Ловец снов

***

Я вообще не очень люблю, когда меня так называют, правда. Хотя более подходящего названия моей профессии я пока не слышал. Ведь я не вор, в самом-то деле. Я получаю деньги за заказ, а значит, выполняю его. Кто же виноват, что мои заказы иногда бывают, ну, назовем их, пожалуй, специфическими. И ладно когда там оказываются всякие порнографические картинки или рецепт бабушкиного окономияки, к такому я привык, зашел, взял, вышел, доставил. Бывают-то и постраннее и пострашнее штуки.  Хотя ладно, да, в тот раз, признаться, вляпался я по самые, так сказать, не балуй. На всю, получается, жизнь.   Но обо всем по порядку.  Это было мой третий год в Новом Токио, я уже даже почти обжился, хотя говор мой, признаться, выдавал во мне деревенщину до сих пор. Не то что бы я много с кем общался, мои приятели знали только, что меня звали Шакэ и что я был курьером. Они посмеивались и над моим рыбным именем и над профессией, но не подозревали, что зарабатывал я в разы больше, чем они вместе взятые и, скорей всего, даже иногда на них самих.  Паршивое пойло обожгло горло, расслабило лицевые мышцы, а на зубах хрустнул кусочек льда из стакана. Я поморщился и сполз со стула, прижав стаканом купюру.  На улице уже стемнело, неон потрескивал в лампе на соседней стороне улицы, где-то капала вода из кондиционера.  Сегодняшний заказ в старой части города светился на экране красной точкой, пока я нырнул в один переулок, другой, сливаясь с адской толпой на входе на 3 или 4 станцию от Шибуи, приятного мало.  В метро я привычно отключился, выпадая из реальности ощущений собственного тела и впадая в людской поток вместе со стаканом алкоголя в пустом желудке и музыкой в наушниках. Волнами набегая, она покачивалась вместе с руками на поручнях, дрожала на стеклах вместе с рекламой на экранах, вибрировала под подошвой ботинок, там где бежали бесконечные рельсы где-то под металлическим брюхом вагона.  Я полностью потерялся в тексте, позволив ему полностью сожрать все лишние мысли, настраиваясь на работу, пока картинки за окном не слились в один цветовой поток, пока лица и фигуры вокруг не стерлись, а я сам не стал ощущать себя шариком без воздуха, кожаной тряпочкой без устремлений, мыслей и переживаний.  За пару лет работы я понял, что в целом это - единственный способ хорошо сделать дело и при этом остаться с собственной головой на плечах. Я переставал существовать наяву, переставал ощущать себя собой, опустошал себя намеренно, чтобы мой мозг мог сделать то, что нужно.  Район встретил редкими кей-карами на придомовых территориях, полностью севшим за холмы солнцем и фонарями, желыми кругами высвечивающими на асфальте дрожание сверчков. Я не любил работать в это время суток, слишком тонкой все еще была грань между… Ну короче, да, в дом с заказом я, надев капюшон и визор, залез уже на нервяке, несмотря на свинцовый шарик алкоголя в пустом желудке. Ей было лет наверное семь, голова пряталась в скоплении подушек, игрушек и одеяла, так что я даже не сразу ее заметил. Присущий только детским спальням запах как барьер окружал всю ее кровать, и нет, я не извращенец, ничего такого, детей вообще не особо люблю, хотя что касается работы - с ними редко бывает сложно, да и восстанавливаются они в разы быстрее взрослых, дня четыре максимум.  Так что стоит уточнить - работать с детьми я скорей люблю, чем нет.  