому что была без тебя.       Рюджин выпалила это на одном дыхании, как признание, которое думала, что никогда не озвучит. Камень с плеч спал, но легче не стало. Потому что от недосказанностей одним разговором не избавишься. Они молча стояли друг напротив друга в спальне, и для обеих это был одновременно и родное, и чужое место. Йеджи не хотела говорить, потому что боялась, что её слова ранят. Рюджин не хотела говорить, потому что она уже сказала всё, что хотела.       С каждой секундой всё становилось ещё хуже и хуже, пока наконец их тишину не нарушил крик Джоан.       — Девочки, я жду вас на кухне! Переодевайтесь и идите ко мне.

***

      Йеджи не могла оставаться за столом в уличной одежде, так что ей пришлось переодеться в одежду Рюджин: свою она давно вывезла. И как бы долго она не противилась, она всё равно оказалась в домашних штанах с рождественским принтом (это был подарок Йеджи для Рюджин, чтобы пошутить) и толстовке с логотипом университета и названием кафедры.       Ткань была мягкой, знакомой до боли. Когда она надела её, запах стирального порошка и едва уловимая нота парфюма Рюджин ударили в нос. Она застыла на месте, сжав слишком длинные рукава в кулаках. Это пахло их утрами, их ленивыми воскресеньями. Пахло домом, которого больше не было.       Всё было слишком родным — ностальгия била в самое сердце.       «Что я здесь делаю?» — ругала себя Йеджи. Она могла быстро найти на балконе и исчезнуть, ошарашив Джоан новостями о том, что они расстались, но это было трусливо. Поэтому она решила подыграть Рюджин в этой до ужаса нелепой и несуразной рождественской постановке для одного зрителя.       Но она любила Джоан и не хотела её расстраивать. Тем более в Рождество — она не планировала становиться Гринчем. Так она оказалась за одни столом рядом с Джоан и напротив Рюджин, думая, как скоро она умрёт от неловкости и притворства. Джоан привезла еду и шампанское с собой, зная, что Рюджин не успела бы ничего приготовить с университетской рутиной. А Йеджи ещё на первом свидании сказала, что готовить она не любила.       — Надеюсь никто не против клише в виде шампанского в канун Рождества, — хихикнула Джоан, успевшая осушить первый бокал. И это было только начало.       — Клише, мама, — поправила Рюджин, не отрывая взгляда от бокала, который медленно вращала в пальцах, — это ведь всего лишь проверенная временем форма. А иногда это просто самый прямой путь к тому, чего все в глубине души ждут. Даже если не признаются.       Йеджи почувствовала на себе жгучий взгляд Рюджин, но сделала вид, что ничего не заметила.       — Кстати, девочки, а вы что квартиру до сих пор не украсили? Тяните до последнего?       — О, я хотела сегодня утром, — с притворной энергичностью улыбнулась Йеджи и потянулась к сыру с крекерами. — Но не нашла ёлочные игрушки.       — Они на балконе.       Джоан улыбнулась. Она любила, что её любимая дочь так прекрасно сочеталась с её не менее любимой невесткой. Йеджи всегда была инициативной, но, когда другие смеялись на её иногда безумными, иногда гениальными идеями, Рюджин сразу начинала думать, как их исполнить.       — Ох, мне что-то вспомнилось ваше первое совместное Рождество. Йеджи тогда принесла домой огромную ёлку чуть ли не до потолка, а потом пыталась нарядить её, — глаза Джоан заблестели от ностальгии. — И чуть не упала со стула. Я думала, что праздновать мы будем в травмпункте.       — И такое было… — вынужденно улыбнулась Йеджи.       — Это потому что она никогда не слушала моих предупреждений. Как и всегда.       Голос Рюджин звучал глухо, пока она копалась вилкой в мясном рулете, который вообще-то и так был нарезан. Она переключилась на клюквенный соус, чтобы не участвовать в беседе, хотя аппетита у неё тоже не было.       — А ты, Рю, только делала вид, что злишься. Все мы знаем, что на Йеджи ты никогда не злишься.       «Кроме того раза, когда я сказала, что на полмесяца уеду в другой город ради выставки», — подумала Йеджи, но оставила мысли при себе.       — Я же помню, как Рюджин смотрела на тебя, милая, когда ты бегала по всей квартире, украшая всё гирляндами и мишурой, — уголки губ Джоан поползли вверх. — Взгляд был таким милым. Мягким. Влюблённым.       Рюджин прикусила нижнюю губу, ощущая себя так неловко, будто её поймали с поличным. В тот момент всё действительно было так: они были влюблены, и Джоан не лгала, вспоминая эту историю. Но сейчас слушать такое слишком больно.       — Надо же было кому-то проследить, чтобы она ничего не разбила.       Конечно, ей нужно было упомянуть неуклюжесть Йеджи. Будто она сама не помнила, как разбила две игрушки в виде блестящих шаров, когда пыталась украсить ёлку. Тогда Рюджин пробурчала что-то в стиле: «Несимметрично получилось», но всё равно поцеловала Йеджи в макушку, как бы говоря: «Ты молодец, я люблю тебя».       Джоан тянула всю беседу, вытягивая клешнями слова из неразговорчивых Йеджи и Рюджин. Казалось, её совсем не волновало то, что в квартире было слишком мало вещей, обозначающих присутствия Йеджи. Она думала только о том, что завтра Рождество, о том, что еда на столе вкусная, и о том, что её любимые девочки рядом.       — И какие же вы всё-таки милые, — Джоан продолжала болтать, и в ход пошёл уже второй бокал шампанского. — Смотрю на вас и не могу налюбоваться. Рюджин всегда угрюмая, но рядом с тобой, Йеджи, она даже начинает улыбаться.       Где Джоан рассмотрела на лице Рюджин хоть намёк на улыбку, было непонятно, но Йеджи всё равно кивнула.       — Да и как можно не улыбаться, глядя на тебя? Только на тебе рождественские штаны и университетская толстовка смотрятся стильно. «Кафедра классической филологии», — Джоан прочитала надпись на толстовке. — Рю, как там античная литература? Всё такая же… античная?       Как и Йеджи, Джоан ничего не смыслила в античной литературе. Зато она любила бульварные романы, при прочтении которых покраснеть можно было на раз-два. И тем не менее на выпускном вечере из университета она была самой гордой матерью, которая заплакала по меньше мере два раза на церемонии вручения дипломов.       — Именно так.       — И какие мифы вы изучаете? — ради вежливости спросила Йеджи, потянувшись к бокалу.       — В конце семестра перешли к Критскому циклу. Мне нравится миф «Нить Ариадны», — пожала плечами Рюджин. — Ариадна — дочь критского царя Миноса, которая помогла афинскому герою Тесею победить Минотавра и выбраться из Лабиринта, дав ему клубок ниток. Эту часть знают многие, но мне нравится, что было дальше: Тесей бросил её спящей на острове Наксос, что привело к её горю. Иногда даже сильная любовь оборачивается… такой же сильной и глубочайшей скорбью.       — У всех профессоров такие странные вкусы? — нахмурилась Джоан.       — Не у всех историй счастливые концы, мам.       — Ладно-ладно, дорогая, как скажешь. Но знаете мне это напомнило одну историю…       Рюджин не выдержала и, звякнув вилкой о тарелку, встала из-за стола. Её хвалёное терпение оказалось не бесконечным: сердце терзали вечные ностальгические истории от Джоан, которая даже не знала, что на самом деле происходило между её любимыми дочкой и невесткой.       — Мама, хватит этих историй. Всё было, всё прошло.       Чтобы скрыть порыв гнева, она сделала вид, что собрала грязную посуду и переставила их на раковину, чтобы чуть позже её помыть. Её бокал с шампанским остался нетронутым: она знала, что алкоголь развязывает ей язык, а она уже достаточно много провокационного сказала сегодня Йеджи.       