Любить сейчас

Эллиот был в расцвете своих двадцати двух лет — возраст, когда жизнь обычно бьёт ключом. Нормального роста, с приятными чертами лица, он был строен и гибок, с крепкой осанкой. У него от рождения были светлые, цвета пепельного золота, волосы. Завитки всегда обрамляли лицо, как бы он ни старался убрать их. Глубокие зелёные глаза с внимательным, цепким, но любопытным взглядом. Ничем не выбивался из толпы. У Эллиота яркая улыбка, такая, которая бывает только у тех, кого само солнце целовало в щёки, оставив после себя мелкие ожоги, позже названные веснушками. Каждую зиму Эллиот не изменял себе, поэтому многие коллеги видели его в одном и том же: красный пуховик и мягкий, уже потрёпанный временем шарф цвета сильно разбавленного молоком чая. Местами, у самых краёв, были видны аккуратные стежки светлых ниток, небольшая, почти невидимая заплатка. Своими руками он продлевал жизнь такой драгоценной для него вещи. Жизнь его текла по простому маршруту: работа, дорога в тихий спальный район и маленькая кофейня, где он покупал коробку тёплых, ароматно пахнущих ванилью кексов. Он был как все. Ничего необычного. Эллиот с виду был обыкновенным парнем. Таким же, как и его коллеги. Таким же, как и тысячи прохожих. Выделяло только одно. Слух. Эллиот потерял его в результате неприятной жизненной ситуации ещё в шестнадцать. Ох, он помнит. Помнит тихий шелест страниц ярких книжек, тихий голос матери, которая полушепотом что-то напевала перед сном, басистый смех отца, шипение масла и как звучал колокольчик, отдающий звоном каждый раз, когда дверь открывалась. Сейчас мир звучал как залитый водой радиоприёмник, отчаянно старающийся поймать три волны одновременно на одной частоте. Голоса — булькающая кашица, где плавали куски гласных. Гудок машин — не резкий сигнал, а низкий и размазанный рык, похожий на старый умирающий турбодизель. Смех окружающих превратился в пугающий, бесформенный гул. Сначала тишина убивала. Она не просто обступала — она вгрызалась внутрь. Собственное сердцебиение стучало в висках как панический отсчёт. Осязаемый, физический. Тишина даже близко не напоминала ту, которая наступает с заходом солнца; казалось, что он слышал всё из-под толщи воды, а барабанные перепонки были набиты ватой и пеплом. Сначала были крики. Громкие, надрывные. Поглощающая тишина сжирала его голос, оставляя после себя лишь саднящее горло и унизительную безответность. Глухота ослепляла, превратив прежнюю трезвонящую жизнь в тревожную череду ночей, когда тело инстинктивно вздрагивало от малейшего раздражителя. Со временем стало проще. Эллиот жил по строгому режиму, засыпал и просыпался в одно и то же время даже без будильника, по внутренним, незвучащим часам. Смирился с отшельничеством, которое скрашивал лишь Шанс — друг детства, который после трагедии не ушёл, а сел рядом и стал учить язык жестов: буква за буквой, жест за жестом. Тишина стала главным спутником. Она вытеснила из его круга близких всех, за исключением тех, кто застал того прежнего Эллиота, который мог говорить без видимых проблем с речью. Того Эллиота, который звонко смеялся и вслушивался в смех других. Сейчас он мог лишь всматриваться в растянувшиеся рты и содрогающиеся плечи. Отдушиной стала работа. Та самая, что не позволяла полностью утонуть в этой безликой, пустой бездне. Там, среди знакомых запахов и тактильных воспоминаний, он мог воскресить звуки в памяти. Шлёпок мягкого теста о стол — глухой и упругий. Шипение масла, на которое падает веточка розмарина — резкое и свистящее. Работу в доставке он не бросил, изредка брался и за неё, каждый раз мысленно надеясь на то, что проблемных клиентов на его пути будет как можно меньше. Видимо, Эллиот истратил всю свою удачу ещё в тот роковой год. В тот день заказ был из не самого благополучного района города. Случайное стечение обстоятельств и сбитый навигатор привели его совсем не туда, куда было нужно. В портовую часть города. Туда, где он был не доставщиком, а лишними — какой абсурд — ушами. Проливной дождь заливал улицы, превращая асфальт в чёрное зеркало. На резком повороте скутер заскользил и с противным лязгом ударился об асфальт. Звук привлёк всех находившихся там мужчин. Чуть не став набитым пулями мешком, он успел оправдаться, спокойно указав на собственную глухоту. Тогда, растолкав двух парней, вышел человек, от взгляда которого по позвоночнику Эллиота пробежал холод. Тот пронзил его холодным и оценивающим взглядом, тёмные брови были сведены к переносице. Мафиозо стоял перед ним в тяжёлом чёрном пальто со спрятанным пистолетом под ним. Он лишь жестом указал своим подчинённым опустить оружие; парень перед ним пусть и был нежелательным свидетелем, но не выглядел как угроза. Его не тревожило так присутствие Эллиота, как его реакция: ни испуга, ни признания, ни даже обычного гражданского беспокойства. Лицо курьера выражало лишь легкую досаду на задержку и вежливую вопросительность. Тогда Эллиот лишь в спешке указал на ухо, потом на рот и отрицательно покачал головой, тут же показывая пальцем на термосумку, ловя лишь недоуменный взгляд мужчины напротив. Мафиозо ждал мольб и животного страха, а парень в свою очередь выглядел скорее раздражённым из-за помехи во время работы. Ощущение было не из приятных, словно он готовился с целым арсеналом оружия к войне, а его вот так, аккуратно, без наглости, обстреляли водным пистолетом. Эллиот быстро снял термосумку, заглянув в неё, досадливо развёл плечи, поджав губы. Пицца была испорчена, время уже подходило к концу. Заказ был потерян, как и его чаевые. Тогда мужчина перед ним извинился одними губами. Эллиот лишь напряжённо кивнул, а после вздрогнул, когда