Birthday present

Казалось, что в этой крошечной однокомнатной квартире, по размерам больше напоминающей студию, физически не могло уместиться столько людей, даже если бы попытаться втиснуть их в воздух между стенами. Но, как выяснилось, это ощущение обманчиво. Пространство словно растягивалось под тяжестью тел, голосов и запахов алкоголя, превращаясь в странный, удушливый карман реальности, где теснота давно перестала иметь значение. В четырёх стенах умещалось примерно столько же людей, сколько и пустых бутылок из-под алкоголя. Хотя бутылок, казалось, становилось вдвое больше с каждой минутой. Будто они размножались сами собой, выплёскиваясь из мусорного ведра, заполняя все горизонтальные поверхности, взбираясь на подоконник и даже таясь под диваном, на котором сидел виновник этой вечеринки. Минхо бы никогда не подумал, что однажды встретит свой двадцать пятый день рождения именно так — в каком-то странном ощущении раздвоения, где он вроде бы и находится в центре событий, но одновременно наблюдает за собой со стороны, не понимая, как вообще позволил этому случиться. Замкнутый и холодный по натуре, он не возражал против шумных вечеринок, особенно тех, на которых можно было подцепить кого-то на одну ночь. Позволить себе раствориться в чужих руках и чужом тепле, только чтобы уже утром забыть лицо партнёра. Но при этом он всегда предпочитал оставаться в тени — устроиться на краю дивана, спрятаться за стаканом чего-то крепкого, неторопливо выискивая очередную «жертву» на расстоянии нескольких метров, чтобы не терять контроль над пространством вокруг себя. Вмешиваться, быть частью самой движухи — никогда не было частью его системы. Уж тем более не про того Минхо, который трижды проверяет замок перед тем, как уйти, и никогда бы добровольно не позволил превратить свою квартиру в пространство для вакханалии. И всё же, как ни парадоксально, именно эта вакханалия сейчас и происходила в его собственных стенах, заполненных чужими лицами, незнакомыми телами, голосами, которые были слишком громкими и навязчивыми. Мозги, расплавленные алкоголем, недосыпом и тем безумным, бешено раскрутившимся колесом событий, начавшимся ещё несколько дней назад в баре с Чаном, почему-то решили, что лучшей идеей будет пригласить к себе домой, кажется, весь поток его факультета. А Чан, как водится, махнул рукой и предложил позвать друзей, а потом и друзей друзей, создавая эффект снежного кома. Теперь, наблюдая, как его квартира с каждой минутой превращается во что-то среднее между заброшенным складом и постапокалиптическим убежищем — будто её взорвали праздничным серпантином, смятыми стаканами, пахнущими спиртом пятнами на полу и грохотом музыки — глядя на разбросанные вещи, чьи владельцы давно перестали помнить, куда их кидали, и на хаос, который разрастался, словно живое существо, расползающееся по углам, Минхо чувствовал, как внутри него медленно, мучительно просыпается его внутренний окрщик. Маленький, злой, зубастый зверёк, который царапал изнутри грудную клетку острыми коготками, требуя наконец высказать всё, что он думает об этой царящей катастрофе. В его квартире. Скрепя зубами, Минхо душил в себе прорывающегося зверя, выискивая среди толпы одну конкретную фигуру. Помещение было окутано полумраком, где единственным источником света, казалось, служила богом забытая цветная подсветка, ослеплявшая глаза розовыми вспышками. Задача казалась почти невыполнимой. Но именно из-за этой фигуры, как бы Минхо ни отрицал это, он шёл против себя — наступал себе на горло, нарушал собственные принципы и установки. И дело было не только в вечеринке в его собственной квартире, но и в пустоте интимной жизни последние три месяца. Три месяца, без случайных встреч, без ощущения чужого тепла на своей коже. Всё это время он держался в рамках, пока не появился он — один человек, который с первых мгновений проник прямо в его мысли. Ровно три месяца назад, когда Банчан познакомил его с младшим братом, вернувшимся из Америки по обмену. Младший брат Банчана был полной противоположностью старшего. Тонкая, почти эфемерная творческая натура, ангел-искуситель с аристократической грацией, но с характером, острым и заносчивым, режущим подобно лезвию ножа. Слишком самоуверенный. Слишком язвительный. Слишком красивый. И уже слишком глубоко поселившийся в мыслях Минхо. Хёнджин был не просто язвительным. Его слова резали тонко, точно, прямо по нервам, но иначе, чем у обычных людей, которые ляпают не думая. Он владел словом, как оружием, холодной сталью под ангельской маской. Он знал, куда ударить, чтобы фраза звучала невинно, но оставляла после себя горькое послевкусие — тонкая линия крови на языке, незаметная, но ощутимая. Но стоило рядом появиться Чану — сторожевому псу, вернувшему порядок в хаос, — как Хёнджин мгновенно превращался в примерного, почти послушного мальчишку. Только Минхо улавливал то, что скрывалось под этой маской: каждый украдкой брошенный взгляд — хищный, хитрый, игривый. Хёнджин начинал эту игру, даже не понимая, что ведущим в ней был вовсе не он, а Минхо, и что каждый шаг уже давно происходил по его правилам. И именно это сводило Минхо с ума. Внутри поднималась злость — густая, тяжёлая, животная. Хотелось схватить Хёнджина за плечи, притянуть к себе, заставить его замолчать, остановить поток язвительных провокаций любым способом. Заставить замолчать лишь для того, чтобы услышать его голос иначе — мягкий, дрожащий, срывающийся в неконтролируемые стоны и хрипы, выкрикивающий его имя так, будто мир вокруг переставал существовать. Но именно в этот момент Хёнджин смотрел на него. Взглядом, который будто специально выводил внутреннего зверя наружу, провоцируя его клацать зубами и рваться вперёд, желая заполучить добычу в своё владение. Взглядом двойным, скользящим, изучающим глубину его реакции. Это был не просто вызов — это было приглашение. Тонкая, почти незаметная игра: «Ну? И что ты сделаешь?» Хёнджин дразнил методично, хладнокровно, восхитительно раздражающе, наслаждаясь каждым дерганием челюсти Минхо, каждым сжатым кулаком, дрожащим мускулом на его лице. Он медленно, терпеливо, подталкивал Минхо к точке невозврата, проверяя: сорвётся ли он, позволит ли себе то, что давно маячил на кончике языка. Минхо ощущал, как напряжение сжимает грудную клетку, а мускулы дрожат от желания и запрета. И с каждой такой провокацией внутренний голос шептал все громче и громче: «Сделай это». Хёнджин был запретным плодом, охраняемым Банчаном, сторожевым псом, караульным младшего брата. Вкус запрета манил, и наказание свыше в лице Банчана было неминуемо. И всё же Минхо ощущал этот вкус. Каждое движение, дыхание и взгляд — это было поле боя, где шаги были провокациями, а мысли — фигурами на шахматной доске. Запретное желание играло с ними, как хищник с добычей, оставляя лишь один вопрос: кто сломается первым? Погружённый в поиски желанной добычи, Минхо не сразу уловил тяжёлое, прерывистое дыхание, раздающееся где-то сбоку, почти у самого уха. Лишь когда белоснежный диван под ним просел под новой тяжестью чужого тела, неприятно проскрипев кожаной обивкой, а затем на его плечо легла тёплая и уверенная ладонь. Минхо вынырнул из своих мыслей так резко, будто его вытащили за волосы из глубокой воды. Голова дернулась. Мир на секунду расфокусировался. Тени вокруг шевельнулись. Банчан сидел рядом. — Ну что? Неужели даже в свой день рождения ты проведёшь ночь один? — Банчан произнёс это мягко, почти лениво, едва тронув уголок губ слабой улыбкой, словно ему и правда не важен ответ. Но почему-то голос друга эхом вибрировал в черепе Минхо. За этой улыбкой прятался едва заметный хищный оскал. Как у животного, которое слишком хорошо знает, куда именно смотреть, чтобы видеть дрожь под кожей. Большой пёс. Сторожевой, наблюдательный, чуткий к каждому отклонению. — И с каких пор тебя волнует моя интимная жизнь, Чан? — парировал Минхо, разворачиваясь к нему. — Не ты ли постоянно закатывал глаза, когда слушал мои истории про ночные похождения? — Вот именно это и настораживает, — тихо сказал Банчан, не убирая руки. — На тебя это не похоже. Прежде чем ответить, губы Минхо сами растянулись в язвительной усмешке. Чан был прав. На него это действительно не похоже — совсем. Минхо не бегает за партнёрами. Это всегда делали за него. Никто никогда не задерживал взгляд так сильно, чтобы под кожей начинал нарастать зуд. И уж тем более никто никогда не вызывал в нём этого странного, чуждого его внутреннему миру, почти болезненного чувства… привязанности. Он всегда был как дикий или, хуже того, бездомный кот: приходил тогда, когда ему было нужно, и исчезал так же тихо, когда игра надоедала. — Просто надоело, — сказал он спустя несколько долгих секунд, пока алкоголь и собственные мысли горько обжигали дыхание. Банчан усмехнулся в ответ — коротко, беззвучно, но в этой тени улыбки было что-то такое, от чего внутри Минхо что-то сжалось. Он уловил там понимание. Или догадку. Или знание, которое Чан не произнёс вслух, но которое нависло над ними, как тугой канат. Словно Чан видел больше. Словно он знал, за кем именно Минхо охотится взглядом всю ночь. Знал имя того, кто заставил его сбиться с траектории. Знал, что всё в нём — от обжигающей злости до болезненного интереса — завязано на одном человеке. Хёнджин. Имя, которое душило. Имя, которое хотелось выцарапать из груди, но не получалось. От этой мысли внутренности скручивало в плотный морской узел. Предчувствие краха — холодное, плотное — заползало под рёбра. Либо краха перед собственным лучшим другом, либо перед желанным объектом, имя которому Хёнджин. Но странным образом именно это делало желание заполучить его только сильнее, растущее с геометрической прогрессией, как нарастающее давление перед взрывом. — Единственное, чего я хочу сейчас… — Минхо провёл взглядом по комнате, где каждый человек раздражал, словно был лишней тенью в его собственном доме. — Это уйти в свою комнату и выкинуть всех этих людей из собственной квартиры. Ему стало нехорошо. Тошно от шума, музыки, запаха алкоголя. Он чувствовал себя чужим в месте, которое должно было быть домом. И от этой мысли выворачивало сильнее, чем от самого палёного пойла. Но хуже всего — тошно от себя. — Сможешь организовать? — спросил