Плюс они в это время суток обычно уже как раз крепко спят. Как и мой сегодняшний заказ -  пока я сидел на подоконнике, покачиваясь как пустой пакет на ветру, настраиваясь, она даже ни разу не пошевелилась. Похожая на воздушное гнездо, ее кровать молча смотрела на меня глазами игрушечного медведя, из-под одеяла на пол свисал пушистый черно-золотой хвост какой-то еще игрушки.  Обычно стараюсь не оттягивать неизбежное, так что я мягко спрыгнул на пол с подоконника, минуя длинный край занавески, стекла плотно закрывающего глаза визора совсем погасли, делая меня похожим на фигуру тихих убийц синоби, хотя это сравнение мне по душе только если мы про крутость или неподражаемый шинсо-тохо.  Я навис над девочкой, выдыхая почти бесшумно, рука даже не дрогнула.  Легко касаясь ее темноволосой головы, я закрыл глаза, погружаясь, визор наоборот ожил, замельтешил цветами, ярко, быстро, бесшумно, а потом…  Что произошло, я даже не сразу понял.   Просто почувствовал резкий удар в плечо и по руке, лежавшей на голове у девочки, как будто резанули лезвиями.  Резануло больно, длинно, в темноте визора я, признаться, совсем потерялся, поток образов детского сна, хлынувший в мое сознание, потащил меня в толщу воды, кружа, топя, прерванный процесс извлечения дезориентировал и испугал. Я плохо помню как двигался, вслепую шаря ладонями, одна из которых была вся в крови, я не мог даже снять визор, иначе бы потерял часть заказа, и так очевидно пошедшего не так.  Я стиснул до скрежета зубы, стараясь не издать ни звука и не разбудить ребенка, пока моя голова была похожа на тарелку горячего рамена, где все ингридиенты безбожно перепутались и лились через край. Меня тошнило, из глаз потекло, хотелось чихнуть и, главное, стащить с лица проклятый визор, продолжавший грузить из меня сон семилетней девочки, картинками каруселей, смеющейся женщины в полосатом платье, детского садика и прилипчивой песенки про енота, ее слова больно стучали у меня на челюсти, бились как обезумевшие мотыльки в стекло.  На каких-то чистых инстинктах я вылетел в окно. Ногой запутавшись в занавеске, ударившись и без того звенящей головой, приземлился на локоть и, на четвереньках выкатился на улицу. Там я помню, как прислонился к чему-то и, наконец, подрагивающими руками стащил с лица визор.  Сон, который я извлек из девочки, теперь полностью хранился на нем, готовый к доставке заказчику, но я, признаться, об этом не думал.  Я, должно быть, выглядел как пьяный сарариман, привалившись с рюкзаком к фонарному столбу и тяжело дыша. Как будто я пытался украсть коды от запуска ядерной боеголовки, а не картинки из сознания девочки ростом мне до колена, черте что. Я до сих пор ощущал на руке удар, как я понял теперь, когтей - а на затылке раскаленный, полный голодной ярости взгляд. Кое-как заматывая руку шарфом, я боялся даже повернуть голову и посмотреть на окна, из которых столь бесславно вылетел, боялся, так как знал - то, что атаковало меня, все еще там, в ее спальне, смотрит на меня, предупреждает. Собака, кошка или вообще какая-то бешеная тварь, не знаю, уязвимый после суповой встряски мозг рисовал какие-то жуткие картинки, и я предпочел сделать то, что считал самым логичным - сделать вид, что ничего не произошло.  Нетвердой походкой и утирая слезящиеся глаза, я кое-как добрался до метро, по линии Тоёко вернулся в Мотосумиёси, до дома и только там, кажется, немного расслабился. 