Этого всего не должно было случиться. Йеджи не должна была приезжать за игрушками, а мама должна была приехать только завтра. Но вселенная словно хотела поиздеваться над Рюджин, ударив её посильнее.       К счастью или к сожалению, Джоан не уловила подтекста в словах Рюджин.       — Почему «прошло»? Это же ваша история, и она прекрасна! Вы думаете, я не вижу, как вы на друг друга смотрите? Это же... любовь.       Последнее слово повисло в напряжённой тишине как дамоклов меч. Рюджин не могла переселить себя и посмотреть на Йеджи, потому что боялась не справиться с ураганом чувств на сердце. Но Джоан упорно продолжала видеть в их недо-взглядах остатки настоящей любви.       — Мне что-то не хорошо, я пойду.       Джоан не стала останавливать Рюджин, зная, что временами её дочь бывала резкой. Ей было тяжело сходиться с людьми, даже если это были её близкие. К тому же её социальная батарейка имела свойство разряжаться в самые неподходящие моменты. Йеджи поджала губы, не зная, что делать. Случись такая ситуация полгода назад, она бы обязательно побежала за Рюджин. Но сейчас она даже не знала, как её утешать.       И всё равно пришлось бежать.       — Я схожу за ней, проверю, всё ли нормально, — неловко пробормотала она. — Можете пока наслаждаться предпраздничным ужином. Я потом посуду сама помою.       — Не утруждайся, милая, иди беги за моей дочерью, — понимающе кивнула Джоан. — Только я хотела спросить, почему ты без своих любимых тапочек с единорогами? Ты же их так любила…       Йеджи любила много вещей и людей в своей жизни, но не всё оставалось с ней.

***

      Йеджи привыкла к тому, что она всегда сбегала, но теперь настала её очередь догонять.       Она догадывалась, что, скорее всего, найдёт Рюджин в их общей спальне. Шторы были задвинуты, и теперь мрак царил в этом месте. Йеджи застыла в дверном проёме, пытаясь хоть что-то разглядеть. Как оказалось, Рюджин залезла на постель, разворошив идеально заправленное одеяло. Тишина между ними была густой и вязкой — в ней скопилось слишком много вздохов недосказанности.       Присев на край постели, Йеджи бросила взгляд на Рюджин. Её глаза блестели даже в темноте.       — Не надо проверять меня, — глухо произнесла Рюджин, не в силах обернуться на Йеджи. — Я в порядке. Просто устала. Слишком много всего навалилось.       «Навалилось» на неё давно — полгода назад. Она думала, что если с головой ударится в работу и совсем перестанет общаться с людьми, то станет легче. То она перестанет каждый день вспоминать о Йеджи и спать на диване. То она снова сможет стать счастливой даже если без персонального лучика счастья.       Но не получилось.       — Я знаю, — тихо ответила Йеджи. — Я тоже.       Они молчали, слушая, как за стеной Джоан напевала рождественскую песню и звенела посудой.       — Игрушки можешь забирать.       — А что делать с…       Йеджи не договорила. Было слишком много вещей, с которыми им надо было разобраться. И с ёлочными игрушками, и с зимними сапогами, и с сегодняшним сеансом притворства. Слишком много всего осталось между ними. Слишком много путей, ведущих назад. Йеджи ничего не забыла. Она всё помнила.       Не потому, что у неё хорошая память. Потому что она хотела помнить.       — Потом разберёмся с этим. В следующем году, может быть. А может быть, вообще никогда.       — Боже, Рю, хватит, — вскипела Йеджи. — Хватит этих игр. Ты спишь на диване! Ты не говоришь о расставании соседям и даже маме! Ты хранишь мои подарки, хотя они тебе не нравятся! Что это? Музей нашей неудавшейся любви? Или ты просто не знаешь, как избавиться от всего этого и меня?       