На сегодня ты свободен?

Развратный вечер в круге Похоти набирал обороты — клуб «У Оззи» сиял, будто сердце ада билось именно здесь. Воздух был густой от смеха, криков восторга и сладковатого запаха греха. Всё кипело, звучало, горело — и, как всегда, было именно на высоте. Физзаролли снова сделал невозможное: взорвал зал фейерверком эмоций, зажёг сцену, как только он умеет. Толпа ревела, требовала ещё, и даже стены, казалось, дрожали от восторга. Шоу продолжалось, искры страсти лишь усиливались, но у него роль на сегодня была сыграна — по крайней мере, перед публикой. Оставшийся час принадлежал Веросике Мейдей. Она уже готовилась выйти, чтобы сначала подарить им новую песню, а затем окончательно свести толпу с ума своим напором и обаянием. Физз же наконец позволил себе редкую роскошь — выдохнуть. Он закинул роботизированные руки на роскошный балкон, откуда Асмодей обычно наблюдал за происходящим. Технически — за шоу. Фактически же… и Физзаролли прекрасно это знал — взгляд владыки Похоти чаще задерживался на самом конферансье. И эта мысль разливала по груди опасное, тёплое, слишком личное чувство. Балкон утопал в мягком, почти интимном свете. Музыка снизу вспыхивала волнами, накатывая горячим гулом и растворяясь где-то в глубине зала. И именно в этот момент перед глазами Физза словно из ниоткуда возник Асмодей. — Фух… на сегодня всё, — выдохнул Физзаролли, голос дрогнул от усталости и приятного опустошения. Он тяжело дышал, чувствуя, как сердце всё ещё отбивает ритм вместе с музыкой, будто шоу не закончилось внутри него. Сегодняшнее представление действительно превзошло всё. Настолько мощное, яркое, захватывающее, что даже пришлось разделить его на двоих — на самого Физза и на не безызвестную Веросику Мейдец, иначе один Физз просто не выдержал бы этого напора. Физзаролли не сразу поднял взгляд на воплощение Греха. Он стоял, слегка согнувшись, опираясь ладонями на колени, пытаясь прийти в себя. Его тело ещё вибрировало от адреналина, а мысли путались между восторгом публики и горячим сиянием прожекторов. Именно поэтому он не заметил, как Асмодей приблизился. Совершенно беззвучно. Опасно близко. Но почувствовал — отчётливо, ясно — когда тёплый палец мягко коснулся его хвоста и начал лениво накручивать его на себя. По позвоночнику пробежала дрожь, расползаясь мягким огнём по всему телу. Воздух вокруг стал гуще, будто пропитался ожиданием. Мир сузился до одного-единственного прикосновения и тяжёлого, внимательного взгляда Асмодея, на губах которого играла знакомая ехидная улыбка. — На сегодня ты свободен, верно, лягушоночек? — воркующий, опасно ласковый голос проскользил в уши. Асмодей чуть сильнее дёрнул хвост — игриво, намеренно — и тот отскочил с тихим шлепком. Из горла Физза вырвался звук, слишком неприличный для сцены, но слишком честный, чтобы его скрывать. — Да-а… — протянул он, уже догадываясь, что грядёт, и вроде бы должен был возмутиться… но предательская улыбка сама расползалась по лицу. Взгляд встретился с глазами Греха — глубокими, уверенными, тянущими — и Физз резко выпрямился, будто вспоминая, что он звезда, артист, хозяин публики. Правда, звезда он был недолго. Асмодей не дал ему и секунды сохранить дистанцию — просто взял и притянул ближе, как будто у сцены никогда не было границ, а мир всегда вращался только вокруг этого мгновения. Его руки скользнули по телу Физзаролли слишком уверенно, слишком «своим» жестом — и теперь уже Асмодей держал Физза. — Идём. Сейчас. В мой кабинет, — голос стал холоднее, властнее, тяжёлым приказом скользя по коже. — Ещё один “блестящий журнальчик” я не потерплю. Видимо, он прочитал. И, судя по голосу, прочёл слишком внимательно. Даже выброшенная мусорка не спасла. Физзаролли попытался было пошутить, отвести взгляд, сделать вид, что всё это просто игра — но Асмодей прижал его крепче. Одна рука легла на шею, не грубо, но так, что дыхание перехватило, другая скользнула туда, где никому больше не дозволено. И в этом прикосновении не было грубости — только абсолютная уверенность в праве, тёплая, давящая власть и слишком знакомое ощущение чистой похоти в перемешку с любовью.  Асмодей продолжал ждать. Минуты не было — но ощущалось так, словно тянулась вечность. Его взгляд не отпускал, прожигал, требовал. Тишина стала слишком плотной, почти звенела в ушах. Физзаролли молчал — не потому что не хотел отвечать, а потому что каждая секунда промедления дарила странное удовольствие. Опасное. Будто он играл с огнём и нарочно держал руку чуть ближе к пламени. — Я не слышу ответа, — тихо, но тяжело прошептал Асмодей. Его голос не просто звучал — он обволакивал, тянул, дрожал в воздухе сладким напряжением. Он поднял руку выше, нежно, но без права на отказ удерживая подбородок Физза, заставляя его смотреть только на себя. Больше не было сцены. Не было публики. Был только он — и Грех. В этот момент было абсолютно ясно: молчание — уже дерзость. Физзаролли улыбнулся. Та самая улыбка — нахальная, яркая, вызывающая, но с предательской мягкостью где-то глубоко внутри. Его хвост нервно дёрнулся, но не от страха — от предвкушения. — Как скажешь… папочка, — протянул он, подчёркнуто игриво, вкусно растягивая каждое слово. Ответ прозвучал