Минхо, даже не пытаясь скрыть усталость и горечь последних нескольких часов. Голос вышел шероховатым, глухим, словно он уже давно не разговаривал с людьми, а только боролся со своими собственными мыслями, вязкими и тяжёлыми. — Считай, сделаешь подарок. Раз уж ничего не подготовил. Банчан фыркнул — едва заметно, коротко, будто звук сорвался прежде, чем он успел его удержать, и в этом почти невесомом фырканье чувствовалась какая-то задетость, смешанная с желанием скрыть её под маской спокойствия. — Ты сам сказал, что тебе ничего не нужно, — напомнил он спокойным тоном, но в этом спокойствии ощущалась скрытая, собранная сила, присущая ему всегда — словно он никогда не расслаблялся полностью, даже рядом с друзьями. Минхо хмыкнул, чуть откинув голову назад, и в этом движении ощущалась одновременно усталость и желание поставить хоть какую-то стену между собой, музыкой и всеми этими людьми. Глаза сузились, а уголки губ дрогнули, рождая короткую, вяло-колкую усмешку, которая сама по себе была уже почти оскорблением. — Ну вот, теперь придумал, — сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы перекрыть своим голосом музыку и гул толпы. — Ну что, мистер Чан? Окажешь услугу имениннику и прогонишь всех этих людей к чёрту из моей квартиры? Банчан несколько долгих секунд молчал, смотря на него так внимательно, будто пытался прочитать не просто выражение лица, а весь внутренний хаос, который Минхо так отчаянно пытался держать под поверхностью. Интерес. Раздражение. Тень сострадания. И самое неприятное — то самое «Я знаю, что с тобой не так», от которого внутри Минхо всё сжималось ещё сильнее, будто его вывернули наизнанку. Он ненавидел этот взгляд. И одновременно нуждался в нём. — Ладно, — наконец произнёс Банчан, медленно, обдуманно убирая руку с его плеча, словно фиксируя решение, которое уже давно принял внутри. — Подарок так подарок. Он поднялся с дивана, и в его взгляде больше не было той лёгкой, дружеской мягкости, которая иногда проскальзывала между ними. Теперь там была только решимость — плотная, тяжёлая, как воздух перед грозой, и готовность стать этой самой грозой для всех, кто находился в гостиной. — Дай мне десять минут. И он ушёл — так, как уходят люди, которые собираются устроить масштабный, методичный погром, но при этом делают вид, что всё ещё соблюдают приличия. Минхо смотрел ему вслед, чувствуя, как в груди медленно, но неизбежно нарастает напряжение — тугое, почти болезненное, похожее на то состояние, когда сердце бьётся слишком близко к горлу. Вряд ли это было ожидание тишины. Не ради пустой комнаты он затеял всё это. Он ждал одного конкретного человека. Того, чьё появление в этой тишине станет для него одновременно спасением и катастрофой. Благодаря подвешенному языку Чана и его умению располагать к себе людей, в квартире не осталось ни души. Почти. И только когда по ушам ударила пульсирующая блаженная тишина, похожая на благословение для перегруженного мозга, а не на громкие биты и смех, Минхо наконец выдохнул и направился в спальню. Но с каждым шагом внутреннее чутьё всё отчётливее подсказывало: подарки на этот день ещё не закончились. И стоило ему открыть дверь и переступить порог — как хищная, почти звериная улыбка сама растянулась по губам. Чутьё не подвело. Главный подарок был здесь. И лежал прямо на его кровати.

***

Подарок Минхо, судя по всему, также решил скрыться от шумной суеты — спрятаться от смеха, разговоров, излишнего внимания — и нашёл себе единственное место для уединения, забравшись именно туда, где чужие взгляды его точно не побеспокоят, но где Минхо найдёт его первым. И то ли он действительно утомился ожиданием и уснул, раскинувшись на его простынях, словно находясь у себя дома, в пределах собственных границ; то ли продумал всё это заранее, зная, какой эффект окажет на того, кто первым войдет в комнату… Какова бы ни была причина, разбираться в хаотично всплывающих вопросах было последним, чего сейчас хотел Минхо. Внутри не осталось ни тени желания анализировать — только вязкое, жадное чувство собственности, растекающееся по нервам, как слишком крепкое вино по венам. Мягкий свет ночника, смешиваясь с холодным, лунным сиянием, пробирался через приоткрытое окно и вырезал из темноты Хёнджина распластанного на белоснежных простынях так, будто его положили сюда нарочно, выставив как самое красивое, самое искушающее, самое опасное украшение этой комнаты. Он словно знал, что свет подчеркнёт каждую линию тела так, что отвести взгляд будет невозможно. Как будто понимал заранее, насколько глубоко и болезненно приятно этот вид вонзится в сознание Минхо. Низкий, ленивый смешок сам сорвался с губ. Минхо не попытался его сдержать. Наоборот — позволил этому разливающемуся внутри удовольствию занять всё пространство под кожей, позволил хищной, тянущейся улыбке всплыть на лице. Такого он точно не ожидал. Но его внутренний зверь — тот, что до этого лишь сонно ворочался под кожей, — теперь благодарно, почти сладострастно зарычал, расправляя когти от предвкушения Зрелище было настолько драгоценным — почти болезненно редким, — настолько вкусным в своей беззащитной, неприкрытой провокации, что от него буквально сводило челюсти, как от первого глотка слишком крепкого алкоголя. Хёнджин был слишком уязвим. Слишком красив в этой уязвимости — тёплый, открытый, почти бесстыдно доступный, настолько, что от этого становилось не по себе, будто он сам ещё не до конца осознавал, насколько обнажён сейчас перед чужим взглядом. Минхо видел это слишком ясно. Видел каждую едва заметную дрожь, каждое напряжение под кожей, каждое неверное, почти умоляющее движение, в котором читалось лишь одно: желание. Он не просто знал — он чувствовал это телом, кожей, тяжестью в груди и тянущим жаром внизу живота. В таком состоянии с Хёнджином можно было бы делать что угодно, распоряжаться этим телом, которое само, добровольно, пришло к нему в руки — ровно так, как хочет внутренний собственник. И не существовало ни одной по-настоящему веской причины, по которой Минхо должен был бы остановиться. Он не был дураком, чтобы упустить такой шанс — шанс, который сам же методично создавал для себя, шаг за шагом, глотая напряжение вместо воздуха, сжимая пальцы в кулаки, в которых уже жило неутолимое, злое нетерпение, ждущее лишь молчаливого разрешения сорваться. Этим зрелищем хотелось насладиться сполна — медленно смакуя на вкус пока ещё только взглядом, позволяя каждой секунде тянуться до предела. И, не смея идти наперекор внутреннему зверю, который уже поднял голову и тихо оскалился под кожей, Минхо сделал шаг вперёд — медленный, выверенный, почти бесшумный, как хищник, не желающий спугнуть добычу, но абсолютно уверенный в том, что она никуда не уйдёт. С каждым шагом к заветному «подарку» воздух в комнате становился всё плотнее, тяжелее, словно тот прислушивался вместе с Минхо, замирая в липком ожидании следующего движения ошибки. Кровать тихо, почти незаметно, прогнулась под тяжестью ещё одного веса, и этого оказалось достаточно. Тень от его фигуры легла на простыни, скользнула по коже Хёнджина, как чужое, горячее прикосновение, ещё не случившееся, но уже ощутимое, предвещающее что-то одновременно запретное и неотвратимое. Минхо склонил голову набок и взглядом медленно, почти лениво, прошёлся по «подарку», разложенному перед ним на белых простынях, позволяя себе эту роскошь — смотреть, запоминать, удерживать момент, прежде чем сделать следующий шаг. Хёнджин, разогретый алкоголем и чем-то куда опаснее — может, собственной безрассудной смелостью, может, желанием, которое почти ощутимо поднималось от его кожи и наполняло воздух между ними, — лежал на кровати так, что одна только эта поза уже звучала как приглашение, медленное и вызывающе открытое. Розовый мохнатый джемпер мерцал вшитыми блёстками, ловя на себе каждый случайный луч света и возвращая его крошечными, почти огненными вспышками, будто нарочно привлекая внимание. Под ним — полурасстёгнутая рубашка, достаточно открытая, чтобы видеть, как тяжело, глубоко и чуть учащённо вздымается грудная клетка. Достаточно, чтобы уловить сбивчивое дыхание, выдающее больше, чем Хёнджин, возможно, собирался показать. И именно его Минхо ловил взглядом с почти жадной сосредоточенностью, не позволяя себе отвести глаза ни на секунду. Как будто Хёнджину было жарко в собственной одежде. Как будто ткань мешала коже дышать, удерживала под собой тепло, так отчаянно искавшее выход. Взгляд Минхо медленно, прожигающе, скользнул выше. Веки Хёнджина дрожали, но так и оставались закрытыми. Зато губы… Эти до неприличия сочные, будто созданные для греха, — были мягко, почти бессознательно приоткрыты. Обычно из них слетали язвительные замечания, колкие слова, усмешки, но сейчас они выглядели пугающе открытыми, уязвимыми, слишком манящими. Настолько, что Минхо невольно вцепился пальцами в край простыни, сжимая ткань до побелевших костяшек, едва удерживая на привязи внутреннего зверя, который уже утробно урчал, разгораясь от предвкушения. Он смотрел долго, не спеша, с той мучительно внимательной жадностью, которая впечатывает увиденное в память глубже, ярче и плотнее, чем реальность могла бы позволить. Минхо хотел рассмотреть всё до мельчайших подробностей. Впитать каждый нюанс: каждый вздох, каждую выбившуюся прядь волос, каждое едва уловимое дрожание ресниц. Забить этот образ на подкорке памяти так глубоко, чтобы ни время, ни другие лица, ни чужие прикосновения никогда не смогли вытеснить его из памяти. Вбить его в сознание, как клеймо — горячее, своё, запрещённое, неприкосновенное, заставляющее сердце биться быстрее от одной только мысли о том, что все это сейчас принадлежит только ему. Смотрел так, что любой другой обжёгся бы этим взглядом. Отвёл бы глаза, свернул бы шею от стыда или от слишком острого, невыносимо осознаваемого желания, которое резало по костям и оставляло след на коже, будто после ожога. Но Хёнджин — даже в полубреду и состоянии сомнительной трезвости — выглядел так, словно был создан именно для этого: чтобы на него смотрели. Чтобы рассматривали долго, методично, до последнего миллиметра, впитывая его образ вместе с запахом, до болезненного одурения, до той точки, где дыхание становится медленным, глубоким, тяжёлым — почти принудительным. И только потом, с сухим, едва слышным щелчком языка, Минхо позволил себе улыбнуться — из тех улыбок, от которых внутри всё одновременно ломается и плавится, а по телу расползается странное, сладкое напряжение, вязкое и опасное. — Даже смешно, — голос Минхо царапнул воздух, вырваясь низким, хриплым звучанием. Горло пересохло — от сдерживания и желания, которое уже давно перестало быть простым раздражением, мутным фоном где-то под кожей, а уплотнилось, стало вязким, тяжёлым, почти осязаемым. Таким, которое, казалось, можно было бы сжать в ладонях. — Подарок… обычно они не располагаются так нагло в моей кровати. Не… В комнате повисла тишина — не случайная, а выстроенная, натянутая, как тонкая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. Взгляд Минхо медленно, прошёлся по распахнутой рубашке, по ломаному, сбивчивому ритму дыхания, по шее, вздрагивающей слишком явно, чтобы это можно было принять за случайность. — …не кричат о том, чтобы их распаковали. Слова упали между ними не сразу. Они оседали медленно, густо, как тёплый сладкий дым, липкий и навязчивый, заполняющий пространство, цепляющийся за кожу и те самые невидимые нервы, на которых едва держался контроль. Минхо сделал паузу, позволяя этому ощущению настояться и лишь затем наклонился чуть вперёд — ровно настолько, чтобы свет ночника за его спиной дрогнул, вытянул тень и пустил её скользить по телу Хёнджина. Тень легла на него тяжело, уверенно, как большое тёмное прикосновение. Почти осязаемое. — Подарки вроде тебя нужно разбирать медленно, — продолжил он, голосом, который одновременно шёл по коже и щекотал разум, — чтобы надолго запомнили, кому они принадлежат. Минхо протянул руку — так медленно, будто проводил ритуал, — и кончиками пальцев почти коснулся пылающей щёки Хёнджина. И этого «почти» оказалось достаточно. Достаточно, чтобы сорвать последнюю привязь, удерживавшую зверя внутри: контроль рассыпался где-то на уровне дыхания и растворился в тепле чужой кожи. Хенджина хотелось касаться — снова и снова. Жадно. Бесконечно. Без права на передышку. Впитать этот жар кончиками пальцев, запоминая его, присваивая, скользить медленно, будто изучая карту: по каждой линии, едва намеченному изгибу, по теням, которые ложились на острые черты лица. Хотелось почти невесомо коснуться родинки под глазом — так, чтобы это ощущение осталось дрожащим фантомом на кончиках пальцев. А затем опуститься ниже, задержаться там, где под кожей слишком явно бился пульс, где вена на шее отзывалась на близость, выдавая все истинные чувства Хёнджина с головой. — А ты, — Минхо позволил себе осторожно уткнуться носом в ложбинку между ключиц, вдыхая этот дурманящий, цветочный аромат, смешанный с не менее опьяняющим запахом чистой кожи. Запахом самого Хёнджина, который словно разжигал разум, превращая его в вязкую, тягучую субстанцию. Минхо коротко вдохнул, медленно обводя взглядом растрёпанные волосы, слегка приоткрытую рубашку, острый изгиб линии плеча. Каждое движение было предварительно отточено, чтобы вытянуть из этого момента всё удовольствие. — Сам пришёл и аккуратно принес себя в мой вечер. Его взгляд снова зацепился за губы, окрашенные в лёгкую вишнёвую дымку — те самые губы, что приходили к нему в ночных воспоминаниях, что казались на его теле, растекались воображением на его болезненно возбужденном члене и доводили до сладкого безумного желания, почти отчаянного. Минхо шумно выдохнул, и казалось, что вместо воздуха он вдыхает режущий, обжигающий жар, который разъедал лёгкие изнутри. Эти губы он оставил на потом — и эта мысль была почти сладкой пыткой. — Удобно, знаешь ли, — тихо добавил он, губами почти касаясь воздуха у его уха, так близко, что Хёнджин невольно втянул этот шёпот в лёгкие, ощущая дыхание Минхо на коже, — готовый подарок, который не нуждается ни в чём, кроме того, чтобы его взяли и присвоили. Минхо отстранился медленно, будто каждое мгновение тянулось бесконечно, но внутри всё кричало, жгло, разрывалось от нетерпения. Желание, которое долго спало где-то глубоко под ребрами, теперь расползалось по венам, вязким, тягучем медом, требуя одного — распаковать этот подарок до дрожи в пальцах и щемящей боли в груди, снять все слои и открыть то, что предназначено только для него. Он провёл пальцами по первой пуговице, и движение растянулось, как в замедленной кинопленке. Пуговица вышла из петли, и Минхо задержался, давая себе насладиться мгновением — прикосновение к ткани, к коже, к рельефным мышцам, играющим под фарфоровой поверхностью. Каждое расстёгивание стало маленьким ритуалом: медленно, методично, пуговица за пуговицей, открывая взгляд на подтянутый живот, на каждую тень света на теле, которое казалось одновременно близким и недосягаемым. И Минхо больше не мог сопротивляться навязчивой мысли ощутить это не только глазами. Пальцы едва касались линии волос на животе, следуя за изгибами, дрожью мышц, за едва уловимым теплом. С каждым прикосновением жажда росла, накалялась до предела, а слюна вязла во рту, разгоняемая каждой реакцией Хёнджина: лёгким вздрагиванием, учащённым дыханием, напряжением под пальцами. Минхо ощущал это как собственный учащенный пульс. Все происходящее сейчас напоминало ускоряющееся течение, остановить которое было просто невозможно. Стоило Минхо задержаться на отчётливо вычерченных мышцах груди, провести пальцами по розовым соскам — и тело под его касанием ощутимо напрягалось, живот словно втягивался внутрь, каждая клетка отзываясь на невесомые прикосновение. Но то, что услышал Минхо следом — звонкий, сдержанный стон прямо у уха, — окончательно довело внутреннего собственника до безумия. Зрачки расширились, затуманивая своей темнотой, кажется, всю радужку карих глаз. Хёнджин реагировал так только на него, на каждое прикосновение, которое исходило от Минхо. Но стоило расстегнуть последнюю пуговицу, как все остальное перестало иметь значение. Минхо словно остановился, позволяя себе медленно осмотреть то, что открылось перед его глазами. Ткань расползлась, обнажая узкую талию, и именно там взгляд Минхо зацепился за розовую подарочную ленту. Бант был тугой, аккуратный, выверенный до мельчайшей детали, словно созданный специально для того, чтобы его развязывали только он. Под кожей вспыхнул зуд, почти невыносимый— хотелось снять её как можно скорее и открыть свой подарок целиком. И едва Минхо протянул руку к кончику нежно-розовой ленты, как в следующую же секунду на его запястье легла ощутимая хватка. Тонкие, лёгкие, но крепкие пальцы Хёнджина перехватили его руку. Словно выдернув Минхо из сладкой, туманной дереализации, Хёнджин резко и беспощадно вернул его к настоящему, к моменту, наполненному одновременно опасностью и безумной привлекательностью. Минхо, словно гипнотизированный, оторвал взгляд от манящей ленты и встретился с блестящими, почти сверкающими глазами Хёнджина, на дне которых плескалось что-то невероятно тёмное, глубокое и одновременно манящее. Обещание чего-то запретного и непреодолимого. Казалось, что Хёнджин смотрит на него так, будто мир вокруг перестал существовать, а каждая тень, каждый звук и даже собственное дыхание принадлежали исключительно ему и только ему. Хенджин превращал этот короткий момент в целый театральный спектакль, где Минхо оказался единственным наблюдателем и одновременно добычей. Минхо, почувствовав странную, почти детскую растерянность, глупо захлопал глазами, наблюдая, как на лице Хёнджина губы дрогнули, постепенно вытягиваясь в ленивую, опасную и до неприличия уверенную улыбку. Она одновременно манила и предупреждала, вызывая у Минхо табун мурашек, которые нельзя было ни спрятать, ни остановить. — Нравится? — выдохнул Хёнджин тихо, почти шёпотом, но голос, тонкий и бархатистый, с едва уловимыми вкраплениями острых лезвий, царапал барабанные перепонки. Хёнджин слегка приподнялся на локтях, и горячее, пряное дыхание коснулось губ Минхо, мгновенно заставляя каждую клетку его тела ожить от электрического разряда. Его глаза сверкали дерзостью, но в этом взгляде скользила ещё какая-то непостижимая глубина — интимная, почти разрушительная, обещающая острое, почти болезненно-блаженное наслаждение, которое хотелось испытать немедленно. — Могу дать тебе… распаковать твой подарок, — продолжил он медленно, растягивая каждое слово, и приближаясь ещё ближе, едва касаясь своей оголённой грудью тела Минхо. Кончиками губ он качнулся мочки уха, словно пытаясь расплавить своим жаром каждый атом внутри него, отчего Минхо невольно издал тихий, жалобный скулеж, не в силах сдержать бурю эмоций и телесных ощущений, которые накатывали на него сладкой болью. — Но есть одно условие… — выдохнул Хёнджин прямо к коже Минхо. Голос стал мягким, почти ленивым. Дыхание их смешалось, оставляя по коже дрожащие, пульсирующие следы тепла. Минхо, с широко раскрытыми глазами, следил за тем, как Хёнджин нарочно медленно проводит кончиком языка по нижней губе, испытывая его терпение, и внутри него что-то окончательно лопнуло. Последние остатки самоконтроля растворились в жаре, который мгновенно разлился по венам вместо крови, оставляя ощущение пьянящей тяги. Хенджин сделал паузу, словно смакуя мелькнувшую растерянность в глазах Минхо, а затем, почти шёпотом, медленно произнёс: — Снимешь её… Не используя рук. Томный шёпот Хёнджина медленно расползается по комнате — тёплый, густой, подобно влаге, цепляющейся за воздух и оседающей на коже невидимой плёнкой. Он звучит почти на грани слышимости, но этих нескольких децибел оказывается более чем достаточно, чтобы проникнуть глубже, чем позволено обычным звукам: скользнуть под кожу, щекоча нервы Минхо изнутри, оставляя после себя тянущее, липкое напряжение. Кажется, даже пространство откликается этому состоянию — свет лампы будто замирает, застывая в мягких, расплывчатых тенях на стенах, и в этом приглушённом полумраке любое, даже самое незначительное движение становится почти осязаемым. Хёнджин запускает механизм — тихо, без возможности отмены. Он откидывается к изголовью кровати, продолжая звать, почти принуждать к действию одним лишь взглядом, — и Минхо чувствует это не мыслью, а кожей и собственным дыханием. Повторять не нужно. Он собирается получить Хёнджина целиком — не торопясь, но и не