тот потянулся к карману. Мафиозо это заметил, но достал пачку купюр, отсчитал от них несколько, протянув щедрую компенсацию за неудобства. Мафиозо впервые ощутил на себе взгляд, который абсолютно выбил его из колеи. В нём не видели угрозу, а лишь человека, который помешал доставке заказа, и не более. Эллиот с подозрением покосился на него, но принял деньги, благодарно кивнув, а после увидел, как ему протягивают телефон с набранным текстом. «Извиняюсь за доставленные неудобства, надеюсь, эта сумма покроет ваше время. Теперь, будьте добры, уезжайте как можно скорее.» Тогда Эллиот посчитал, что встретился с очередным чудоковатым клиентом. В их городе подобное — в порядке вещей. Где-то на подкорке разума теплом отозвалось то, что на него впервые смотрели так. Без жалости. Без мысли о его недуге как о чём-то непосильно ужасном. Без той липкой, удушающей снисходительности. Но на следующий день поступил заказ. В элитную часть города. Они встретились снова. Мафиозо протянул ему напечатанный на экране планшета текст: «Опоздали на пять минут.» Эллиот неловко поджал губы, поспешно доставая из сумки ещё горячую коробку. В прохладный воздух кабинета вырвалось облако пряного тепла от идеально доставленной пиццы. Еда была доставлена в лучшем виде, а значит, его опоздание не столь критично. Мафиозо расплатился, вновь покрыв заказ вдвое больше нужного. Эллиот в этот раз не собирался принимать лишнее. Не его. Не заработано. Он аккуратно отсчитал лишние купюры, оставив их на столе перед мужчиной, не собираясь принимать незаслуженные, по своему мнению, чаевые. Мафиозо медленно забрал деньги обратно, уголки его губ дрогнули в короткой улыбке. Он, кажется, впервые сталкивался с человеком, который добровольно отказывался от предложенных денег. С курьером, который смотрел ему в глаза без тени страха, не отводя взгляда, и смотрел на него лишь как на обычного клиента, такого же, как и сотни других. Заказы в тот район стали чем-то привычным и стабильным. Эллиот посещал то место каждый вечер пятницы, готовился уже заранее с какой-то странной, почти детской торжественностью. Мафиозо встречал его сначала записками, потом неуклюжими, но похвально упорными попытками общения на языке жестов. Старался складывать пальцы в слова, вести руками с такой же точностью, как это делал он, но в ответ получал тихое хихиканье, заставляющее что-то трепетать в груди, пока в голове созревал вопрос: знает ли Эллиот, как звучит его смех? Они встречались каждую пятницу. Проводили непозволительно больше времени, чем нужно. Потом оба обменялись номерами. Вернее, Мафиозо раздобыл его номер и написал первым. Коротко, по делу. Потом — спросил, как дела. Потом — как прошёл день. Эллиот отвечал, ощущая себя впервые не цирковым кроликом, на которого смотрят с такой противной жалостью. Они общались сначала короткими сообщениями, которые потом переросли в длительные ночные переписки. Мафиозо, чей мир уже давно пропах порохом и металлом, а звук, сопровождавший его на протяжении большей части жизни, был всегда громким, звенящим, обнаружил в этих тихих, прямых сообщениях невероятный покой. Эллиот не льстил, не боялся, не играл. Он был честным. В каждом жесте, искреннем удивлении и в каждой оставленной после проведённого времени записке, где ровным почерком была вырисована мордашка котика и рядом короткое «Спасибо за вечер!». Для Эллиота это общение стало глотком свежего воздуха, где он был не «глухим парнем», а просто Эллиотом. Таким же, каким он был шесть лет назад, прежде чем его собственный мир замолчал. Эллиота тянуло к Мафиозо, каждая встреча сопровождалась одеревеневшими пальцами, совершенно не желавшими складываться в жесты. Слишком хорошо. Слишком… неправильно хорошо. Эллиот смеялся, запрокидывая голову, с огромным рвением рассказывал о недовольных клиентах, неловких ситуациях, о том, какого это — видеть чуть больше, чем остальные, из-за отсутствия слуха. Мафиозо с каждой встречей чувствовал, как сердце всё больнее и больнее начинает колотиться о рёбра. Лицо бросало в жар каждый раз, когда его собственные руки накрывали более нежные, более мягкие. Эллиот учил его своему языку, и Мафиозо стал ловить себя на мысли, что больше смотрит не на руки. Он всматривался в плавные черты лица, в россыпь веснушек, и короткая мысль прошибала голову словно пуля. Интересно, есть ли у него веснушки на плечах или острых ключицах, которые иногда были заметны из-под воротника рубашки? И Мафиозо точно никогда не думал, что самым интересным собеседником окажется тот, с кем вечера проходили, порой, в полной тишине. Оказалось, что он уже давно не слышал, как трещат дрова в камине, как шумит ветер за окнами и как звучит обычный, спокойный вечер. Он всё больше понимал, что бесконечно устаёт общаться с людьми путём обыкновенной человеческой речи. Его успокаивает и невероятно приводит в чувство молчаливая беседа с глухим, нежели постоянные разговоры с подчинёнными, с окружающими. В один из вечеров случилось что-то абсурдное, что-то, что до сих пор не поддаётся объяснению. Возможно, Мафиозо действительно был слишком пьян, а Эллиот просто соответствовал ему в этом аспекте. Тогда Мафиозо, чьё самообладание вдруг рассыпалось в прах, сжал его руку, уткнувшись лбом куда-то в плечо, и клялся в том, что никогда не отпустит. Лежал на его коленях как раненый зверь, вжимался сухими губами в открытую ладонь. Эллиот лишь помнит, как горело собственное лицо и что волосы Мафиозо на ощупь как дорогой шёлк. После этого его жизнь, тихая и упорядоченная, разорвалась изнутри, разорвалась ярким фейерверком. «У тебя есть планы на зимние праздники?» Экран телефона загорелся в тот момент, когда Эллиот