Рюджин всплеснула руками, едва не задев Йеджи. Спорить в темноте — плохая идея, которая может обернуться дракой и травмпунктом, как в той самой историей про попытки Йеджи нарядить ёлку. Но чувства горели в них, и настало время выплеснуть их.       — А ты? Ты приезжаешь за игрушками, как будто это всё, что осталось от нас! — взревела Рюджин. — Ты ведь сама сбежала тогда. Ради эмоций и новых впечатлений на своей выставке.       — А ты ни разу не сказала мне: «Останься».       — Что-то бы изменилось от моих слов?       Молчание Йеджи — немое признание. Она боялась, что станет узницей стабильности. Что станет той самой женой, которая встаёт пораньше, чтобы приготовить мужу завтрак на работу. Что станет ходить по выходным в театр, а не засыпать к второму акту. А она ведь не такая. Она привыкла быть беспечным ребёнком с безумными идеями и ужасными планами и наивно-невинным желанием стать гениальным фотографом.       — Я ведь тебе не подхожу, Рюджин, — голос Йеджи дрогнул, но не от злости, а от усталости. — Я недостаточно умная для тебя, профессора, который на научных конференциях бывает чаще, чем в продуктовом магазине. Я не знаю, как цитировать твоих любимых философов. Я путаю имена всех твоих коллег и засыпаю на твоих выступлениях. Я... я тебя недостойна.       Рюджин медленно обернулась в темноте. Она не видела Йеджи, но чувствовала тепло, исходящее от её тела.       — А я, — прошептала она, и в её голосе не было ни капли профессорской уверенности, — я не знаю, как быть спонтанной. Как проснуться и купить ёлку просто потому, что захотелось. Я не умею «ловить момент», как ты говоришь. Я знаю только, как бояться всё испортить. Я... — голос Рюджин тоже сорвался. — Я тебя недостойна тоже. Потому что, когда ты уехала, я не смогла сказать тебе самое главное. Не «останься». А...       Она замолчала, собираясь с мыслями для последних слов.       — Я думала сказать тебе: «Возьми меня с собой». Знала, что должна так сказать. Даже если бы пришлось бросить университет на две недели ради ужасного отеля. Но я бы хотела быть с тобой в тот момент. Я бы хотела поддержать тебя после неудачи с выставкой. Но я… оказалась недостаточно смелой.       Йеджи застыла. Её дыхание перехватило. Это было то самое признание, которого она не слышала тогда. То самое, которое могло всё изменить.       Почему нельзя было сказать это полгода назад? Почему сейчас, когда под ногами царапались осколки разбитых сердец?       — Ты бы... ты бы поехала со мной? — тихо спросила она, не веря.       — Я бы хотела рискнуть. Знаю, что я бы нервничала, проверяла бы паспорт каждые пять минут и ворчала на тебя весь путь. Но ты всегда была неотъемлемой частью моей жизни, и я не понимаю, как я могла упустить тебя.       Рюджин опустила ладонь на постель в то место, где, по её предположениям, должна была лежать ладонь Йеджи.       — И я знаю, что глупо тебя просить вернуться, поэтому я не прошу. Просто… не забирай все игрушки. Оставь мне хотя бы одну, чтобы у нас обеих был повод вернуться. Если ты когда-нибудь захочешь.       Йеджи молчала. Молчала и смотрела на эту протянутую руку. В глазах заблестели слёзы, и она заморгала, чтобы не заплакать прямо здесь. Джоан не поймёт — не поймёт и десятой части того, что происходило между ними. Но Йеджи помнила, как это ощущалось — иметь особенную связь с Рюджин.       Она до сих пор не сказала ни слова. Вместо этого она просто положила свою ладонь поверх ладони Рюджин. Их пальцы не сплелись. Они просто касались друг друга в темноте.       Они не знали, что будут делать со всеми недосказанностями. Но завтра было Рождество, и они обе надеялись, что не останутся одни.