***

Да, вы уже догадались, я забираю сны у одних людей и продаю их другим, все верно. После одной из двух техно-катастроф, накрывших Землю, потеря возможности нормально заснуть без снотворного и видеть настоящие сны проявилась у 10% населения Азии, нехило так, ага? Кто-то смирился, кто-то даже не заметил этого, кто-то страдал, а кто-то, как мои заказчики при деньгах, стал пользоваться технологиями для того, что потреблять чужие сны как заказанные в доставке быстрые снэки.  Вживленный в ловца чип считывал информацию REM-фазы при близком контакте со спящим и, как на флэшку, перетаскивал ее на визор, а оттуда уже ее можно было потом выгрузить в сеть и переслать заказчику.  Технология, которой пользовались при этом ловцы, конечно, была нелегальной, модификация запрещенной много лет назад технохологии похищения воспоминаний и данных, но с малой вероятностью вредила по-настоящему, так что я существовал на серой границе рынка, как я привык думать. Просто выполнял работу, за которую мог позволить себе иметь квартиру, машину и возможность не думать о завтра.  Для пацана с рыбьим именем, родившемся в покрытой снегом деревне на севере Хонсю, признайтесь, неплохо.  А так как богами Нового Токио давно уже были только деньги, на моральную составляющую моей деятельности мне было абсолютно пофиг.  Кроме того, со мной ни разу не происходило ничего подобного. Три года, напомню. И только пара десятков лающих собак и однажды сработавшая сигнализация, все. Никаких прерванных извлечений до этого, и я понимал, стоя под душем и глядя на длинные, едва переставшие кровоточить порезы на руке, что мозг мой мог запросто перегреться где-то на середине пути, сознание заполниться чужими мыслями, чужими желаниями, чужой жизнью. До этого я не боялся этого ни разу так сильно. Стать сосудом для куска чужой эмоциональной бомбы - нет уж, спасибо.  Когда я, наконец, воссоединился с татами и плотной маской для сна, было уже утро, редкое солнце безжалостно ломилось сквозь рейки жалюзи, ложась пятнами на рабочий стол и стены. Лежал, наверное, с полчаса, может дольше, со временем я всегда дружил плохо, а как начал работать ловцом, стало еще хуже, один из побочных эффектов, думаю. Я лежал и слушал в наушниках музыку, глядя, как под закрытыми маской для сна веками пляшут точки. Я всегда засыпал так - пялился на них, пока они не сливались в один непроглядный цвет.  В этот раз к моему неторопливому отдыху примешивалось несколько паршивых ощущений - забинтованная кожа на руке тянула и чесалась, вместо бессловесной музыки из наушников мозг подкидывал песенку енота из сна девочки - и еще это тревожное, странное ощущение, что за мной наблюдали, оно никуда не делось. Я старался игнорировать его и заснуть - но знаете как это бывает, когда ты лежишь в кровати, а все тело просто коченеет от мысли, что куча брошенных вещей на стуле - монстр, а лампочка выключателя - светящийся адский глаз?  Дерьмо.  Не открывая глаз, я нащупал кнопку уменьшения звука на телефоне, убавил музыку до нуля и попытался прислушаться, найти что-то постороннее среди звуков дома. Слышно было только как о чем-то спорили на улице два водителя, этажом выше играло пианино, легкое сопение включенного ноутбука на рабочем столе, жужжание холодильника на кухне и мое собственное дыхание. Все было как обычно. Я прибавил музыку обратно, вздохнул, нервно дернулась коченеющая от иррационального страха нога, но все было как обычно, как обычно.  Пока я не вспомнил, что вернувшись ночью домой, я не включал ноутбук.  