в своей квартире отчаянно старался прикрепить наглую гирлянду к стене. Он в спешке взял его в руки, разочарованно выдохнув, когда огоньки, вновь потухнув, сползли по стене. «Не думаю, что у меня будут какие-то планы. Пока что думал, что посмотрю на салюты и всё.» Ответ пришёл незамедлительно, и Эллиот мысленно представил, как Мафиозо на его сообщение хмурится. Он делал так всегда. Неосознанно, по привычке человека, который всегда держал всё под личным контролем, но это не пугало, а лишь смешило, заполняя грудь умиротворённой нежностью. «Так не пойдёт.» Небольшая пауза, словно он давал Эллиоту понять, что это не подлежит обсуждению. «В конце месяца у меня выходные выпадают на праздники.» И через ещё пару секунд: «А сейчас — еду к тебе. Открой дверь через десять минут.» Эллиот впервые за последние годы ощущал тот самый трепет перед праздниками. Щемящее, сладкое ожидание чуда заполнило собой всё пространство тусклой квартиры. Он метался по комнате, бессмысленно поправляя подушки, когда раздался стук в дверь. Мафиозо пришёл не один, а с ней. С пушистой, колючей и пахнущей лесом ёлкой. Невероятно красивая и большая, она едва поместилась под потолком, принеся с собой запах снега и хвои. Было только начало декабря, а Эллиот уже светился ярче, чем огни на ней, тоже любезно привезённые в комплекте с деревцем. Теперь украшение собственной квартиры не было формальностью, а самым настоящим порывом к празднику. Эллиот спешно записывал в потёртый блокнот с пыльной полки, раскрыв желтоватые листы. Страницы быстро покрывались аккуратным почерком, расписывавшим подробный список дел. Здесь были расчёты бюджета, названия блюд, которые он хотел приготовить –имбирное печенье выделено красным кругом — пометки о подарках для сестры, коллег, лучшего друга… И отдельной строкой, обведённой несколько раз, для того, кто сейчас, хмурясь, вступал в битву с непослушными огоньками, стараясь прикрепить их к стене. Эллиот наблюдал за ним, за тем, как сосредоточенно сдвигаются брови, как губы складываются в знакомое, сердитое движение, и беззвучный смех сотрясал его плечи каждый раз, когда он считывал по губам ругательства. А потом появились свитера. Парные, нелепые до абсурда, купленные, должно быть, в порыве временного помешательства. Оба считали это чем-то глупым, но тем не менее, на Эллиоте был красный, узорчатый, с отчётливыми снежинками и ёлками, у Мафиозо — такой же, только угольно-чёрный. Но находясь под тёплым пледом, перед горящим экраном телевизора, по которому шёл какой-то старый предновогодний фильм, никому не было дела до нелепости. Тепло чужого тела совсем рядом, впервые, усталость от беготни из-за праздников и мягкость дурацкого свитера под щекой вытесняли из головы любые мысли. На границе сна Эллиот ощущал, как тяжёлая рука поправляет плед у него на плече, потом как та с нежностью задерживается у него в волосах. Тёплое касание губ прежде чем он полностью погрузился в сон, осознав, что вот оно — то самое, о чём когда-то мама пела песни, что ставили под вопрос окружающие. Новогоднее чудо, которое обрушилось на него случайно, как снег на голову. Впервые за последние годы он не был для кого-то «глухой обузой», он был человеком. Со своими мечтами, вновь горящими живой искрой глазами и таким приятным горящим любовью сердцем. «Уезжаешь?» Руки в растерянности замерли на полпути, так и не опустившись. На настенном календаре — двенадцатое декабря. Мафиозо кивает, протягивая телефон с набранным текстом, избегая взгляда Эллиота. Его сердце, пусть и закалённое, не выдержит, если он посмотрит в его бесконечные до нежности глаза. Слишком честные для него, он… не заслужил. «Командировка на несколько дней, я не думаю, что это займёт больше недели. Я вернусь.» До Эллиота доходит не сразу смысл сообщения, а постепенно, секунда за секундой. Неприятные мурашки змеёй ползут по позвоночнику, заставляя судорожно втянуть воздух через нос. Он смотрит широкими глазами на Мафиозо, морщится от тяжести в груди, мысленно готовя себя к тому, что придётся вновь вернуться в пустоту. Это ведь ненадолго? Он сможет. Он сильный. Эллиот подносит указательный палец к губам, а после накрывает раскрытой ладонью дрожащую руку, сжатую в кулак. «Обещаешь?» Мафиозо сжимает губы в тонкую полосу, сжимая руки в карманах, напряжённо кивая, прежде чем выйти из квартиры. И снова она. Та тишина, которая была в первые дни после того, как теряешь свой главный ориентир — слух. Давящая. Колкая. Внутри, вокруг рёбер, стягивалась колючая проволока, впиваясь шипами в лёгкие. Она вновь въелась в стены, заполнила собой каждый сантиметр его квартиры. В глазах что-то обожгло, а ноги, кажется, набились ватой. В голове вихрь из мыслей, которых он боялся, но до этого не замечал. Эллиот быстро отогнал их, прожигая взглядом дверь, медленно отступая к гостиной. Он опустился на диван, смотря сначала в сторону ёлки, потом в окно, за которым валил снег. Неделя — это не шесть лет в полной тишине. Неделя — это не так серьёзно. Мафиозо вернётся, они отпразднуют вместе Новый год, а потом… потом всё будет хорошо. День тянулся за днём. Эллиот писал каждый день, с утра до вечера. Губы растягивались в улыбке каждый раз, когда он видел загоревшийся экран телефона. Каждое утро, едва открыв глаза, он брал в руки телефон, и его пальцы быстро печатали: «Доброе утро», «Как ты?», «Здесь снова идёт снег, надеюсь, у тебя там хотя бы чуточку теплее…». Взглядом вгрызался в ответы, выискивая в сообщениях то щемящее душу тепло, и внутри всё глупо сжималось от простых сообщений. Верил, что за сотни километров о нём всё ещё помнят. Три дня прошли так, словно всё было как и раньше. Ничего не менялось.

