Как супружеская пара

Камни под копытами Плотвы хрустели скучно и однообразно, а низкое осеннее солнце слепило глаза. Лютик, ехавший чуть позади, внезапно крякнул, свернул с дороги и направил своего мерина к одиноко стоящей у дороги ольхе. Геральт, даже не оглянувшись, хмыкнул, коротко и отрывисто. Для постороннего уха – просто нечленораздельный звук. Для Лютика – целое сообщение: «Да, я тоже почуял. Рядом есть ручей, местность, конечно, открыта, но не критично». Бард спрыгнул с седла, потянулся со скрипом и достал из торбы яблоко. – Я просто хотел сказать, что у меня затекли кости. И что здесь недурственное место для небольшого привала. Но спасибо за развернутый анализ местной фауны, дорогой. Геральт обернулся, и уголок его рта дрогнул. По едва заметному смещению бровей, легкому напряжению в плечах Лютик понял: ведьмак не просто согласен, он сам уже пять минут как хочет сделать остановку, но не хочет быть тем, кто ее предложит. – Ладно, ладно, – вздохнул Лютик, откусывая яблоко. – Разбиваем лагерь. Знаю я твое «хм», означающее «хорошая идея, но я об этом не просил». Неблагодарная ты бестия. Они действовали молча, почти не пересекаясь. Лютик, зная, что Геральт первым делом проверит окрестности, уже собрал хворост для костра там, где земля была посуше. Геральт, возвращаясь, увидел это и, не спрашивая, вытащил из своего мешка железный котелок – Лютик сегодня утром вскользь упомянул, что мечтает о супе, а не о жесткой жареной дичи. Они двигались в тишине, будто в давно отрепетированном танце, где каждое падение взгляда, каждый жест были понятны без слов. Их гармонию, как гранитную глыбу в огород, разрушил одинокий всадник, появившийся из-за поворота. Всадник в потрепанной, но знакомой Геральту коже, с колючим взглядом и вечной усмешкой. – Ну-ну, – прохрипел Ламберт, осаживая коня. – Видимо, кто-то ужасно спланировал маршруты, раз мы пересеклись и, кажется, я помешал вашей идиллии. Приветствия ведьмаков были скупыми: кивок, еще одно хмыканье от Геральта, которое Лютик тут же перевел как «Черт, опять он». – Лютик, – кивнул Ламберт барду, и его острый взгляд скользнул от аккуратно сложенного хвороста к уже почти готовому кострищу, от котелка в руках Геральта к расслабленной позе барда. Брови Ламберта поползли вверх. Они разбили лагерь втроем, но динамика сменилась. Ламберт, всегда едкий и провокационный, сыпал колкостями. Геральт предпочитал отмалчиваться или отшучиваться односложно. А Лютик… Лютик просто делал свое дело. Передал Геральту эля, когда тот потянулся к фляге, не глядя. Протянул ему платок, прежде чем тот успел бы вытереть губы рукой. И в какой-то момент, когда Ламберт развел костер чуть ярче, чем нужно, Лютик, не отрываясь от настройки лютни, просто кашлянул. Геральт тут же бросил в огонь пригоршню земли, притушив его. Ламберт наблюдал за этим, и его лицо выражало растущее недоумение, смешанное с саркастическим восторгом. – Вы как старые супруги, – наконец выпалил он, тыкая пальцем то в одного, то в другого. – Даром, что носки тебе не связал и тапочки не подал. – Он связал бы, – буркнул Геральт, отхлебывая эль. – Но у него спутываются все петли. – Это была художественная задумка! – возмутился Лютик, но беззлобно. Ламберт покачал головой, и в его глазах зажегся знакомый Геральту огонек – огонек охотника, нашедшего слабое место у жертвы. – Нет, я серьезно, – продолжил он, наливая себе. – Помнится, в Каэр Морхене, после той истории с джинном и твоим внезапным желанием стать отцом… Ты был сам не свой. Сидел у камина, хмурый, как громовая туча. И на все мои вопросы, что за дурацкую песню распевают теперь в тавернах, ты только и говорил… Геральт резко поднял голову, и его взгляд стал опасным. «Заткнись», – кричало в нем все. Но Ламберта было не остановить. – Ты говорил: «У него голос… Словно ручей в солнечный день. И мозги, которыми он думает быстрее, чем я могу рубить. И он… он видит монстра, но не отворачивается». – Ламберт передразнил низкий, серьезный голос Геральта, а потом фыркнул. – «Он видит монстра, но не отворачивается»! Боги, я тогда чуть не подавился пивом! А ты еще добавил, залпом осушив кружку… – Ламберт, – голос Геральта стал тихим и шипящим, как у змеи. – Ты сказал: «И он ужасно поет под утро, когда просыпается. Но это даже мило». Наступила мертвая тишина. Даже стрекот цикад стих. Лютик смотрел на Геральта широко раскрытыми глазами. На его щеках заиграл румянец, заметный даже в свете костра. Геральт же выглядел так, словно его только что оглушили стихом. Он уставился в огонь, его челюсть была напряжена, а уши горели ярко-красным. – Я… я был пьян, – выдавил он наконец. – Пьян в стельку, – охотно согласился Ламберт, сияя от удовольствия. – И сентиментален, как выпускница пансиона. Целый вечер ныл, что скучаешь по его бесконечной болтовне, потому что в ней «есть своя музыка». Клянусь Меллителе! Лютик медленно убрал лютню. Он подошел к Геральту, сел рядом, так, что их плечи почти соприкоснулись. Его лицо озаряла улыбка – не ехидная, не язвительная, а теплая, редкая и потому невероятно ценная. – Даже мило? – тихо переспросил он, и в его голосе звенела неподдельная нежность. Геральт издал стон, закрыл лицо ладонью. Но он не отодвинулся. Он просто сидел там, побежденный, выдавший свою самую сокровенную, сентиментальную тайну. И в его молчании, в том, как его плечо слегка наклонилось к Лютику, было больше признания, чем в любых словах. Ламберт наблюдал за ними, и его ехидная усмешка потихоньку смягчилась, превратившись в нечто похожее на понимание. Он поднял свою кружку в немом тосте – не за победу в перепалке, а за эту странную, тихую идиллию у костра, которую он так неожиданно для себя обнаружил. – Ну что ж, – проворчал он, отпивая. – За ваше «мило». Только, ради всех богов, не целуйтесь при мне. Меня от этого тошнит.