Тогда я распахнул глаза, стянул маску и сел на татами, глядя прямо перед собой. Рука вытащила из уха наушник, другой, зашарила рядом и по тумбочке в наивном поиске чего-то, что сошло бы за оружие или хотя бы его подобие. Потому что прямо на моем рабочем столе, в лучах утреннего солнца сидела и смотрела на меня в ответ огромная черно-рыжая лисица.  Наверное я сплю, подумал я. Вижу один из украденных снов, точно, так я подумал. Потом нащупал на тумбочке бутылку с водой и, не думая, швырнул ее. Едва заметным движением лисица как будто сместилась вбок и бутылка ударилась в стену, одновременно в этим рука моя так отчаянно чесалась под повязкой, что хотелось просто откусить ее и бросить вслед за бутылкой, как будто она была проклята. А может, так и было. А может, я все еще спал, ну потому что какого хрена, лисица в городе, живая, их уже лет сто не видали нигде кроме как на стоп-кадрах из мультиков 2020х бородатых годов, которые смотрела какая-нибудь из моих прабабок.   Мы пялились друг на друга еще с минуту, а может и пять, у меня с этим трудно, да и сложновато следить за временем, когда каждый твой вдох чувствуется последним. Я пытался понять, какого она размера, но мой взгляд как будто скользил по ней, не в силах зацепиться, во рту пересохло, пальцы сжались на одеяле, потолок нависал, давил, стены сжимались до таких размеров, где существовали только ее глаза и мое дыхание. Ее хвост покачивался в воздухе как маятник, я следил за ним, она за мной. А потом…А потом все исчезло. И спальня, и татами, и лисица, и солнечный свет из-под жалюзи и даже я сам, только черные точки под веками плясали свой странный хоровод и женщина в полосатом платье улыбалась под песенку енота.  Я очнулся на сбитых простынях и не мог даже вспомнить сразу кто я и где. Такое бывало у меня и раньше после работы, попробуйте копаться в чужих снах ежедневно иногда по паре раз за ночь, но никогда раньше я не терял связь с реальностью до настоящих галлюцинаций. А то, что лисица была именно плодом моего воображения, я в тот момент не сомневался. Очень реалистичным плодом, впрочем. Я помнил ее до мельчайших подробностей, от черно-медного хвоста золотящегося в лучах солнца до глаз, карих в крапинку, которые смотрели на меня так, как будто я был настоящим вором, укравшим нечто очень ценное у нее лично. Ну, не у нее, конечно, а у спящей девочки, но, думаю, моей галлюцинации такие мелочи были неважны. Я украл не просто сон, я забрал воспоминание. Память человека о чем-то или ком-то. И я знал, что такое бывает, да, но обычно это не имело никакого значения. В конце концов, у людей сотни тысяч воспоминаний, десятки картинок и кадров, один сон - мелочь. Но в этот раз… Следующее, что помню, я повис рукой на поручне и, как пьяный, пялился в окно на проезжающие мимо станции с фигурками людей и табличками с названиями. Болела поцарапанная рука, а в голове не было ни одной полноценной мысли, как будто я и правда страдал от жуткого похмелья.  Когда я приехал на другой конец города, мой приятель, а по совместительству напарник Тоётоми (сомневаюсь, что это было настоящее имя, потому что вряд ли в наше время кому-то придет в голову называть ребенка именем генерала из старых сказок, хотя не мне с моим именем об этом вообще рассуждать), встретил меня в своем обычном виде - полосатый халат, очки на макушке и чашка кофе в руке. Он относился к той категории ловцов, которые спали по паре часов в день и занимались своей работой исключительно ради прикола. Он обожал похищать сны у всяких важных шишек и продавать их собственным коллегам. А потом он часами рассказывал, как нелепо они, должно быть, выглядят с своих огромных стеклянных конференц-залах после того, как всю ночь подсматривали фантазии и переживания друг друга. Да, странных среди ловцов тоже полно, как и везде.  