22:30 15.12.20хх

«Когда ты возвращаешься?»

Эллиот вернулся в квартиру, пропахший холодом улицы и ароматной пепперони, и, только переступив порог гостиной, рухнул в рабочей одежде на мягкий диван. Свет ещё не включал, единственным источником освещения была яркая гирлянда на ёлке. Напряжённое от усталости лицо разгладилось, когда рядом с сообщением отметились две галочки — сообщение было успешно доставлено и прочитано.

22:31 15.12.20хх

«Восемнадцатого.»

Взгляд Эллиота на секунду метнулся к календарю. Мысленно отсчитав дни, восемнадцатое число выпадало на четверг. Совсем чуть-чуть. Колючая проволока в груди медленно отступала.

22:32 15.12.20хх

«Чудно! Я как раз смогу встретить тебя! (^.^)»

Он перекатился на бок, прижав к груди мягкую упругую подушку, положив на неё подбородок, улыбаясь уголками губ экрану телефона. Эллиот никогда бы не подумал, что за столько лет вновь будет скучать по кому-то так сильно, как по Мафиозо.

22:34 15.12.20хх

«Не стоит.Ты говорил, у вас гололёд. Я приеду на следующий день после приезда.»

Эллиот легко нахмурился, закатив глаза. Упрямый. Безнадёжный. Как и всегда. Как и всегда. Ничего не менялось.

22:35 15.12.20хх

«Не обсуждается! Я тебя встречу. Я сам хочу.»

Он сам хотел. Хотел быть первым, кого тот увидит. Хотел стереть с его лица дорожную усталость своим присутствием. Хотел, чтобы их руки встретились в его глубоких карманах, согревая друг друга. Хотел быть рядом. В собственном сердце от этих мыслей что-то ёкнуло. Остро и сладко. Эллиот отложил телефон, устремив взгляд в потолок, и ощутил, как целый рой бабочек устроил родео в животе, как тело затряслось в волнующем ожидании. Три дня. Он дождётся. Они снова увидятся. С того дня Мафиозо больше не выходил на связь. Эллиот не брал это во внимание. Знал, что при специфике работы Мафиозо подобное… норма. Он терпеливо ждал, продолжая отправлять сообщения, даже если знал, что обратной связи не дождётся.

16.12.20хх

«Сегодня ухватил пачку имбирного печенья в виде кроликов.Вкусные и похожи на тебя, как только вернёшься, я приготовлю таких же (^O^)»

17.12.20хх

«Спокойной ночи! Надеюсь, у тебя там всё хорошо, в моём районе залили каток, нам точно стоит туда сходить вместе! Знаю, что ты вряд ли ответишь, но я просто хотел рассказать, как у меня прошёл день, думаю, ты бы хотел знать, что у меня всё хорошо. Так вот, у меня всё хорошо! Сегодня даже без проблем закрыл смену, представляешь, встретил женщину, которая тоже разговаривает на жестовом языке, она оказалась просто душкой! Ещё, виделся со своим другом детства, он говорил, что знает тебя, думаю, нам троим стоит сходить на каток или, может, в кино? А может, просто соберёмся дома»

17.12.20хх

«Так вот, он сказал, что с нашей последней встречи я стал лучше выглядеть! Он, кажется, не услышал, но я думаю, что это благодаря тебе… Захотелось рассказать об этом, просто чтобы ты знал. Всё ещё надеюсь, что у тебя всё хорошо. Спокойной ночи. Ещё раз. (^3^)»

18.12.20хх

«Доброе утро! Жду не дождусь, когда мы увидимся. Я скучал и надеюсь, ты обязательно расскажешь, как у тебя проходили эти дни. До вечера! Буду ждать!»

18.12.20хх

«Я тебя встречу, если ты ещё не забыл!»

Эллиот отложил телефон в сторону, в последний раз проверив, точно ли сегодня восемнадцатое число. Дни без Мафиозо оказались слишком длинными, пустыми и… тяжёлыми. Особенно когда в их чате на пару дней наступило затишье со стороны второго, а сверху была пометка «Был (-а) в сети 15.12.20хх в 22:34». Лишь иногда в черепную коробку закрадывалось неприятное волнение, покрытые мраком мысли пытались залезть глубже и пустить корни, но нет. Эллиот знает, что сегодня — восемнадцатое декабря. В девятнадцать ноль-ноль, с погрешностью в пять или десять минут, они встретятся. Он уверен. Это неизбежно. Аэропорт встретил панорамными окнами, какофонией шумов и пронизывающим до костей холодом. Эллиот ждал. Он долго стоял в освещённом зале, выглядывая из толпы людей единственного человека — в чёрном дорогом пальто и с шляпой, откидывающей тень на лицо. Среди тысяч фигур он пытался найти того одного — высокого, с холодным взглядом, но в котором, кажется, читалась вся нежность мира, когда они смотрели друг на друга. Эллиот искал его, несколько раз обознавшись. Вот мелькнуло чьё-то тёмное пальто –сердце ёкнуло, ноги сами сделали шаг вперёд… Но это был не он. Он оглядывался часто, боялся упустить из своего поля зрения. Искал его лицо в тысячах расплывчатых, незапоминающихся. Часы над стойкой информации показывали уже половину девятого. Погрешность в десять минут растянулась в час. Он достал из кармана пуховика телефон, откинув край надоедливого шарфа назад. Никаких звонков, чат всё ещё пустел одной галочкой. Доставлено. Без ответа. Мафиозо последний раз был в сети пятнадцатого декабря в 22:34. Тяжёлый, липкий холод исходил не с улицы, а изнутри, пополз от желудка к горлу. Проволока в груди впилась в нежные участки лёгкого, на мгновение помешав дышать.

18.12.20хх 20:40

«Хей, ты уже прилетел? Если что, я жду тебя!»