оставляя места сомнениям. Получить здесь и сейчас, позволяя желанию накапливаться внутри плотным, тяжёлым комом, давящим на все внутренние органы. И Минхо реагирует без колебаний. Двигается вперёд — почти грубо, — и этот внезапный контраст с вязким, растянутым мгновением выбивает из равновесия сильнее любой спешки. Одним ловким, выверенным движением он срывает с Хёнджина джемпер вместе с рубашкой; ткань жалобно шуршит, сухо трещит и исчезает где-то внизу, за пределами внимания и важности. Гладкая, фарфорово-бледная кожа обнажается сразу, без защиты, и Хёнджин отчётливо ощущает, как прохладный воздух комнаты касается её слишком ощутимо — так, что по телу пробегает мелкая, непроизвольная дрожь. В этот момент прятать такое совершенство под одеждой кажется почти кощунством — чем-то неправильным, подобно нарушению негласного закона застывшего в пределах этого напряженного пространства. Хёнджин успевает лишь коротко, сорвано ахнуть, когда Минхо наваливается сверху — медленно, тяжело, как накрывающая волна, от которой уже невозможно увернуться, даже если видишь её приближение. Его вес ощущается сразу и везде, перекрывая собой пространство, свет и любые мысли. Мир сжимается, будто кто-то резко выкрутил фокус, оставив в резкости лишь это тело над ним и собственное учащённое дыхание. Матрас негромко, жалобно скрипит, принимая их вес, и в наступившей тишине этот звук кажется пугающе громким, почти неприличным, выдавая их скрытые желания с потрохами. Тонкие запястья Хёнджина оказываются сведены над головой в крепкой, безапелляционной хватке — с той пугающей неторопливостью, которая позволяет осознать каждую секунду происходящего. Эта вынужденная неподвижность ощущается почти как мгновение перед падением: тело уже знает, что опоры не будет и сопротивляться поздно. Расстояние между ними сокращается само, почти незаметно, стираясь до условности — до тепла и давления, до тяжёлого, чужого дыхания у самой скулы. Жар Минхо опаляет кожу, задерживается там влажным, обжигающим следом, будто намеренно отмечая это место, оставляя незримую, но отчётливо ощущаемую метку. — Надо же… сегодня такой послушный и покорный, — тянет Минхо лениво, с почти насмешливой мягкостью, чуть отстраняясь лишь настолько, чтобы видеть лицо под собой, и поймать этот момент целиком не упуская из виду ни одной детали. Его взгляд скользит к пульсирующей венке на шее Хёнджина, задерживается на ней чуть дольше необходимого, а затем поднимается выше — в тёмные, почти чёрные глаза, где похоть и желание растекаются слишком откровенно. Хёнджин даже не пытается их спрятать или выставить чем-то иным. Это возбуждение ощущается так же явно, как и напряжение между их телами — плотное, вязкое, не оставляющее пространства для игры в невинность. — Куда делась вся твоя язвительность, Хёнджин? — продолжает он, не отказывая себе в удовольствии подразнить, смакуя каждое слово, словно возвращая долг за все те моменты, когда этот человек доводил его до белого каления одним лишь взглядом или интонацией. Колено медленно, нарочито неторопливо продвигается между так послушно раздвигающимися ногами, усиливая давление — не сразу, а постепенно, почти издевательски, позволяя реакции проявиться самой. От внимательного взгляда не ускальзывает ни одна мелочь: ни то, как Хёнджин морщит нос, ни то, как закатывает глаза, не в силах скрыть ответ тела на слишком настойчивое трение ткани о чувствительную кожу. Это ощущение балансирует на тонкой грани, где лёгкая боль переплетается с тянущим, сладким удовольствием — именно таким, каким он всегда его и любил. И в этом коротком, насыщенном моменте становится ясно: вся дерзость никуда не исчезла — она просто временно уступила место желанию, слишком сильному, чтобы идти ему наперекор. — Сегодня можно чуть переступить через себя… — едва слышно выдыхает Хёнджин, обращаясь не столько к Минхо, сколько к самому себе. Мысли в голове распадаются, ускользают, не желая складываться во что-то цельное, потому что внимание уже безнадёжно приковано к чужим пальцам, которые уверенно и вместе с тем мучительно медленно добираются до ширинки его штанов. Металлический бегунок поддаётся с тихим, почти издевательским звуком, и Минхо будто намеренно не спешит, растягивая это мгновение до предела, позволяя напряжению осесть глубже и впитаться в кожу. Ткань поддаётся не сразу, и это короткое промедление оказывается почти невыносимым: вязкое возбуждение разливается по телу Хёнджина медленно, тёплой волной, переплетаясь с другим, не менее острым чувством — любопытством, почти азартным интересом к тому, как именно Минхо отреагирует на его второй подарок. И когда Минхо наконец стягивает грубую ткань джинсов ниже, оголяя узкие тазобедренные кости — слишком острые и беззащитные на вид в этом свете, — под ними отчётливо проступает розовая кружевная ткань, вызывающе неуместная и оттого особенно цепляющая взгляд. Минхо замирает. Это даже не пауза — скорее короткий, почти незаметный сбой, будто внутри что-то на мгновение даёт осечку. Его взгляд, ещё секунду назад тёмный, собранный, хищно сфокусированный на каждой детали, теряет чёткость, словно сознание просто не поспевает за тем, что видят глаза. Он слишком долго смотрит в одну точку, прежде чем медленно, почти с усилием, поднять взгляд выше — к лицу Хёнджина. Минхо тут же натыкается на довольную, ленивую улыбку, в которой нет ни капли смущения, ни тени сомнения: только уверенность и тихое, откровенное наслаждение произведённым эффектом. Комнату наполняет лёгкий, мелодичный смех — не громкий и режущий тишину, а мягко рассыпающийся в воздухе и ласкающий слух. Он звучит слишком свободно и непринуждённо для того, кто сейчас лежит под ним, формально в более уязвимом положении. — Что? — Хёнджин слегка наклоняет голову набок и продолжает смотреть, не отводя взгляда, словно смакуя каждую долю секунды этого замешательства на лице старшего. — Неужели не интересно узнать, что там? Реакция Минхо искренне забавляет его до щемящего умиления: тот самый хищный, уверенный взгляд, который ещё недавно был наполнен контролем и расчётом, постепенно теряет остроту, становится почти растерянным. Лицо приобретает непривычную мягкость — больше похоже на сбитого с толку кота, который сам не до конца понимает, как оказался в ситуации, где привычные правила вдруг перестали действовать в его пользу. — Хёнджин… это… — Минхо с трудом находит в себе способность выдавить хоть какие-то слова, хрипло выдыхая их так, словно воздух застрял где-то глубоко в горле, заставляя его сознание замедляться, будто сама реальность пытается удержать его в моменте. Происходящее упрямо не укладывается в голове: второй раз за этот вечер он ловит себя на том, что не верит собственным глазам, и эта неожиданная, резкая дрожь выбивает его из привычного равновесия куда сильнее, чем он готов был признать даже себе самому. Хёнджин, как оказывается, умеет удивлять не только своей язвительностью и дерзкой игрой на нервах, но и чем-то куда более опасным, почти разрушительным — способностью доводить до дрожи, лишая опоры под ногами и заставляя забыть обо всём остальном. — А ты сними и узнаешь, — невинно отзывается Хёнджин, растягивая слова, смакуя каждый их звук, позволяя им медленно обволакивать воздух вокруг. Он даже не пытается скрыть самодовольство, которое читается в каждом изгибе губ. Минхо молчит. Слишком долго — настолько, что по ощущениям проходит не просто несколько секунд, а почти целая вечность, вязкая и густая, как мед, в котором он застрял. Молчит, прислушиваясь к собственному дыханию, ощущая, как оно смешивается с напряжением, исходящим от Хёнджина. Пытается привести мысли в порядок, которые уже давно расползлись и потеряли привычную логику. В комнате становится непривычно тихо, и эта тишина давит сильнее любых слов, делая каждое дуновение воздуха ощутимым до предела. Наконец, Минхо опускает взгляд обратно вниз, к розовому кружеву, всё ещё не до конца веря собственным глазам, словно мозг отказывается принимать увиденное как реальность. Но тело уже давно перестало спрашивать разрешения. Пальцы продолжают движение — автоматически, почти машинально, стягивая с длинных ног последнюю, окончательно утратившую смысл джинсовую «упаковку». Теперь сомнений не остаётся. Хёнджин действительно надел розовое кружевное бельё — тонкое, почти вызывающе откровенное, подчёркивающее каждую линию тела и изгиб. От такого вида Минхо откровенно залип. Сквозь ткань отчётливо проступает чужое возбуждение, темнеющее влажным пятном от выступившего предэякулята, и в этом нет ни случайности, ни наивности. Всё сделано намеренно. Осознанно. С полным пониманием того, какой эффект это произведёт. Минхо не успевает уловить тот самый момент, когда его собственная одежда оказывается на полу, смешиваясь с вещами Хёнджина, словно часть какой-то тщательно выстроенной игры, и остаётся полностью обнажённым, без малейшей защиты, выставляя на обозрение крепкое, подкаченное тело. И точно так же Минхо не сразу замечает изучающий, застывший взгляд Хёнджина, который скользит по его медовой коже медленно, почти неторопливо, словно пытается вместить каждую деталь, зафиксировать в памяти изгибы, линии, напряжённые мышцы, задерживаться на налитом, твёрдом члене, затем плавно продолжать путь по линии бёдер, вдоль плоского, напряжённого живота, словно читая карту, которую сам же он и открыл. Хёнджин смотрит не снизу вверх и не требованием в ожидании ответа. Его взгляд застывший, тягучий, слишком внимательный. В нём нет просьбы. Нет стеснения. Только чистый, обнажённый интерес — тот самый, от которого тело реагирует раньше, чем разум успевает вмешаться. Минхо чувствует это почти физически. Как будто его раздевают медленно, взглядом, слой за слоем. Этот взгляд скользит — не спеша, без суеты — по плечам, по груди, по линии живота, задерживается там, где напряжение выдает его сильнее всего. И от осознания, что Хёнджин видит, что он не отводит глаз, не смущается, не прячет реакции, внутри что-то опасно сжимается. «Ты смотришь так, будто это я — твой подарок,» — мысль прорывается внезапно, вырывая дыхание, как резкий порыв ветра, заставляя сердце Минхо пропустить ощутимый удар в грудной клетке. Время вокруг будто замедляется, растягиваясь до бесконечности. Все