Тоётоми выслушал мою историю молча, чашка кофе в его руке опустела, потом опять наполнилась, темные круги под глазами как будто стали цвета ее содержимого, а потом он засмеялся. Смеялся он долго, что, признаться, меня вовсе не утешило, а потом сказал, что то была не галлюцинация и что я вляпался. Сказал, что кицунэ те еще проказницы, сказал, что в Фусими даже раньше было огромное святилище, где их сотнями можно было встретить шныряющими по ночам, а в качестве подношений им носили сакэ и рисовые шарики. Чушь какая, подумал я, Киото уже лет двадцать как весь под водой, там точно никаких лисиц не найти сейчас, а статуи оттуда вместе с тори-воротами теперь только в музее можно увидеть под стеклом.  Что с этим делать всем я у него уточнил, не особо рассчитывая на ответ. Тоётоми подумал, подумал, и сказал, что сон хочешь-не хочешь, а надо вернуть. Раз ко мне прицепилась такая древность, то деваться некуда. Связываться с существами, которые умудрились выжить в век технологий сложно, сказал он. Им не нужны ни деньги, ни возможности, на которых мы существуем, как на топливе. Они принадлежат эпохе, когда на этих островах дышал жизнью каждый камень и побег бамбука, а люди верили, что их связь с ками начинается еще до формирования в утробе матери.  Все это звучало для меня как полная полнейшая чушь. Но я вспомнил это ощущение - когда сидел на татами взмокший, парализованный и зачарованный, и молча пялился на самое красивое, что видел в своей жизни. Просмотрев десятки сотен чужих снов, загрузив их и выгрузив, чтобы продать потом как пачку чипсов, я не мог дышать, глядя в умные, яркие почти до прозрачного в утреннем солнечном свете глаза. Как могло существовать нечто подобное, нечто осязаемое, нечто разумное в этом цифровом мире? В комнате Тоётоми, заваленной использованными по сто раз бездушными визорами и чашками из-под кофе, выцветшие изображения на старых какэмоно на экране, на которых мелькали мифические существа вроде того, что забрело ко мне в спальню, выглядели все еще как один сплошной сон.   Я, как хороший ловец, знал, когда отступить. За время работы и это тоже я делал пару раз, чаще, чем готов был бы в этом признаться. Это случалось когда там, под визором, являлось то, что нельзя было. Да, за такое всегда платили в разы больше, это правда. И я знал ловцов, Тоётоми в их числе, кто никогда не брезговал тем, что принято называть плохим сном. Кошмарами. Но я за такое не брался. Клал на место, так сказать. И уходил.  Так что и в этот раз я решил поступить также, пусть и увиденное мной никак нельзя было назвать плохим сном, ровно наоборот. Мысль о женщине в полосатом платье отчего-то казалась мне успокаивающей и, хотя я понимал, что это ощущение не принадлежит мне - оно досталось мне от девочки когда извлечение было прервано, оно не пугало и не ранило меня. Думаю, во мне говорила какая-то часть моей совести.  Хотя кого я обманываю. В этом миллионном городе мне было плевать на девочку. И на ее сон с песенкой енота.  Я просто хотел еще раз увидеть ее.  Почему-то я точно знал, что она будет меня ждать. Также как она точно знала, что я приду. 