«Прибыл», «Задерживается», «Отменён» — буквы мерцали на огромном табло, складываясь в бессмысленные для него комбинации. Ему нужен был один. Тот, что прибыл. Тот, что должен был уже два часа назад быть рядом. Потому что пообещал. Потому что когда-то сжал его руку так сильно, что в глазах забегали звёзды. Потому что клялся в том, что никогда не отпустит. Он вновь обернулся, ощутил, как в затылке что-то больно кольнуло, но не нашёл ничего. Точнее, никого. Зал медленно пустел. Уборщик равнодушно проехал пол шваброй рядом с его занемевшими ногами. Панорамные окна превратились в огромное чёрное зеркало, в котором отражался он один — сгорбленная, одинокая фигура на фоне пустого ряда кресел. Эллиот смотрел в потолок, в яркие, слепящие лампы и думал о том, что сейчас они могли ехать в тёплом салоне такси, за окном плыли бы россыпи городских огней. Пальцы Мафиозо, сначала холодные с мороза, медленно согревались бы между его ладонями. А потом, запорошенные снегом, они попали бы в тепло квартиры. Шарф слетел бы на пол вместе с пуховиком, под ладонью ритмично билось бы тяжёлое сердце, щёки покрывались бы бесконечными поцелуями. Он помнил, какая на ощупь его кожа. Щека Мафиозо — чуть шершавая от щетины, пахнущая морозом и его собственным, неуловимым, родным запахом. Он бы провёл по ней губами, а после обнял, прижал бы к себе так близко, чтобы тот даже не подумал отстраняться. Целовались бы до тех пор, пока губы не онемели. Эллиот почти чувствовал на себе широкие ладони, которые заползли бы под свитер, коснулись бы кожей к коже. Холодные кончики пальцев провели бы дорожку от живота до рёбер. Если бы он мог слышать, он бы услышал, как Мафиозо тяжело и хрипло дышит ему в шею, говоря сбивчивое, тихое: «Эллиот, я так скучал по тебе». Он проснулся от того, что уже другой уборщик мягко потряс его за плечо. Эллиот растерянно взглянул на время. Два часа ночи. После, на табло — никаких новых рейсов. В телефоне всё так же пусто. Пятнадцатое декабря. Последний раз, когда Мафиозо был в сети. Он просидел там так долго, что тело затекло и одеревенело, ноги окончательно замёрзли, а в груди образовалась звенящая пустота. Эллиот встал с места, чуть подшатнувшись, и побрёл к выходу. Ноги, затекшие и ватные, едва держали. Каждое движение отдавалось ноющей болью в спине. В груди, где раньше трепыхалось ожидание, осталась ноющая боль и трещина в виске. Так и не дождался. Выйдя на улицу, холодный ветер пощёчиной ударил по лицу. Сам виноват. Виноват, что поверил. Только возвращаться в свою квартиру было страшно. Рутинность вновь съест его с головой, светлые стены тишиной сведут с ума. Холодная одинокая постель убьёт. Он не знал, куда ему идти. Точнее, идти было некуда. Дом — больше не крепость. Оставаться здесь — нет смысла. Потерянный. Шесть лет назад он оказался без места, куда можно было вернуться, где можно было спрятаться от всего в этом мире, укрыться и, затаив дыхание, без страха открыть глаза. Всё повторилось. На этот раз добровольно, он сам позволил зыбким обещаниям заполнить свой разум. А что если что-то случилось? Что если не пришёл, потому что не смог? Травма, несчастный случай или… Эллиот судорожно выдохнул, зажмурившись. В пустоте поселилась тревога. Вросла в ослабевший разум, заставив вновь схватиться за телефон, выискивая хотя бы намёк на то, что человек за экраном, чьё дыхание он когда-то чувствовал так близко к себе, всё ещё… дышит. Весь остаток ночи он искал. Выискивал крупицы информации, пытаясь узнать, возможно, несчастные случаи в том городе, в котором он был. Если бы случилось что-то подобное, это обязательно отразилось бы в горячих заголовках. Его пальцы лихорадочно скользили по клавиатуре, вбивая запросы о происшествиях в том чужом городе. Он читал сводки о ДТП, просматривал короткие заметки о бытовых травмах, даже заглядывал в сводки погоды на той неделе. Не было ли урагана, схода лавины, чего-то, что могло бы объяснить, оправдать. Эллиот не мог сомкнуть глаз, пока не убедится хотя бы в одной теории. Надеялся, что… причина была. Не хотел, чтобы было что-то серьёзное. Он поймёт, если тот не смог из-за лёгкой травмы. Новый год уже дышал в спину. За окнами шли бурные подготовки к празднику: люди тащили огромные пакеты с закупленными продуктами, кто-то нёс пушистые, искрящиеся инеем ели. Вечером, изредка, вспыхивали петарды, пока дети прятались за сугробами. Для Эллиота сладость праздника сменилась горечью. Он всё ещё не выпускал телефон из рук. Вдруг он напишет. Вдруг в новостях родного города или города, куда он улетал, появится малейшая нить, зацепка, хоть что-то, что приведёт его к ответу.

23.12.20хх

«Не знаю, что произошло, но, пожалуйста, ответь мне как только сможешь».

23.12.20хх

«Ты ведь не оставил меня?»

Руки предательски задрожали. Эллиот мысленно выругался, тут же стерев сообщение, откинув телефон в сторону. Он сидел в полумраке комнаты, окружённый тусклым светом перегорающих гирлянд. В ёлочных игрушках он видел своё искажённое отражение, но даже так он знал, что увидит в зеркале. Наверняка тёмные пятна под глазами стали заметнее. Наверняка в кожу въелся запах табака. Привычка, от которой Эллиот когда-то отказался сам, но вернулся, не в силах справляться со стрессом. Он бросит снова, обязательно, как только… Экран вдруг вспыхнул светом, заставив Эллиота, чертыхнувшись, подползти к дивану, ухватившись за гаджет. Сердце совершило в груди резкий, болезненный скачок, ударившись о рёбра. Это он. Нет сомнений. Вернулся? Травма? Несчастный случай?

«Открывай дверь, это добрый дядюшка Санта, принёс подарки тем, кто был послушным в этом году!»