происходящее сейчас превращается в плотный, почти осязаемый момент. Момент, насыщенный запахом кожи, и тем напряжением, которое течёт по венам, оставляя ощущение неизбежного притяжения. Тело Хенджина манит и удерживает одновременно, доводя до состояния почти болезненного безумия, где челюсти сводит от желания. Состояние, где хочется узнать, какое оно на вкус, как отзовётся на прикосновения, как будет откликаться на дыхание, руки, губы, на тончайшие, едва уловимые касания. Соблазн помучать Хёнджина, увидеть его реакцию, оказывается слишком велик, и Минхо не может сопротивляться — он остаётся там, нависая, почти не двигаясь, полностью захваченный моментом. Всматривается в каждую черту лица, каждую искру в глазах, каждый изгиб губ, пытаясь вбить этот образ в память, чтобы никогда не потерять. — Так и будешь просто смотреть… или, может, всё-таки начнёшь хоть что-то делааать?.. — голос Хёнджина срывается на последнем слоге, растягиваясь в звонком, хриплом стоне, когда Минхо медленно, почти неуловимо скользит губами по его груди, сначала легко, едва касаясь, а затем с нарастающим давлением. Он едва прикусывает сосок, тут же зализывая, дразня, растягивая каждое движение до предела, пока дрожь, пробегающая по телу Хёнджина, не становится ощутимой и для него самого, и для Минхо. Тем временем пальцы Минхо исследуют кромку кружевного белья, скользят по бёдрам, по изгибам, по линии таза, находя каждую точку, где тонкая кожа особенно чувствительна, где тепло смешивается с возбуждением. Реакция Хёнджина приходит раньше мысли — пульсирует в мышцах, отзывается в каждом вдохе и возвращается обратно, разжигая внутренний огонь Минхо всё сильнее. — Узнаю язвительного, нетерпеливого Хёнджина… — выдыхает Минхо прямо в приоткрытые губы, — Быть милым… — пальцы медленно, круговыми движениями скользят под кружевную ткань, касаясь налитой головки, — тебе не идёт… Чужая ладонь, медленно и уверенно, круговыми движениями скользит по его головке, смыкаясь в плотное кольцо. И постепенно продвигается вверх по налитому, пульсирующему члену, размазывая по нему предэякулят для плавного скольжения. Каждый лёгкий, почти исследующий контакт выбивает из Хёнджина тяжелые, рваные вздохи вперемешку с едва сдерживаемыми всхлипами. Хёнджину кажется, что реальность вытеснена: словно ломая его пополам, оставляя только ощущение прикосновения. Всё вокруг растворяется, остаётся лишь это медленное, ощутимое движение, каждая волна которого отдаётся по всему телу, мягко, но неотвратимо. С каждой секундой он понимает, что уже не принадлежит себе, что больше нет границ, кроме этого момента, прикосновения и концентрации. И прежде чем комната наполняется новым, сладким и пронзительным стоном — тем самым, который Минхо готов слушать снова и снова, вслушиваясь в каждый вибрирующий тон, — Минхо перехватывает его губы, не церемонясь, вторгаясь языком внутрь. Минхо жадно изучает чужой рот, по хозяйке постепенно перенимая инициативу, и поцелуй превращается в изголодавшееся желание, которое растекается по комнате пошлым причмокиванием и болезненными укусами. Во рту тут же оседает металлический привкус крови, как подношение и закрепление вкушения запретного плода, имя которому — Хёнджин. Лёгкие сжимаются от нехватки кислорода, но остановиться становится чем-то за гранью возможного. Минхо хочется мять эти мягкие губы, ловить срывающиеся стоны, не отрываясь ни на секунду, и с каждым мгновением жажда лишь усиливается, растекаясь по телу горячей, нетерпеливой волной. Даже в короткой передышке, сквозь затуманенное желанием сознание, до него доносится жалобное, почти потерянное: — Сними их… сними… — голос Хёнджина едва слышен, хриплый, рассыпающийся на выдохе. Каждая секунда для него превращается в пытку. Трение ткани о кожу ощущается невыносимо остро, будто раздирает до самых нервных окончаний, и он отчаянно хочет закончить это мучение, чтобы наконец почувствовать Минхо ближе — не на расстоянии дыхания, не в полунамеках, а так, словно тот мог бы проникнуть глубже, впитаться целиком, остаться под кожей. — Снять? — шёпот Минхо скользит вниз, пробираясь к животу, распадаясь там на тысячу мелких, беспокойных мурашек, словно кто-то медленно оголяет нервы до состояния обнажённого, электрического провода. — Что именно? — Блять… Минхо… — голос Хёнджина срывается ещё до слов, ломается, становится тоньше, почти жалобным, — сними эти чёртовы трусы… Он хнычет, не в силах скрыть своей беспомощности, нетерпения, сладкой, болезненной нужды, от которой сводит всё тело. Каждая мышца напряжена до предела, дыхание рвётся на короткие, неровные вдохи, а желание разрастается внутри, давит, пульсирует, заполняя собой всё — мысли, ощущения, саму способность думать. Чтобы не расплыться окончательно, не потерять остатки себя, длинные пальцы с отчаянной силой впиваются в простыни, будто это единственное, что ещё удерживает его в реальности. Минхо же, наоборот, будто нарочно замедляется. Ему доставляет почти жестокое удовольствие не торопиться, намеренно растягивать это состояние, усиливать его, разжигая безумие медленно и методично. Он рассыпает поцелуи по коже Хёнджина с почти дьявольским расчётом, отмечая каждый сантиметр тела, спускаясь ниже, задерживаясь, слегка прикусывая, будто оставляя метки, пересчитывая рёбра, останавливаясь на тонкой талии — там, где под пальцами до сих пор ощущается первый «подарок»: розовая лента, приготовленная Хёнджином. Эта тонкая ткань, плотно облегающая тело, не скрывает — наоборот, подчёркивает, и словно нарочно провоцирует Минхо на ещё более дерзкие, тёмные мысли. Челюсти сводит от животного, почти инстинктивного импульса — сорвать её, резко, без предупреждения, податься ближе, сжать губами, почувствовать тепло, дрожь, сопротивление и желание одновременно. И Минхо не собирается отказывать себе в этом порыве. — Тогда смотри. Только на меня, — говорит он тихо, но взгляд простреливает Хёнджина насквозь. Даже если бы Хёнджин захотел ослушаться, он бы не смог. Тело подчиняется раньше сознания. Он медленно приоткрывает отяжелевшие веки, выныривая из краткой, спасительной темноты, и с трудом фокусирует поплывший взгляд только на Минхо — на его лицо, на сосредоточенное выражение, на то, как дыхание опасно, обжигающе касается его паха. Хёнджину кажется, что его ломает пополам, когда Минхо, словно намеренно играя с ним, лишь мимолётно касается губами болезненно пульсирующего возбуждения — едва дотрагиваясь, почти насмешливо — и тут же отстраняется. Губами он задевает край ленты и медленно тянет её, без спешки развязывая бант, и в этот момент Хёнджину кажется, что развязывается не бант. Развязывается он сам — слой за слоем, до самого дна, до состояния, где больше нет защиты, нет границ, нет возможности отступить. Мысли рассыпаются, тело предаётся первым, и остаётся только это вязкое, тяжёлое осознание, от которого одновременно страшно и сладко: Минхо может сделать с ним что угодно. И Хёнджин уже не сопротивляется — потому что не хочет. Ещё не подозревая, что это лишь первое звено в цепи того, что окончательно сломает его изнутри. Хёнджин захлебывается в собственных всхлипах — звук вырывается не из горла даже, а будто из самой глубины, из тёмного, неосознанного слоя, где давно стерты границы между желанием, стыдом и потребностью быть взятым. Бёдра сами подаются навстречу, медленно, почти робко, но с пугающей откровенностью — немой намёк быть раскрытым до конца, освобождённым от последнего жалкого барьера ткани, которая теперь ощущается как пытка. — Минхо… прошу… — хрипит он, теряя форму слов, позволяя им рассыпаться на влажных, сорванных выдохах, пока сознание тонет в ощущениях и в этой мучительной, сладкой задержке. — Сними… я уже… я правда не могу… — Такой прекрасный, — голос Минхо звучит низко, опасно спокойно, когда его ладони скользят по послушно разведённым бёдрам, медленно, с нажимом. Он смакует каждый сантиметр, а затем резко хватает за талию и притягивает ближе, лишая воздуха и опоры. — Особенно когда выглядишь таким… нуждающимся. Одним точным, выверенным движением Минхо срывает с него нижнее бельё — ткань жалобно трещит, и в этот момент во рту у него мгновенно собирается густая, вязкая слюна. Хёнджин мокрый — не частично, не «почти», а полностью, везде. Налитая головка блестит под лампой, оставляя липкие, бесстыдные следы на бедрах и мошонке, размывая границы между ними, между удовольствием и ожиданием. Минхо замирает на мгновение, словно заворожённый этим зрелищем. Глаза блуждают по каждой венке на возбужденном члене, прежде чем кончики пальцев осторожно, намеренно медленно, проведут по внутренней стороне бедра Хёнджина, выверяя его реакцию, ощущая, как каждая его дрожь и непроизвольное сгибание колен — прямое подтверждение своей власти над этим телом. Он устраивается между так доверчиво и беззащитно разведённых ног, дыхание становится тяжёлым, почти невыносимым, и кажется, что мир сужается до этой одной точки, когда Хёнджин полностью отдаётся, позволяя вести себя. — Такой вкусный… — Он наклоняется ещё ближе, вдыхая глубоко, жадно, словно хочет впитать этот сладкий, едва уловимый цветочный аромат Хёнджина не только в лёгкие, но и в саму кровь, в кости, чтобы навсегда оставить его след внутри себя. — такой сладкий… — Каждое движение, каждый вздох под ним становится наркотиком, дурманящим и захватывающим разум, заставляющим терять контроль над телом и временем. — Интересно… — шепчет Минхо, почти на грани безумия и восторга, — везде ли ты такой сладкий? — Ах… — Хёнджин срывается на протяжный, рваный звук, откидывая голову назад так резко, будто его тело моментом ударило мощным ударом током. Пальцы слепо цепляются за край кровати, дрожат, белеют от напряжения, когда Минхо разводит его ягодицы, открывая его полностью, без остатка, без возможности спрятаться. Язык Минхо касается входа мгновенно — остро, жадно, без ласковых предисловий — и Хёнджин ощущает, как каждая нервная окончания реагирует мгновенно, словно тело само решает, что оно хочет. Волны тепла и желания пробегают по паху, животу, внутренней поверхности бёдер, заставляя всё тело выгибаться навстречу, сопротивляться и поддаваться одновременно. Сердце колотится так громко, что кажется, оно перекрывает весь остальной звук, а дыхание