***

У ночи всегда тысяча глаз. Тысяча глаз, тысячи снов, тысячи воспоминаний. Хотя я шел по дороге, на которой был уже дважды, все ощущалось иным. Не чувствовать ног, такое есть выражение. Я чувствовал все. Металлические голоса крошечных насекомых бесконечно смешивались, накладываясь друг на друга, зрение ощущалось острым как тысяча игл, которые как будто  впивались в мозг, заводя его. Сознание мое было абсолютно чистым, привычная музыкальная медитация в поезде дала свои плоды. Чесались уже начавшие покрываться корочкой царапины на руке, их хотелось содрать или потрогать языком, может и то и другое.  Я давно не чувствовал себя так…наяву.  Я видел луну, слышал сверчков и видел те же дрожащие круги от фонарей, что и в тот раз, но теперь весь я тоже был здесь, весь, полностью, от подошвы кед до прижатых капюшоном волос.  Я вошел также, как в прошлый раз, через окно. Также сидел на подоконнике и ждал не знаю чего. Может, что она появится, расцарапает мне лицо, выкинет меня, растормошит мой застывший в пустом стазисе мозг, что угодно. Но в комнате была только спящая девочка. Мне было плевать как она выглядит, но мои обостренные чувства сказали мне, что она ужасно похожа на ту женщину в полосатом платье. Вероятно, это имело значение.    Я опустился на пол, опуская визор на лицо, быстрой тенью скользнул к кровати и, стараясь не дышать, сосредочился, активируя передачу данных. Замельтешило картинками, закружилось и я почувствовал, что меня тошнит. Потом заслезились глаза, песенка енота задолбилась в челюсть, как будто не хотела покидать меня, женщина в платье кружилась, кружилась, кружилась в танце, смеялась… Когда все закончилось, я сел у кровати, наплевав на скрытность и сняв визор, сидел и смотрел в пол. Я знал, что девочка сейчас точно не проснется, пребывая далеко в мире, где рядом с ней есть ее мама, и поэтому у меня есть время прийти в себя. Я должен был прийти в себя. У меня еще были незаконченные дела.  В этот раз из окна я вылезал аккуратно и почти даже грациозно, знаете ли, когда на тебя смотрят, нельзя выглядеть как мешок с рисом. Я приземлился под окнами, встал, поправляя рюкзак, и только тогда, наконец, поднял глаза.  Она сидела на невысокой каменной ограде дома, аккуратно сложив руки поверх расшитой золотом ткани черного кимоно, такие раньше носили строгие замужние женщины, но она не выглядела строгой, только, может, немного отстраненной.  Но потом она вдруг улыбнулась, так что стало видно зубы, и за спиной у нее как будто мелькнула и пропала пара хвостов. Я замер, глядя на нее снизу вверх, и не решаясь заговорить. Признаться, я вообще не мог точно ответить себе на вопрос почему я все еще здесь, а не убегаю со всех ног на последнюю электричку, забыв этот страшнейший из страшных снов.  - Ты вернул, что украл, - сказала она. - Вернул, - я кивнул, не доверяя собственному голосу, зная, что когда я нервничаю, то звучу, как необразованная деревенщина. - Но я не вор.  - Вот как, - она чуть склонила голову набок, собранные в высокий хвост волосы качнулись, бликуя в лунном свете. - А выглядел именно так.  - Меня зовут Шакэ, - зачем-то решил поделиться я. - Как рыба.  Она снова улыбнулась и я, клянусь, я чувствовал в этот момент каждый камушек под подошвой, каждый звук вокруг кончиками волосков на коже. Я слышал даже как бились в фонарь через дорогу маленькими крылышками обожженные мотыльки.  - Ты можешь звать меня Юмэ. - Юмэ, - повторил я, хотя понятия не имел, куда и как я вообще могу решиться ее звать.  Да это и не понадобилось. Она, похоже, сама знала, чего и куда. Она спрыгнула с ограды вниз, проигнорировав мою окаменевшую руку, которую я зачем-то решил ей предложить, оправила полы своего кимоно, бережно, как кошки проводят иногда лапой по шкурке и, выпрямилась, оказавшись на полголовы выше меня. Странное ощущение, но отчего-то я, абсолютно потерянный в состоянии блаженного очарования, не задумался об этом ни на секунду. 