Эллиот выпустил дрожащий выдох. Это был Шанс. От Мафиозо всё ещё не было ответа. Он застыл на пятнадцатом декабря. Без ответа. Оставил его в неизвестности. — Ну и погодка! — Шанс переступил порог квартиры Эллиота, произнося это лишь одними губами. Он снял с себя серое, чуть промокшее от большого количества снега пальто, стянул тёмно-синий шарф, откинув его в сторону. Эллиот смотрел на него уставше, разряжённо, прислонившись к косяку двери. Шанс подошёл ближе, ставя рядом пакет с коробкой гирлянд, упаковкой кексов и картиной по номерам. Знал, что порядок, мелкий, монотонный и понятный приводит Эллиота в себя, пусть и ненадолго. Лишь бы он отвлёкся. — Как ты? Он так и не ответил? — он сопровождал слова жестами, так спокойнее. Эллиот лишь чуть опустил голову, отрицательно покачав ей. Шанс сжал губы так, словно хотел что-то сказать. Помялся на месте, прежде чем подойти ближе, осторожно приобняв, положив подбородок тому на плечо. Рукой мягко и ободряюще хлопал по спине, ощущая своим телом дрожь напротив. Эллиоту нужен был горячий чай и крепкий сон. Шанс плавно подтолкнул его к кухне, и пока грелся чайник, помог заменить гирлянду на ёлке. Мелкие рутинные действия вдруг вернули небольшую сосредоточенность на лице Эллиота. Он сосредоточенно накручивал огоньки вокруг веток, с осторожностью поправлял игрушки, меняя их местами. Не потому что не нравилось, просто сейчас… так было нужно. Даже пару раз улыбнулся от глупых подколов Шанса и от того, как тот, испугавшись упавшей со стены гирлянды, чуть не врезался лицом в книжную полку. Они сидели на кухне, смотря новогодний фильм с субтитрами. Горячий чай и любимые кексы действительно на мгновение позволили отвлечься. Нет, мысли всё ещё копошились прямо в голове, но за те полчаса, пока их внимание было приковано к экрану ноутбука, Эллиот ещё ни разу не схватился за телефон. Шанса это устраивало. Он сидел рядом, протягивая тому последний шоколадный кекс, делая широкий глоток из горячей кружки. В брюках завибрировал телефон, и тогда всё на мгновение рухнуло. Шанс встал с места, отойдя в другую комнату, коротко показав, что всё нормально. Он ощущал, как из лёгких разом, одним сообщением, выбили воздух. Как ему, чёрт возьми, сказать об этом Эллиоту? Как он должен будет говорить ему об этом, видя его побледневшее от изнеможения и усталости лицо? Шанс представлял, как его глаза расширятся в недоверии, что после сменится ослепляющей болью, а затем — пустотой, бесконечной пропастью и глубокой трещиной на сердце. Он боялся быть свидетелем этого. Боялся быть тем, кто нажмёт на спусковой крючок. Но оставлять его в таком подвешенном состоянии хотелось ещё меньше. Продолжать позволять ему винить себя, искать и надеяться на чудо. Шанс растерянно вернулся в комнату, поставив фильм на паузу, развернувшись полностью к Эллиоту, не смотря ему в глаза. Он молчал, пытался найти слова, открыл блокнот в телефоне, медленно печатая. Это было тяжело, но знал — его друг заслуживал правды. Какой бы болезненной она ни была. «Помнишь, я говорил тебе, что у меня есть некоторые связи в городе?» Эллиот непонимающе поднял взгляд на Шанса и опасливо кивнул, придвинувшись чуть ближе. На секунду в глазах заискрился тот огонёк надежды. Болезненный, слабый. Шанс замер, не смог писать дальше. Не мог найти слов, чтобы объяснить. Руки замерли на полпути, прежде чем он вспомнил, в каком порядке нужно складывать жесты. «Это насчёт него». Больно. Больно видеть, как Эллиот ждал хороших новостей. Ждал, что сейчас ему скажут о том, что он сломал руку, ногу, потерял телефон. Что всё хорошо. Он был готов к любой трагедии, кроме одной. Шанс замер. Комок в горле стал таким огромным, что, казалось, перекрыл дыхание. Он не мог вынести этот взгляд. «Он здесь. Жив. Здоров». Эллиот замер, непонятливо смотря на Шанса, он взметнул руками в воздух, переспрашивая. «Здесь?» До Эллиота не сразу доходит суть слов, он хватает телефон, ещё раз проверяя чат. Пятнадцатое декабря. Никаких сдвигов. Он в спешке открывает блокнот, несколько раз соскользнув пальцами со стекла.

«Ты имеешь в виду, что он в городе? А почему тогда он…»

Эллиот останавливается, медленно, с какой-то горькой осознанностью, удаляя последнюю строчку, так и не дописав до конца. Почему не написал? Почему не дал хотя бы одного знака, что он жив? Ответы на вопросы были очевидны. Не было Мафиозо в сводках о ДТП, его не накрыло лавиной, он не ломал себе ни руки, ни ноги и, Эллиот почему-то уверен, что телефон он тоже не терял. Он решил уйти. Взгляд его упал на забытый на столе телефон с ошеломлённым стыдом. Стыдом за все эти дни надежды, за эти слепые поиски, за каждое отправленное и оставшееся без ответа сообщение. Правда оказалась куда проще и больнее. — Эллиот, прости, я должен был сказать, — Шанс заглядывает Эллиоту в глаза, не в силах выносить то, как тот просто… рассыпался. Прямо здесь. На кухне, где чайник ещё не остыл, гирлянда назойливо мигала, а в ноутбуке всё ещё отражалась картинка новогоднего фильма. Потому что жизнь всё ещё текла своим ходом, а для Эллиота она остановилась пятнадцатого декабря, в тот день, когда он думал, что всё будет хорошо, когда в последний раз чувствовал себя любимым. Эллиот обвил себя руками, ощущая, как холодная и гулкая пустота разрастается внутри, съедая тревогу, пожирая тоску, оставляя после себя абсолютное ничего. Он медленно выдыхает, стараясь расслабиться всем телом. Ожидаемо? Нет, это не было ожидаемо. Эллиот верил. Каждому слову. Каждой клятве и каждому касанию, которое, он считал, говорило громче любых слов. Тающая горечь на языке не даёт прийти в себя, болевые ощущения ползут вверх по позвонкам, закрадываясь под кожу. Он сам не помнил, как, отшатнувшись от стула, встал, на мгновение спотыкнувшись об собственное оцепенение, уйдя в ванную, чтобы скрыться. Скрываться было негде, да и не от кого. Шанс всё равно подошёл ближе, обнял со спины, прижав тёплый лоб к дрожащей спине. Он чувствовал, как Эллиот двинул рукой, закрыв рот, а в горле поднимался ком, готовый выйти наружу. — Эллиот… Элли, я же… Боже, прости, мне не нужно было… — слов не было, да и незачем, Эллиот не услышит, а Шанс чувствовал, как на собственном сердце висит тяжкий груз. Возможно, стоило сказать об этом после праздников… Оставшиеся дни до праздников Эллиот проводил сначала на работе с большим количеством смен, а после в собственной спальне. Гостиная была слишком болезненным напоминанием. Он не мог заходить в неё, там, казалось, всё говорило о нём. Дышало его ароматом. Эллиоту хотелось выкинуть ёлку к чёрту, но рука не поднялась. Дни сливались в серую массу. Шанс предлагал поехать к нему домой на Новый год, говорил, что родители только рады будут увидеть его.