Хёнджина сбивается до хриплости, прерываясь короткими, жалобными вдохами. — М-мм… Минхо… — имя растягивается, превращая стон в молитву, которая звучит громче всего того, что он способен произнести словами. Каждое движение языка Минхо разрывает на куски напряжение, накопленное за месяцы. Руки Хёнджина инстинктивно ищут Минхо, пальцы вплетаются в пряди волос, сжимают их, прижимают ближе, словно через контакт можно захватить часть того контроля, который Минхо держит над ним. Минхо жадно вдыхает, языком проводит по влажной, тянущейся поверхности, заставляя Хенджина кричать и выгибаясь всё сильнее. Хёнджин проклинает собственную обострённую чувствительность — даже этого оказывается слишком много. Он зажмуривается до цветных вспышек под веками, до искр и тумана, пытаясь удержаться, собрать себя, не рассыпаться окончательно. Его тело мечется по кровати, словно в горячечном бреду: бёдра инстинктивно стремятся сомкнуться, спрятаться, сбежать от разрушительной, всепоглощающей стимуляции. Но Минхо не даёт ни упасть, ни освободиться. Его пальцы впиваются в нежную кожу, оставляя болезненно-красные отметины, удерживая на месте, точно на тонкой границе реальности. Даже в этом жестком контроле есть сладкое, извращённое удовольствие: Хёнджин ощущает мокрый, настойчивый язык Минхо внутри, и всё сопротивление тает, превращаясь в тихое, почти болезненное желание ещё глубже, ещё ближе, ещё сильнее. Хёнджина буквально захлёбывается в собственных стонах, в пульсации неизведанного ранее спектра ощущений. Разум распадается на обрывки, смешиваясь с жаркой, влажной реальностью. Каждое движение языка, каждое прикосновение губ, каждая влажная, твёрдая вибрация кажется слишком яркой и истинной, чтобы сопротивляться. Всё тело превращается в сплошную точку чувствительности, где никто никогда не доводил Хёнджина так блаженно, так болезненно приятно, именно там, именно таким образом. — М-минхо… — срывается Хёнджин, прерываясь рваным, хриплым вздохом, каждый звук которого дрожит в груди и животе, разрывая его изнутри, и кажется, что всё возбуждение вот-вот вырвется наружу. — Я… скоро… я… — Ещё рано, прелесть, — Минхо, отрывается от своего десерта на мгновение, припечатывая своё превосходство. Хёнджину кажется, что он медленно разрушается изнутри в этом ожидании столь необходимой заполненности. Внутри пусто — слишком пусто, слишком холодно, будто его оставили раздетым на морозе. И кажется, проходит целая вечность, прежде чем сквозь приглушённое сознание и гул собственной крови в ушах до него доносится отчётливый звук открывающегося тюбика со смазкой. Силиконовый запах режет восприятие, хлюпающие звуки, с которыми Минхо разогревает вязкую субстанцию между пальцев, отдаются прямо в позвоночнике. Все рецепторы обостряются до предела, позволяя слышать и чувствовать происходящее под плотно зажмуренными веками особенно отчётливо, мучительно ясно. Минхо буквально сносит крышу от того, каким нуждающимся и жалким выглядит сейчас Хёнджин. Слух ласкают непрерывные всхлипывания, и он готов поклясться, что ничего в жизни лучше не слышал. Хотя нет — лучше этого может быть только звонкий, протяжный стон, срывающийся на хрипы, и Минхо сделает всё, чтобы услышать его, насладиться этим звучанием сполна. Он вторгается одним пальцем — на пробу — в разнеженный сфинктер, почти не встречая сопротивления. — Надо же… — тянет он насмешливо, с тёмным, почти ленивым удовольствием. — Уже подготовился. Играл с собой… или кто-то другой подготовил твою прилежную дырочку для меня? Хёнджина словно простреливает в затылок глухим, увесистым ударом — то ли от самих слов Минхо, от их грязной, бесстыдной точности, то ли от того, как он вторгается уже двумя пальцами сразу, по самые костяшки, медленно прокручивая их внутри, без стыда и пощады поглаживая гладкие, скользкие стенки изнутри. Это ощущение беспощадно ломает его хвалёный контроль — от него не остаётся даже тени воспоминания. Тело окончательно сдаётся, отдавая себя во власть чистых, животно-оголённых инстинктов. Или, может, ломает другое — слишком ясное, до болезненной отчётливости воспоминание, которое всплывает не в голове, а прямо в теле, на уровне мышечной памяти, воспроизводясь точь-в-точь в ощущениях, создаваемых сейчас пальцами Минхо. Воспоминание минувшего вечера: как Хёнджин под душем, намазанный всеми возможными маслами и бальзамами, тщательно, почти одержимо готовил себя, трахая себя пальцами, представляя, как это будет делать Минхо — медленно, глубоко, доводя до исступления. Как фантазия за фантазией накрывала его, заставляя тело дрожать ещё тогда, в одиночестве. И осознание накрывает с оглушающей ясностью: теперь эта фантазия воплощена в реальность — куда острее, куда жестче, куда лучше, чем он вообще мог себе представить. Теперь внутри него не собственные пальцы, а живое, реальное продолжение его желания — пальцы Минхо. В тот самый момент, когда Минхо всё же добирается до тупого, ноющего узла, погружая Хёнджина в неконтролируемые, судорожные спазмы, от которых темнеет в глазах, он окончательно ломается, выгибаясь почти в нечеловеческом прогибе, разрываясь между ощущением и реальностью, между разумом и тем, что от него ещё осталось. — Сука… — вырывается у Минхо, и в нём уже самих не остаётся сдерживающих барьеров; каждый нерв словно поёт, ощущая, как Хёнджин откликается на прикосновения, как тело буквально звучит под пальцами, реагирует на каждое давление. — Какой же ты чувствительный… Голос Минхо звучит будто сквозь толщу воды — вязко, глухо, вне времени и пространства, и всё же он возвращается обратно, приземляясь на одну-единственную микросекунду, чтобы Хёнджин смог сквозь задушенный, сорванный всхлип выдавить просьбу, отчаянную и лишённую всякого стыда: — Сделай так ещё раз… пожалуйста… ещё… Хёнджин продолжает требовать, находясь на болезненной, унизительно-сладкой грани — той самой, где каждое движение Минхо способно довести до предела, заставляя кончать лишь от пальцев, не давая ни передышки, ни возможности спрятаться от накатывающей, всё поглощающей волны. — Вот так? — Минхо припечатывает слова укусом к острой ключице, сразу же проходясь по месту укуса шершавым языком, будто зализывая собственный след. Не прекращая, он ласкает Хёнджина уже тремя пальцами, выверенно, точно попадая туда, где тело откликается особенно остро, наслаждаясь тем, как стоны рвутся из Хёнджина сами, без всякого контроля. — Боже… Минхо, да… — Хёнджин больше не сопротивляется бурлящему в крови напряжению; оно выбивает из лёгких воздух, лишает способности думать, оставляя лишь желание — ощутить, на себе и в себе, всё до конца. Он распахивает глаза и тут же натыкается на чёрные, затуманенные возбуждением глаза Минхо. Желание вываливается на одном дыхании — он знает, чувствует кожей: Минхо сделает с ним всё, что так отчаянно хочет Хёнджин. А единственное, чего сейчас он хочет: — Войди в меня… войди в меня, Минхо, прошу… — Я и так в тебе, Хёнджина, — Минхо откровенно издевается, это очевидно до болезненной ясности. — Скажи конкретно, чего ты хочешь. — Бляять… Минхо… — Хёнджин почти рычит, сорвавшись. — Я хочу твой член. В себе. — Вот так бы сразу, — усмехается Минхо, вынимая пальцы с влажным, тянущимся звуком и тянется за презервативом. Фатальной ошибкой Хёнджина становится посмотреть на отстранившегося Минхо. Увидеть перед собой его член — большой, уверенный, переплетённый венами — и понять, как отчаянно хочется исследовать его языком, ощутить эту тяжесть во рту, распробовать Минхо на вкус. Хёнджин судорожно сглатывает, часто моргая длинными ресницами в тщетной попытке вытеснить наваждение, но оно давно въелось под кожу. Минхо выглядит возбуждённым до боли. Его пальцы, испачканные в смазке и собственном возбуждении, распределяют силикон, и грудь Хёнджина сжимает внезапная паника, смешанная с неистовым предвкушением. Мысль скользит, цепляясь за сознание: «сможет ли он принять его целиком?» Представляя, как Минхо будет входить медленно, растягивая разнеженные, податливые стенки; как устроится между его широко разведённых ног, пользуясь полным, бесстыдным доступом — для себя. И Минхо явно ощущает его изучающий, жадный взгляд. — Только посмотри, как ты на меня действуешь, — дразняще бросает он, прихлопывая возбуждённой головкой по сфинктеру, и тут же начинает продвигаться внутрь — медленно, выверяя каждое движение. И прежде чем с губ Хёнджина успевает сорваться благодарный, сорванный стон, Минхо перехватывает его поцелуем — жадным, глубоким, посылая вибрацию прямо в приоткрытые губы, вниз по телу. Не давая опомниться, не разрывая поцелуй, он отстраняется лишь на миг — ровно настолько, чтобы тут же войти уже наполовину. Хёнджин перестаёт понимать, где заканчивается просьба и начинается отклик. Всё сливается в одно непрерывное, пульсирующее ощущение — жар, давление, чужое присутствие внутри, слишком реальное, слишком правильное. Мысли рвутся на обрывки, не успевая оформиться: только вспышки и телесные сигналы, только тупая, нарастающая потребность. Дыхание сбивается окончательно. Он ловит воздух ртом, жадно, судорожно, будто его выдёргивают из воды и тут же снова топят. Тело дёргается навстречу, само, без разрешения, без стыда — бёдра подаются, спина выгибается, раскрываясь ещё больше, будто он пытается вобрать Минхо в себя целиком, растворить, втянуть глубже, чем это вообще возможно. Где-то на фоне — голос Минхо. Низкий. Тягучий. Он проходит сквозь Хёнджина, не задерживаясь в ушах, оседая сразу под кожей. — Прелесть… — тянет Минхо, слабо хрипя, — ты даже не представляешь, как мне от тебя сносит крышу. Так бы и трахал тебя днями напролёт… Хёнджин обвивает Минхо руками и ногами, держась за него так, словно он — единственная точка опоры во всей вселенной, единственное, что удерживает его от окончательного растворения. Он прижимается ещё ближе, почти отчаянно, отчётливо ощущая, как собственное возбуждение упирается в живот Минхо, пачкая кожу горячей, липкой влагой, и этот стыдливый, обнажённый контакт лишь сильнее лишает остатков самообладания. Ощущения наслаиваются друг на друга, путаются, сбиваются в плотный, вязкий ком. Хенджин теряет счёт времени. Секунды растягиваются, ломаются, исчезают. Есть только фазы: «почти, ещё, невыносимо, пожалуйста». Каждое движение отзывается