***

Я не знаю, сколько времени прошло, что мы бродили в темноте по освещенным фонарями улицам и слушали спящий пригород. Я тихо и быстро говорил, не стесняясь ни своего нервного акцента, ни того, что мог звучать наивно или глупо, потому что она просто слушала и смотрела, почти не прерывая меня. Сейчас я понимаю, куда так торопился, но тогда мне просто казалось абсолютно естественным, что ей интересно знать все о мире, в котором жил я, и который она могла лишь наблюдать со стороны как на сеансе в кинотеатре. Я рассказал ей о снах, что повидал за время работы и о заснеженных берегах моря, где вырос - все, что по сути составляло мою жизнь как я ее помнил. В ней оказалось так мало принадлежащего мне по-настоящему, не чужих воспоминаний, не чужих подсмотренных ощущений, что я вдруг понял, что мои попытки облегчить себя до состояния пустого сосуда каждый раз перед работой, все эти мелодии в наушниках, все эти застывшие взгляды в окна поездов по сути были ни к чему - я и так был в достаточной мере пуст. Поэтому, вероятно, и был так успешен в своей работе.  У ночи всегда тысяча глаз. Тысяча глаз, тысячи снов, тысячи воспоминаний. И всего одно ощущение - когда я коснулся ее руки, помогая ей на ступеньках, которые вели вверх в горку. Одно ощущение - и оно наполнило меня изнутри, будя. Здесь, наяву это было или во сне, мне было все равно, я чувствовал себя полным. Полным в кои-то веки собственных, совершенно новых, никому кроме меня не принадлежащих воспоминаний. Если бы кто-то попытался бы их у меня забрать и продать, клянусь, перегрыз бы глотку.  Она говорила мало. О времени, когда святилища были полны голосов, запаха благовоний и биения сердец. Говорила о том, как одна за одной ее сестры задыхаются в городах, бегут далеко в горы, туда, где небеса ближе к земле, а духи и ёкаи пируют вместе, изо всех сил удерживая артерии этой земли едиными. Думаю, ей, как и мне, нужно было говорить, она-то, в отличие от меня, была переполнена. Воспоминаниями, переживаниями, скорбями и радостями, все это, как и моя пустота, не должно было остаться только в ней одной, оно бы погасило ее, как погребла бы под своей толщей меня моя пустота.  А потом не говорил больше ни я, ни она. Я отчетливо помню, как мы сидели и смотрели на сотни огней города, который, казалось, даже ночью не умел погрузиться в тишину и покой, мерцал, дрожал, гудел и спал без сновидений. Я держал ее руку как будто боялся, что она исчезнет, хотя и так знал, что это произойдет. Просто хотел немного продлить это ощущение, знаете, как бывает, когда вот-вот сработает будильник и ты уже где-то на границе между реальностями, дрожишь, цепляясь за ускользающее тепло сладкого отдыха, ну вот же, еще немного, еще чуть-чуть, я смотрел в ее глаза и пытался запомнить все-все-все, но взгляд мой все соскальзывал, дрожа.   Я помню, что она улыбалась. И звала меня по имени. 

***

Когда я проснулся, как всегда беспощадно светило сквозь жалюзи солнце. Под окнами снова о чем-то переговаривались водители, а на тумбочке стояла пустая бутылка воды.  Я сел на татами, замечая как на экране мигает аж целых три сообщения о потенциальных заказах на ближайший вечер и одно сообщение от моего приятеля-генерала. Вероятно, он беспокоился, не сожрал ли меня ночью девятихвостый ёкай. Не знаю, подумал я, сожранным я себя не чувствовал. Чувствовал…странно. Потяжелевшим как будто изнутри, как если б я теперь носил внутри что-то помимо костей, мяса и бессмысленной рутины. Это что-то пульсировало кровью по венам, билось слышной только мне музыкой в ушах и стучало в груди, сохраняя новые воспоминания о существе из снов, посетившим почему-то мою явь.  Я так боялся проснуться и забыть, как она выглядит. Но нет, я помнил отчетливо ее всю, от кончиков ее ушей до хвоста, от глаз до улыбки и собранных блестящих волос, я знал на ощупь ткань ее расшитого золотом кимоно и это ощущение памяти принадлежало только мне.  А что до окончания истории…ну, что тут скажешь. Я по-прежнему работаю.  Курьером, как все еще думают мои немногочисленные друзья. Стараюсь теперь избегать детей, так как не знаю, что или кто еще может охранять их сон. Шрамы на моей руке уже почти не заметны, но если они вдруг пропадут совсем - я буду, пожалуй, крайне расстроен. Они - часть истории важнейшего в моей жизни сна. И да, конечно, это игра слов, за которую я прошу прощения. В конце концов, не я же придумал, что ее зовут Юмэ. Она сама сказала, что я могу ее так звать. Ну, я и зову.