«Или, если хочешь, я могу остаться с тобой. Эллиот, мне не сложно, я не хочу оставлять тебя одного».

«Все в порядке. Я справлюсь. Передавай привет от меня родителям:)»

Эллиот отказался. Он не хотел находиться в шумном кругу семьи, где Шансу пришлось бы сменить шумную компанию на его — тихую и разбитую горем. Тем более не хотел, чтобы тот провёл Новый год здесь, в четырёх стенах. Не мог позволить, чтобы Шанс, такой живой и заботливый, променял огни и смех на эту квартиру-склеп. Это было бы слишком несправедливо по отношению к другу. Рой бабочек в животе исчезал постепенно, одна за другой, кажется, они были съедены этой пустотой. Мафиозо не просто ушёл, он бросил. С надеждами, клятвами. Все нежные слова, которые Эллиот с трепетом держал у самого сердца, померкли тогда, когда до оледеневших конечностей он просидел в аэропорту. От собственной глупости хотелось смеяться, но при каждом вдохе грудь больно сдавливало. Эллиот сжимал руки на простыне, кусал губы, пока не закровоточат, а после рыдал. Беззвучно для себя и, к сожалению, для остальных. Задыхался в бесконечных всхлипах, больше напоминающих беззвучные спазмы, выворачивающие изнутри. Пока его мир давал глубокие трещины, всё окружающее оставалось безучастным. Когда-то клялся самому себе быть сильным, но не сдержался. Он был раздавлен. Рёбра трещали от натиска эмоций, рвущихся наружу. Пытался найти остатки крупиц тепла в одеялах, прижимаемых к груди. Пусто. Где-то на задворках сознания сохранилась память о той искренности, от которой у Эллиота плавилось сердце, сейчас вызывала лишь тошноту. Со временем он перестал винить. Потому что понимал, Мафиозо не смог бы жить с никчёмным человеком, который, вероятнее всего, до конца жизни не мог услышать его же голос. Чья связь с миром ограничивалась блокнотом в телефоне, движениями пальцев и чтением по губам. Кто был по определению… недостаточным. Неполноценным. Не тем, с кем можно построить громкое слово «счастье». Но тогда Эллиот верил, что тоже заслуживал быть… счастливым? Верил, что заслуживает не жалости, не снисхождения. Обычной любви. Хотя бы на минуту. Хотя бы понарошку. Тягуче и бесцветно тянулись дни до праздников. Для Эллиота это превратилось в целую мучительную вечность. Блокнот с планами на праздник был откинут глубоко в книжные полки. Даже привычный план смотреть на салюты был отвергнут отравленным разумом как что-то болезненное. Ему не хотелось видеть ничего, что напоминало бы о празднике, которого он ждал с такой наивной радостью. Гирлянды в гостиной вскоре потухли, никто не удосужился их снова включить. Щемящий запах хвои вскоре выветрился, сменившись запахом пыли и застоявшегося воздуха. Эллиоту дали выходной на тридцать первое, и как бы он ни открещивался от него, всё было тщетно. Остался на целый день наедине с этой пожирающей, звенящей в висках пустотой. Снова. Снова. Чуда не бывает, Эллиот убедился в этом в тот момент, когда Мафиозо так и не пришёл. В тот момент, когда Шанс сказал ему правду, которая вонзила деревянный кол в сердце. Сам виноват. Виноват, что так поверил, что открыл свою грудную клетку для кого-то так широко, что об неё можно было спокойно вытереть ноги. Эллиот не мог спать последние дни, потому что каждый сон переносил туда, где он чувствовал себя любимым. А так быть не должно. Потому что никто его не любил. Возможно, лишь поначалу. Но не более. Потому что он никогда не сможет назвать себя полноценным человеком. Потому что он сжираем пустотой. Потому что он беспросветно глух. Потому что… Эллиот вздрогнул, ощутив странную вибрацию от пола босыми ногами. Он медленно поднялся, с осторожностью выходя из спальни. Прежде чем мозг успел среагировать на угрозу, дверь была снесена с петель напрочь. Эллиот отшатнулся, повалившись на пол, ударившись локтем, и увидел в полумраке комнаты лишь большую фигуру в увесистом чёрном полушубке. Так выглядит смерть? Пустота изнутри вырвалась наружу? Что за бред? В тусклом свете догорающих огней он разглядел очертания его лица. Не менее разбитого, с заметным шрамом, проходящим вдоль щеки, перечеркнувшим линию губы. Они с секунду смотрели друг на друга. Эллиот — так, будто бы с небес спустился смертник, а Мафиозо — с каким-то болезненным облегчением, словно он прошёл землю до ада и обратно. Его руки дрожали, когда он жестами пытался что-то объяснить. Эллиоту приходилось напрягать зрение, чтобы разобрать. «Ты не отвечал… Волновался… Боялся… Думал, что ты мог… Больно… Из-за меня». Эллиот сделал пару шагов назад, когда Мафиозо приблизился к нему. Снова пьян? Но в воздухе не было ни грамма алкоголя. Только запах холода, металла и снега, который кусками спадал с верхней одежды, оставляя лужицы на полу. Эллиот ощущал жжение в груди, странное ощущение, когда хочется почесать собственную грудь изнутри. Он хотел ударить его. Руки от того и тряслись. Он не понимал, зачем Мафиозо вернулся. Зачем он вернулся? Чтобы удостовериться, как глубоко зашёл нож? Чтобы в последний раз посмотреть, как Эллиот разбивается о его равнодушие? Чтобы дать глоток воздуха, прежде чем снова, окончательно, утопить? — Я трус, Эллиот. Эллиот прочитал это по губам, всё ещё смотря ошарашенно, удерживая дистанцию между ними, не позволяя приблизиться к себе. Это сделало бы больно. Мафиозо достал из кармана помятый листок, почерк был кривым, но разборчивым, протянул его Эллиоту, не смея трогать его, пока он поднимался на ноги. Сейчас он мог выгнать его. Мог разозлиться за то, что за полчаса до Нового года он снёс ему дверь собственной тушей. Мог выставить его за порог своей квартиры, просто потому что он когда-то выставил его за порог своей души и сделал вид, будто бы ничего и не было. Но руки машинально потянулись к листку.