ослепляющей вспышкой, выбивающей из головы остатки мыслей. Хёнджин цепляется за плечи Минхо, за спину, за что угодно, лишь бы не рассыпаться окончательно, не утонуть в этом ощущении заполненности, от которого внутри одновременно становится и слишком тесно, и пугающе правильно. Он не слышит собственных стонов — только чувствует, как они выходят из него, рвутся наружу вместе с дыханием, вместе с каждым новым толчком Минхо. Но в какой-то момент кажется, мир останавливается на неопределённое количество времени. Хёнджин перестаёт понимать, где сейчас находится его тело, потому что разум уже давно за пределами всего — за пределами комнаты, слов, ощущений, даже собственного имени. В ушах остаётся лишь оглушительное звучание собственного сердцебиения и прерывистого дыхания, смешанного с тяжёлым, горячим дыханием Минхо, нависающего над ним, держащего так крепко, будто не позволяет ему упасть в эту пустоту и исчезнуть окончательно. Внутри по-прежнему пульсирует плоть Минхо, вошедшая полностью, по самое основание, с тем самым звонким, влажным шлепком, который вырывает из груди Хёнджина звук, больше похожий не на стон, а на низкое, утробное рычание — необработанное, дикое. Минхо запрокидывает голову назад, открывая для Хёнджина вид на напряжённую линию шеи, на чётко вычерченный кадык, и от невозможности осознать, насколько это одновременно хорошо и болезненно приятно, Хёнджин сжимает его внутри, будто тело само пытается удержать это ощущение. Минхо не двигается, давая Хёнджину время привыкнуть, пережить, собрать себя заново. Почти ласково, почти нежно он слизывает скопившиеся в уголках глаз слёзы, не давая им скатиться по пылающим от жара щекам, словно возвращая его обратно, в тело, в настоящий момент. — Хёнджин, — говорит он тихо, и так же мягко проводит кончиком носа по его подбородку, по линии челюсти. — Скажи, когда будешь готов. И эта внезапная забота щемит под рёбрами, растекаясь болезненно-сладким трепетом по венам, превращаясь не в успокоение, а в ещё большее, мучительное желание. Минхо видит, что Хёнджину нужно вернуться в сознание, нужна эта короткая передышка, этот тонкий мостик обратно к себе — но инстинкты Хёнджина говорят за него громче любых слов, не позволяя хотеть этой паузы, не позволяя отпустить. — Прошу… Минхо… двигайся, — выдыхает он, почти мольбой. — Какой же ты прекрасный… — выдыхает Минхо, прижимая Хёнджина к себе ещё ближе, так, что ближе, кажется, можно быть только к самой сути — к нервам, к подсознанию, к тому месту внутри, где больше нет защиты. Он послушно выполняет просьбу младшего, потому что она болезненно точно резонирует с его собственной, навязчивой потребностью — довести Хёнджина до точки невозврата, заполнить собой полностью, без остатка, стереть любые границы. Минхо медленно набирает темп, двигаясь плавно, глубоко, растворяясь в этой блаженной, мучительной узости, снова и снова попадая точно туда, где тело Хёнджина отзывается особенно остро. — Господи… — Хёнджин уже не в силах сдерживать себя. Он царапает напряжённую спину Минхо, пальцы срываются с кожи, оставляя особую, почти ритуальную подпись — тонкие, едва кровоточащие следы, в которых больше отчаяния, чем боли. — Быстрее, Минхо… — Какой ненасытный… — Минхо срывается на быстрые, короткие толчки, наслаждаясь каждым моментом, когда Хёнджин отдаётся ему целиком, без остатка. — И только мой… — слова, ставшие истиной, он припечатывает укусом в шею, оставляя там ещё одну метку принадлежности. Хёнджин давно уже сорвал голос; дыхание выходит хриплым, рваным, срывающимся поскуливанием. Минхо не щадит его ни на секунду — безжалостно вбиваясь в тело, оставляя собственнические следы по всей нежной коже, окончательно присваивая его себе. — Так хорошо тебе? — спрашивает он почти шёпотом, но в этом мягком голосе всё равно слышится власть, неоспоримая и требовательная, которая тянет Хёнджина к себе ещё сильнее. — Д-да… Минхо, я… — Хёнджин глотает слова, словно вместе с воздухом, ощущая, как грудная клетка подрагивает от напряжения. Каждое прикосновение Минхо отзывается ударной волной, разливаясь искрящимися вспышками по всем нервным окончаниям. Он чувствует, что стоит на самой грани, на краю, где ещё один шаг — и он окончательно разрушится в руках Минхо, растворяясь в этом моменте полностью. — Чего хочет мой подарок? — Минхо шепчет, сжимая Хёнджина в ладонях, слегка наклоняясь ближе, и его дыхание ложится на шею, заставляя Хёнджина содрогаться. — Хочу… кончить… — Хёнджин выдыхает почти шёпотом, губы дрожат, пальцы сжимаются в простыню, а глаза закрываются, отчаянно ловя ощущение одновременно мучительно-сладкой близости. Но едва Хёнджин чувствует почти болезненное расслабление, готовясь к разряду, как Минхо в который раз не даёт ему достичь блаженной отдачи, издеваясь с видимой насмешкой. Он выходит из разнеженного тела, заставляя Хёнджина скулить, выгибаться и выпрашивать желаемое, играя с каждой каплей терпения. Хёнджин заламывает брови, чувствуя нескончаемую пытку, едва осознавая, как Минхо переворачивает его на живот, а болезненно-нарастающее возбуждение горячей волной контрастирует с прохладой простыней, тут же пачкая её предсеменной влагой. — Попроси как следует, прелесть, — Минхо шепчет, впиваясь пальцами в бедра Хёнджина, без всякого сопротивления, приподнимая их вверх, а своё собственное возбуждение соскальзывает по пульсирующему входу. — Минхоо… пожалуйста… — Хёнджин едва не плачет, впиваясь лицом в подушку, не в силах вынести эту пытку. До рвущегося сознания доносится удовлетворённая усмешка Минхо, полная власти и притягательности, будто шепот обещает ему всё, что он ещё не получил. — Кончай, прелесть, — не замедляя ни секунды, Минхо входит до самой глубины, звонко шлёпаясь, прижимая Хёнджина к себе с силой, которая не даёт утонуть в переизбытке чувств, разрывающих изнутри. Хёнджин кончает обильно, пачкая свой живот, и так изящно, так красиво распадается на простынях, сжимая пальцы, выгибаясь навстречу ощущениям, блаженно закатывая глаза. Пышные губы раскрываются в немом стоне, звучание которого Минхо будто слышит где-то на уровне подсознания. Он заворожённо смотрит на это воплощение чистого, живого искусства, не в силах оторвать взгляд — хочется запомнить, зафиксировать этот момент, возвращаться к нему снова и снова, как к молитве. Хёнджин прекрасен. Почти нереален. И тело Минхо отзывается на эту мысль синхронно, без задержки. — Потерпи, котёнок… я уже… — Минхо делает последний волнообразный толчок, и с долгим, звонким стоном достигает пика, растворяясь в ощущении Хёнджина. Сбивчивое дыхание разрезает тишину комнаты. Минхо, постепенно приходя в себя, осторожно отстраняется, опираясь руками о простыню, чтобы дать Хёнджину немного пространства, одновременно позволяя себе уловить ритм собственного сердца и дыхания, которое ещё дрожит. Он тихо опускается на бок, волосы растрепаны, грудь вздымается, а взгляд скользит по Хёнджину, который лежит рядом, всё ещё обессиленный и разгорячённый, и на мгновение в его глазах читалась смесь из усталости, удовлетворения и чего-то совсем неуловимого, почти детского. Минхо собирается с мыслями, стараясь справиться с внезапной мягкостью в груди и странным замешательством, которое оставила близость. Он тихо вздыхает и, будто вынуждая себя собраться, наконец начинает говорить: — То, что произошло между нами… — голос прерывается, он замолкает на секунду, спотыкаясь о собственные слова, потому что то, что он собирается сказать, противоречит его внутреннему ощущению. Глаза Минхо бегло скользят по разнежанному Хёнджину, который на долю секунды из хищника превращается в залюбленного домашнего зверька — и эта контрастная уязвимость будто заставляет его сердце замереть. Он едва заметно прикусывает губу, пытаясь справиться с внутренним диссонансом, и, наконец, с усилием произносит: — Я надеюсь, у тебя хватит мозгов не рассказывать это Чану. Хёнджин не отвечает сразу. Он поднимается на локтях, опираясь руками о кровать, и смотрит на Минхо слишком долго и пристально, словно пытаясь просветить между словами настоящие мотивы, скрытые за холодом и резкостью. Минхо ощущает этот взгляд на своей коже — прожигающий, всепоглощающий, и что-то от этого взгляда заставляет болезненно сжаться в районе солнечного сплетения. — А почему я должен? — спрашивает Хёнджин, медленно приближаясь, наклоняясь чуть ближе, взгляд твёрдый, спокойный, без привычной насмешки, которой он привык маскировать свои истинные чувства. Разрыв между ними после близости кажется огромным, сравнимый с Марианской впадиной. Минхо выдыхает резко, почти раздражённо, будто этот простой вопрос задел что-то глубоко внутри, и ему приходится сдерживать дрожь, которая пробегает по всему телу. Он отворачивается чуть в сторону, пряча взгляд, но Хёнджин не отпускает его — взглядом, позой, всей своей присутствующей энергией словно притягивает обратно, заставляя признать: этот момент ещё далеко не окончен. — Ну как же, — бросает он, слова звучат резче, чем он хотел бы, будто пытаясь перекричать собственное смятение. — Очередная глупость. Прекрасный повод позлить старшего брата. Не ради этого ли ты всё затеял? Хёнджин усмехается — коротко, криво, почти болезненно. В этой усмешке нет ни капли веселья: только выжженная усталость и что-то горькое, долгое время запертое внутри, как нарыв, которому наконец позволили вскрыться. Слова Минхо режут не по коже — глубже. Они словно вскрывают его изнутри, оставляя обнажённой не плоть, а душу, выставляя её грязной, нелепой, униженной. — А вот это уже звучит обидно, — выдыхает Хёнджин, и собственный голос кажется ему чужим. Обида и непонимание медленно, но неумолимо разъедают его изнутри, царапая когтистыми лапами не только грудную клетку, но и добираясь до самого сердца, сжимая пульсирующий орган в болезненные тиски. Слова Минхо ранят — точно, выверенно, без промаха. И даже если Хёнджин убеждал себя, что будет готов к подобному исходу, слепая, упрямая надежда на то, что именно Минхо правильно понял его правила этой «игры» — их взаимных поддразниваний, намёков, недосказанностей, — всё ещё застилает глаза, не позволяя принять другой вариант. Тот, в котором для Минхо это навсегда останется лишь игрой, не несущей в себе ничего большего, чем он сам готов был