Каминг-аут.

Снова. Снова руки дрожат так сильно, что телефон едва держится в пальцах. Снова он пролистывает гневные комментарии в инстаграме, и каждое слово, как удар под дых. Все паблики пестрят заголовками о том, какой ужасной была игра Ноа в той сцене, как бездарно выглядел его монолог во время каминг-аута Уилла. "Никчёмный", "позор", ужасный монолог" — слова расплываются перед глазами, но каждое оседает тяжёлым камнем на сердце. На душе у Шнаппа скребут кошки. Ему больно. Больно, потому что именно благодаря Уиллу Байерсу он когда-то принял себя. Больно, потому что он целый месяц учил этот проклятый монолог, репетировал перед зеркалом, вкладывал в него всю свою душу. А на съёмках... на съёмках было невыносимо. Произносить эти слова на камеру, зная, что их увидят миллионы, когда он сам толком не мог признаться даже близким людям в лицо, что он гей. Все ребята из касти узнали об ориентации Ноа только через видео каминг-аута, которое он выпустил в сеть. Он не смог сказать им сам. Просто не смог. Сейчас Ноа сидит на холодном полу своей спальни и листает телефон всё той же дрожащей рукой. Комментарии он закрыл, ведь не может, просто физически не может их больше читать. Но уведомления всё равно приходят. В общем чате с актёрами все обсуждают седьмой эпизод. Особенно рейтинг. Ноа не выдержал. Что-то сломалось внутри, и первая слеза покатилась по щеке. Потом вторая. Третья. Он задыхается в собственном плаче, как девчонка, как какой-то слабак. Кто-то скажет, что это чушь плакать из-за хейта в интернете. Но Ноа актёр. Это его профессия. Его жизнь. Ему важна критика. Каждый год он сталкивается с волной хейта, и каждый раз кажется, что привыкнешь, но нет. Каждый раз хочется провалиться сквозь землю и исчезнуть. Очень странные дела крупнейший сериал, и все считают пятый сезон позором по сравнению с предыдущими. А его сцену худшей из всех. Грудь сдавливает. Воздуха не хватает. Ноа хватает ртом воздух, но лёгкие не слушаются. Паника накатывает ледяной волной, затапливая с головой. В голове крутится бесконечная карусель мыслей, что он всё испортил, подвёл всех, недостоин, его возненавидят, бездарность. Внезапно перед ним возникает Финн. Его лицо искажено беспокойством, тёмные глаза широко распахнуты. Конечно, Вулфхард здесь Они же живут вместе, встречаются с середины съёмок пятого сезона. Удивительно, что именно Финн признался первым. Первые месяцы были неловкими, будто они снова стали неопытными подростками, но потом всё встало на свои места. Они приняли друг друга такими, какие есть. Потому что любят. Шнапп до сих пор помнит, как ещё ребёнком восхищался Вулфхардом. Как смотрел на кудрявого актёра украдкой, и сердце колотилось так бешено, что казалось вот-вот выпрыгнет из груди. А потом восхищение переросло во что-то большее. В любовь. Ноа всегда смотрел в глаза Финна и видел в них все звёзды вселенной. Смотрел на его губы и хотел поцеловать. Хотел зарыться пальцами в его тёмные кудри и никогда не отпускать. Хотелось просто быть рядом. И теперь они вместе. Будто сама судьба их свела. — Ноа, — голос Финна пробивается сквозь шум паники. — Эй, милый, посмотри на меня. Но Шнапп не может. Не может ничего, кроме как хватать ртом воздух и душиться в собственных слёзах. Руки трясутся так сильно, что телефон со стуком падает на пол. Финн опускается рядом с ним, обнимая мягко, но крепко. Он прижимает Ноа к своей груди, сокращая расстояние между ними до минимума, и начинает гладить его по спине медленно, успокаивающе, размеренно. Шнапп судорожно хватается за его футболку, вцепляясь в ткань, как в спасательный круг. Он пытается что-то сказать, но из горла вырывается только всхлип. Финн оставляет мягкий, почти невесомый поцелуй на макушке Ноа. Вулфхард сам знает, что такое панические атаки, ведь сам страдал чутьтли не каждый день, но сейчас всё изменилось. На данный момент ему больно видеть своего возлюбленного в таклм состоянии. — Тише, милый, — шепчет он прямо в волосы. — Я здесь. Ты не один. Давай вместе со мной... вдох. — Кудрявый делает глубокий вдох, медленный и размеренный. Потом выдыхает. — Выдох. Давай, за мной. Сначала Ноа не может повторить. Дыхание сбивается, грудь сжимается ещё сильнее. Но Финн не сдаётся. Он продолжает дышать ровно, продолжает гладить его по спине, и постепенно, очень постепенно, Шнапп начинает подстраиваться под его ритм. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Легче. Становится легче. Вулфхард не отпускает его ни на секунду, продолжая успокаивающе гладить по спине. Ноа вцепился в него так, будто боится, что если отпустит, то утонет окончательно. — Молодец, — мягко говорит Финн, и в его голосе столько тепла. — Ты большой молодец. А теперь скажи мне... что ты видишь в этой комнате? Ноа приходится оторваться от его плеча. Он огляделся, шмыгая носом, и отвечает дрожащим шёпотом: — На тумбочке... наши фотки. Лампу. Духи твои. Стол. Кровать... — Голос срывается. — И ты. Ты рядом со мной. — Куда же я денусь? — Финн мягко улыбается, хотя в глазах ещё читается беспокойство. — И ты большой молодец. Давай-ка на кровать пойдём, а? Пол холодный. Он медленно поднимается, аккуратно потянув за собой Ноа. Тот послушно встаёт, и они садятся рядом на край кровати. Шнапп тут же кладёт голову на плечо Финна, и Вулфхард тянется к тумбочке, берёт оттуда рамку с фотографией. Протягивает её Ноа. — Помнишь это фото? — мягко спрашивает кудрявый. Брюнет кивает, не поднимая головы, и отвечает тихо, голос всё ещё дрожит: — Помню. Это наш первый день в этой квартире. Мы так долго мечтали съехаться вместе, но оба боялись предложить... — На губах появляется лёгкая, еле заметная улыбка. — А потом на одном из свиданий предложили одновременно. Финн улыбается шире и целует его в лоб долго и нежно. — Именно так, — шепчет он. Потом ложится на кровать, аккуратно увлекая за собой Ноа. Обнимает его крепко, надёжно. Шнапп прижимается ещё ближе, зарываясь лицом в грудь Вулфхарда, и крепко обхватывает его руками. Они лежат в тишине. Просто лежат, сплетясь в объятиях, и дышат в унисон. Комната наполнена мягким полумраком, а за окном уже сгущаются сумерки, но включать свет никто не спешит. Так спокойнее. Так безопаснее. Финн всё так же гладит Ноа по спине медленно, размеренно, почти гипнотически. Его пальцы скользят по позвоночнику вверх-вниз, вырисовывая невидимые узоры сквозь тонкую ткань футболки. Шнапп прижимается ещё крепче, зарывшись лицом в грудь Вулфхарда, вдыхая знакомый запах его одеколона вперемешку с чем-то своим, домашним. Тёплым. Дыхание постепенно выравнивается окончательно. Сердце больше не колотится бешено. Паника отступила, оставив после себя только усталость. Пальцы Финна перебирают пряди волос Ноа на затылке мягко, ласково. Шнапп чувствует, как напряжение медленно покидает его тело. Плечи расслабляются. Руки больше не дрожат. Осталось только тепло Финна рядом, тепло его объятий, тепло его присутствия. Проходит минута. Может, две. Может, десять. Время теряет значение. Ноа шмыгает носом и тихо, почти неслышно спрашивает: — Эта сцена... — голос срывается, и Шнапп делает паузу, собираясь с мыслями. — Неужели она правда... такая отстойная? Неужели я так плохо сыграл? Финн резко приподнимается на локте, заставляя Ноа оторваться от его груди и посмотреть ему в глаза. На лице Вулфхарда недоумение. — Ты шутишь? — он качает головой, будто не может поверить в услышанное. — Милый, это была великолепная сцена. — Финн говорит с такой искренностью, что не поверить ему невозможно. — Честное слово, я сам чуть не заплакал, когда ты её играл. Мне хотелось тебя обнять. Помню, как я много обнимал тебя за кадром. — Он трогает лицо Ноа осторожно, большим пальцем проводит по его щеке, вытирая остатки слёз. — Будь моя воля, я бы в тот момент забил на весь сценарий и прямо на камеру сразу тебя поцеловал бы. Ноа улыбается. Они смотрят друг другу в глаза. Финн готов утонуть, смотря на зелёные глаза, которые были для него роднее всего. Раньше они стеснялись смотреть на друг друга слишком долго, но теперь они разглядывают друг друга взглядом, не стесняясь. Первым тишину нарушает Финн. — А хочешь, — Финн внезапно оживляется, и в глазах появляется знакомый огонёк, — я этих фанатов пошлю куда подальше? Нет, серьёзно. Я могу прямо сейчас сфоткаться с факами и выложить это везде. Типа: "Вот вам от имени Ноа, идиоты". Ноа смеётся сначала тихо, потом громче. Смеётся так, что плечи трясутся, а из глаз снова выступают слёзы, но уже совсем другие. Светлые. — Финн, ты придурок, — выдавливает он сквозь смех, утыкаясь лбом в плечо Вулфхарда. — Твой придурок, — парирует тот, целуя его в макушку. — И я серьёзно. Дай только слово и я это сделаю. У меня уже есть идея для подписи: "Всем хейтерам Ноа особый привет от меня". Как тебе? — Не смей, — Ноа всё ещё смеётся, обнимая его ещё крепче. — Тебя же за это распнут. — Пусть попробуют, — Финн пожимает плечами. — Зато ты улыбаешься. И это единственное, что имеет значение. Ноа поднимает голову и смотрит на него. Смотрит долго, серьёзно. Потом тянется и целует его в губы мягко, благодарно. — Спасибо, — шепчет он, когда их губы разъединяются. — За то, что ты здесь. За то, что ты... такой. — Всегда, — отвечает Финн, снова укладывая его голову себе на грудь. — Я никуда не денусь, обещаю.