«Я испугался своих чувств. Того, что ты стал для меня значить. Mio caro Эллиот, я не смогу представить, какую боль я причинил тебе, и я не буду оправдываться тем, что это было необходимостью. Я сожалею о своих действиях и словах, которые я так и не сказал тебе. Потому что решил сбежать. Потому что решил за нас двоих, что тебе со мной будет слишком опасно. Я решил, что лучше я уйду, чтобы не видеть, как ты мог пострадать из-за меня, но я не смог. Я с каждым днём люблю тебя всё больше и больше. Я не могу выкинуть тебя из головы. Если ты не простишь меня, я пойму и уйду, и обещаю больше никогда не появляться в твоей жизни. Я хочу обеспечить тебе безоговорочную безопасность, даже если мне придётся обезопасить тебя от себя. Прости за все украденные дни и за испорченный праздник.»

Эллиот вёл глазами по тексту, смотрел не веряще на Мафиозо, который покорно стоял рядом, но не приближался. Кажется, его грудь даже не двигалась, словно он боялся дышать в его присутствии. «Ты клялся.» Эллиот смял листок бумаги, откинув его в сторону, и показал пальцем на Мафиозо. Тот понимающе кивнул, в немой фразе «я знаю». «Ты обещал.» Мафиозо сжал руки в карманах. Он не отводил взгляда, не прятал его, смотрел в глаза, наполненные болью, напротив. Больше никаких пряток. Теперь он обязан столкнуться с последствиями своих действий лицом к лицу. И было бы лучше, если бы Эллиот ударил его по щеке, прогнал, чем сейчас смотрел с такой обречённостью. «Ты обещал, что не уйдёшь! Я ведь ждал тебя. Тогда, в аэропорту, после этого, я ждал. Зачем ты пришёл? Для чего мне твои извинения?» Эллиот сам подошёл вплотную, его рука взметнулась вверх, чтобы ударить, но не смогла. Мафиозо смотрел на него с разбитой и неприкрытой нежностью, с раскаянием. Глаза обожгло огнём. Слёзы накатились волной. Потому что подсознательно, как бы он ни старался выкинуть его из головы, он ждал. Надеялся, что всё это было страшным сном. Сейчас виновник его боли стоял перед ним, полностью готовый нести наказание, которое Эллиот так и не смог исполнить. — Потому что я люблю тебя. — Мафиозо проговорил это тихо, знал, что Эллиот не услышит, но боялся нарушить тишину комнаты. — Потому что понял, что не могу больше жить без тебя. Эллиот ударил его в грудь кулаком, затем ещё раз и ещё, но с каждым ударом движения становились слабее и слабее. Глаза жгло от обиды и нежелания снова верить ему. Плакал от ярости, от унижения. С каждым ударом сила из него уходила, кулак разжимался, а удары превращались в беспомощные хлопки по мокрой от снега одежде. Эллиот бил его, но на самом деле бил собственную слабость, свою неспособность разлюбить. Он подошёл и яростно, сгоряча обнял его, не боясь ни грязи, ни, возможно, чужой крови, прижался лицом к холодной ткани, вдыхая знакомый, еле уловимый запах одеколона и чего-то родного. Потому что скучал. Потому что всё ещё беспросветно любил. Мафиозо не обнимал, боялся спугнуть, оттолкнуть. Он щекой прижался к его макушке, ощущая, как что-то влажное стекло по собственной щеке, а после затерялось в золотистой гуще волос. Смотрел взглядом побитого зверя, наконец-то нашедшего тёплый уголок. Эллиот от ярости сжимал руки вокруг него сильнее, как будто хотел вдавить в себя, спрятать внутри, где уже не будет возможности сбежать. Прятал лицо в пуховом воротнике, не сдерживая сотрясающих грудную клетку рыданий. И ощутил, как по спине поползли широкие тёплые ладони, прижали к себе ближе, пальцы зарылись в копну светлых волос, а после горячие губы провели по щеке. Не целуя. Не имеет права. Он лишь провёл по мокрой от слёз коже губами. Шершавыми, живыми. Жест был одновременно извинением, благодарностью и клятвой, произнесённой без единого звука. За окном вспыхнули яркие фейерверки, в миг заполнив комнату пылким светом. Эллиот не оторвался от него, лишь открыл глаза, глядя, как искры то загорались на ночном небе, то вновь рассыпались. Что-то в груди до физической боли сдавилось. От долгой тоски. От долгого ожидания у замершего телефона. И от нового, робкого и потому такого страшного чувства, ощущения чего-то неизбежного. Чего-то, что уже сдвинулось с места и теперь медленно катилось вперёд, подминая под себя прежние страхи. Новый год. Человек, которого он любил до страшной боли в сердце и в которого он перестал верить, сейчас стоял перед ним. Обнимал его, повторял в такт вспышкам за окном одними губами одну и ту же фразу: «Люблю». Теперь всё будет иначе. Всё осталось позади. А дальше… будет хорошо. И это было неизбежно.