допустить. Ничего из того, во что Хёнджин так отчаянно, так глупо вложил смысл. — Обидно? — Минхо поворачивается к нему, наконец встречаясь с ним взглядом. — Тебе ли говорить об этом, Хёнджин. Ты получил то, что хотел. Я тоже. Так в чём проблема? Терять друга из-за ночной интрижки я не собираюсь. Слова повисают между ними — холодные, чужие, будто произнесённые не тем голосом и не тому человеку, которому они предназначались. Они не просто разделяют пространство — они выстраивают стену. Минхо продолжает наносить удары, даже не замечая, насколько Хёнджин уже беззащитен. Он вновь и вновь вонзает в него своё видение «правды», спокойное, рациональное, беспощадное. Хёнджин на секунду зажмуривает глаза — не от слабости, а в отчаянной попытке собрать рассыпающиеся силы, вдохнуть глубже, решиться. Открыться. Обнажиться перед Минхо целиком, без остатка. Прятаться за лживой маской больше не было смысла. Ни сейчас. Ни после этого. — Проблема, — тихо говорит он, наконец открывая глаза, — лишь в том, что ты мне нравишься, Минхо. Он произносит это ровно, почти бесцветно, без нажима и без драматических интонаций — словно озвучивает что-то давно принятое внутри себя, не требующее доказательств или оправданий. И именно эта спокойная, почти обнажённая честность делает признание оглушающим, почти невыносимым. Оно не просит ответа, не требует подтверждения — оно просто есть, зависает между ними плотным, тёплым воздухом, от которого внезапно становится трудно дышать, будто лёгкие отказываются работать в привычном ритме. Минхо замирает. Он не двигается, не говорит — даже дыхание будто застревает где-то в груди. Просто смотрит в тёмные, янтарные глаза Хёнджина слишком пристально, будто пытаясь разглядеть в их глубине подтверждение услышанному, выцепить хотя бы крошечный признак того, что это не очередная игра, не провокация, не шутка, зашедшая слишком далеко. В голове роится тревожный, неугомонный рой сомнений, и он отчаянно пытается его утихомирить, убедить себя, что всё происходящее — иллюзия. Но реакция Хёнджина говорит об обратном. От прежнего задорного, насмешливого мальчишки не остаётся и следа — перед ним сейчас хрупкий сосуд, покрытый трещинами, удерживаемый на одном лишь усилии воли. И именно этот сосуд Хёнджин решается показать Минхо. Доверить. Открыться — настоящим, без защиты, без масок. Хёнджин отворачивается первым — медленно, почти бережно, словно сознательно даёт Минхо пространство, возможность спрятаться за молчанием, собраться, нащупать привычную броню, если он всё ещё в ней нуждается. — И затеял я всё это не для того, чтобы разозлить Чана, как ты говоришь, — продолжает он тише; голос слегка садится, становится глухим, шероховатым. — Я не настолько пустой. В этих словах нет защиты — только усталость. Усталость от необходимости постоянно что-то доказывать, объяснять, оправдываться за чувства, которые он сам давно перестал считать чем-то неправильным или постыдным. Минхо приоткрывает рот, будто собираясь возразить, но Хёнджин не даёт ему этого сделать — в его голосе появляется жёсткость, сдержанная и болезненная, словно он слишком долго держал её внутри. — Я ведь тебе тоже не безразличен, — слова звучат на грани слышимости, словно Хенджин боится громко произнести то, что могло бы разорвать комнату на части. — Признай. Иначе ты бы не реагировал так на мои провокации. Его усмешка короткая, кривая, будто сама расползается по лицу, и в ней больше боли, чем уверенности; в ней сквозит то, что нельзя спрятать словами — страх потерять, страх быть неправильно понятым, страх, что всё, что он чувствует, окажется слишком открытым и уязвимым. — Твоё тело сказало за тебя больше, чем ты сейчас, — добавляет он, не поднимая глаз, и слова эти ложатся на грудь Хёнджина тяжёлым слоем, словно сами пальцы Минхо касаются сердца, сжимают его, заставляя пульсировать быстрее, сильнее, против его воли. — Хёнджин… — голос Минхо глухой, натянутый, будто каждое слово приходится буквально вырывать из себя; он звучит плоско, сухо, правильно, и это ещё сильнее разрывает внутренний ритм Хёнджина, потому что тело его реагирует вопреки разуму, а разум кричит: «Это не просто». — Это просто секс. Ничего больше. Фраза звучит сухо, почти правильно — слишком правильно — и резко контрастирует с тем, что всё ещё витает в комнате: слипшееся дыхание, тяжесть взгляда, осевшее на коже напряжение, которое сдавливает грудь, не оставляя возможности вдохнуть. И Хёнджин вдруг ощущает, как отчаянно хочется обнять себя, закрыться руками от этого мира и от собственных чувств, которые, как оказалось, были совсем не теми, что он себе представлял, и, возможно, никогда не были взаимны. — Да? — Хёнджин смотрит прямо на него, не отводя взгляда, словно испытывает Минхо на прочность, проверяет, выдержит ли тот этот контакт, выдержит ли взгляд, который не знает жалости и от которого невозможно скрыться. — Если для тебя это интрижка на одну ночь — скажи. Он делает вдох глубже, чем нужно, словно собирает последние силы перед прыжком. — И я уйду, — продолжает уже спокойнее, ровно, почти как сухой констатирующий факт. — Уеду обратно в Америку. Здесь меня ничего не держит. Пауза тянется мучительно долго, растягиваясь и насыщаясь всем, что они не говорят, всем, что боятся назвать вслух, всем, что висит между ними как невидимая, колючая преграда. — Кроме тебя. Минхо молчит, не в силах даже поднять взгляд, потому что Хёнджин прав — и это знание давит на грудь сильнее любого обвинения, упрёков и слов, которые можно было бы бросить вслух, чтобы хоть как-то защититься. Оно оседает где-то под рёбрами тяжёлым, неподъёмным грузом, мешает вдохнуть глубже, не позволяет спрятаться за привычным равнодушием, за отточенной маской безразличия, которой он пользовался годами. — Видишь, — тихо говорит Хёнджин, и в этом голосе нет ни тени торжества, только усталое, почти смирившееся принятие. — Даже сказать ничего не можешь. Потому что это правда. И поднимается с постели почти механически, будто тело берёт на себя то, с чем разум уже не справляется, будто каждое движение — заранее выученная последовательность, помогающая не развалиться прямо сейчас. Он подбирает одежду, натягивает бельё, рубашку, застёгивает пуговицы дрожащими, непослушными пальцами — медленно, неловко, не оглядываясь, словно уже смирился с тем, что ответа не будет, что тишина — и есть окончательное решение, более честное, чем любые слова. Шаг. Ещё один. Каждый из них звучит слишком громко в этой комнате, словно пространство нарочно усиливает их, запоминая, фиксируя момент, после которого уже ничего не будет прежним. И именно тогда голос Минхо наконец разрезает тишину — хриплый, сорванный, будто вырванный изнутри силой, без подготовки, без возможности отступить. — Ну и куда ты собрался? Хёнджин замирает, не веря в услышанное. Рука останавливается на дверной ручке, пальцы сжимаются на холодном металле чуть сильнее, чем нужно, будто он боится, что если отпустит — уйдёт окончательно, не оставив себе ни шанса обернуться. — Подарил подарок — так будь добр оставить его хозяину. В голосе Минхо нет шутки, нет привычной иронии, за которой он так часто прятался. Только глухая, почти болезненная решимость и страх — потерять, упустить, позволить ему уйти вот так, не дотронувшись до правды, которую сам же и открыл. Хёнджин медленно оборачивается. Делает это осторожно, будто боится, что одно неловкое движение разрушит момент, что он увидит в глазах Минхо лишь отступление или сожаление. Он смотрит внимательно, долго, словно проверяет — не послышалось ли, не дорисовал ли он всё это сам, из отчаянного желания быть нужным. — Ты сейчас серьёзно? — спрашивает он тихо, почти на выдохе. Минхо наконец поднимает глаза. Взгляд тяжёлый, уставший, но открытый — таким Хёнджин видит его редко, и от этого становится ещё больнее. — Я не сказал, что это была ошибка, — выдыхает Минхо, и слова даются ему с явным трудом, будто каждое приходится проталкивать через внутреннее сопротивление. — И не сказал, что хочу, чтобы ты ушёл. Он замолкает, словно сам испугался того, что только что позволил себе сказать вслух, словно слова прозвучали раньше, чем он успел придумать для них оправдание. Хёнджин всё ещё стоит у двери, не двигаясь, и в этой неподвижности столько напряжения, что кажется — воздух между ними вот-вот треснет. Несколько секунд тянутся бесконечно. Пауза снова ложится между ними — уже другая. Не холодная, а натянутая до предела, наполненная невысказанными последствиями, тем, что неизбежно изменит всё дальше, даже если они попытаются сделать вид, что ничего не произошло. Минхо поднимается с кровати следом — медленно, будто каждое движение даётся ему с усилием, будто тело сопротивляется не меньше разума. Он делает шаг, потом ещё один, сокращая расстояние, которое ещё мгновение назад казалось непреодолимым. Останавливается почти вплотную, не решаясь сразу коснуться. Потом всё же тянется рукой. Сначала — к запястью Хёнджина, осторожно, не сжимая, словно спрашивая разрешения одним лишь прикосновением. Пальцы тёплые, уверенные и одновременно напряжённые. Хёнджин вздрагивает — едва заметно, но Минхо чувствует это сразу, будто отклик проходит через него самого. И только потом Минхо поднимает ладонь выше, касается его щеки — коротко, неловко, кончиками пальцев, как будто боится, что одно лишнее движение разрушит всё. Большой палец скользит по коже почти невесомо, задерживается на мгновение дольше, чем нужно, будто и правда не хочет отпускать. — Я не могу обещать тебе чего-то большего, — тихо произносит Минхо, не отводя взгляда, так что его глаза будто проникают внутрь Хёнджина, словно боясь разом разрушить и без того хрупкий мир, который тот строил вокруг себя. — Но отрицать очевидное — глупо. Ты творишь со мной странные вещи, Хван Хёнджин. Заставляешь переступать через собственные принципы, через правила, которыми я жил. И я… я совсем не знаю, что с этим делать. Минхо замолкает, переводя дыхание, и тишина между ними становится осязаемой, давящей, вязкой — в этой паузе Хёнджин ощущает всё, что Минхо не сказал, всё, что невозможно спрятать, всё, что тянет к нему сильнее, чем страх или разум. — Поэтому… останься. Это не обещание. И не признание в привычном смысле. И именно поэтому Хёнджин остаётся.