как признание. Как провокация. Как обещание. Глаза Асмодея вспыхнули — тёплым, опасным светом. Он отпустил Физза, не резко, а словно позволил свободе существовать лишь постольку, поскольку сам этого захотел. Одним лёгким движением — уверенным, привычным — он развернул беса, направляя вперёд. — Иди, — прозвучало не вслух, а между строк, во взгляде, в шаге за его спиной, в тени, что шла рядом. Физзаролли направился к кабинету. Каблуки отстукивали ритм по полу, сердце било в такт музыке снизу. Его спина будто ощущала взгляд Асмодея — тяжёлый, оценивающий, собственнический. И от этого становилось только горячее, только живее. Асмо шёл следом — неторопливо, уверенно, как тот, кто знает: всё происходящее — под его контролем. А впереди их ждал не просто кабинет. Их ждало продолжение игры. И никто из них не собирался проигрывать. Коридоры клуба казались длиннее обычного. Снизу доносился гул толпы, музыка переливалась жаркими ударами, но здесь, выше, всё было странно тихо. Тишина только усиливала ощущение, что каждый их шаг — не просто движение вперёд, а переход на новую грань. Физзаролли шёл первым. И это было почти смешно — он шёл сам, но ощущение подчинения не исчезало ни на секунду. Будто его не ведут — а заставляют хотеть идти. Каждое движение казалось слишком осознанным. Каждое дыхание — слишком громким. Асмодей не спешил. Его шаги звучали уверенно и неторопливо — ровно настолько, чтобы Физз чувствовал: его преследуют. Не торопят. Не подгоняют. Именно преследуют. Как хищник, который знает — добыча уже его. И Физзаролли это чертовски нравилось. У самой двери Асмодей наконец догнал его. Тёплая ладонь легла на спину — не толкнула, а просто прижала. На секунду. Достаточно, чтобы по позвоночнику снова побежала волна тепла. — Открывай, — тихо, лениво, но так, что спорить даже мысль не возникала. Физз дёрнул уголком губ. Чуть театрально, с ноткой упрямства — но всё же послушно толкнул дверь. Кабинет встретил мягким светом, ароматом сигар, роскошью, смешанной с опасностью. Это было пространство Асмодея. Территория власти. Его мир. Как только дверь закрылась, тишина окончательно накрыла их. Снаружи оставались крики, музыка, хаос. Здесь — было слишком тесно от напряжения. Физзаролли сделал шаг вперёд… и тут же оказался пойман. Рука Асмодея с силой, но аккуратно перехватила его за талию, разворачивая к себе. Спина беса почти коснулась стола, дыхание сбилось, улыбка стала шире, наглее. Он уже открыл рот, чтобы бросить дерзкую реплику — но Асмодей не дал. Его взгляд стал серьёзнее. Глубже. В нём исчезла игра — осталась собственность. Забота, спрятанная под властью. Желание, спрятанное под контролем. И пальцы Асмодея снова нашли его подбородок, приподнимая лицо к себе, будто мир обязан слушать только его голос и реагировать только на его прикосновения. И Физзаролли, возможно, впервые за вечер, ничего не возразил. В кабинете стало почти душно, хотя воздух не двигался ни на миллиметр. Асмодей смотрел на него так пристально, будто мог разобрать каждую мысль, каждую дрожь, каждую тень эмоции. И от этого взгляда хотелось одновременно и смеяться, и дерзить, и… просто подчиниться. — Правила твои, значит? — Физзаролли ухмыльнулся, словно всё ещё пытался удержать игру в своих руках. — А я, выходит, тот самый плохой мальчик, которого надо воспитывать? — верно, — мягко, но хищно поправил Асмодей. — повествуй ка мне, куда был направлен журнал со статьей про нас?  Пальцы скользнули от подбородка к шее, задержались там на секунду, пока он вслушивался в дыхание Физза. Тепло от прикосновения будто обожгло кожу, и бес невольно задержал дыхание. Сердце ударило сильнее. — Куда подальше? — усмехнулся он полушёпотом, но голос прозвучал теплее, чем должен был. Асмодей прижал его чуть сильнее к краю стола, не грубо — но так, чтобы сомнений не оставалось. Близко. Слишком близко. Их разделяли сантиметры, и каждый из них ощущался как пропасть… и как мост. — Жаль, а мне даже понравилось. Так все в красках описали все, только от одной фотографии целое кольцо на уши поднялось. Так что сегодня будем устраивать разврать подальше, ясно.  В голосе не было угрозы. Только ледяная уверенность и неожиданная, обжигающе тёплая забота. — О-о… — он усмехнулся уже тише. — Значит, всё-таки прочитал. — До последней буквы, — Оззи нахмурился — не сердито, а более серьёзно, чем хотел показывать. — Ужасно, что позволяют себе диктовать тебе правила «как надо и не надо вести себя с грехом. — Он наклонился ближе, их лбы почти соприкоснулись, дыхание смешалось, Физз улыбнулся. На этот раз — по-настоящему. Без маски. Чуть устало. Чуть трепетно. И, кажется, даже благодарно. — Знаешь, Оззи… я иногда люблю, когда мне диктуют, кем быть, — прошептал он. — Но только если это — ты. Асмодей тихо выдохнул. Его пальцы чуть сжались на талии Физза, а взгляд потеплел до опасной нежности. И наступила пауза. Та самая — густая, сладкая, где слова становятся лишними. Где дыхание важнее речей. Где мир за дверью перестаёт существовать. Кабинет остался лишь их. Музыка и шум клуба остались за дверью, словно весь мир растворился, оставив только их двоих. Асмодей наклонился ближе, его дыхание касалось Физзаролли, и каждый вдох казался обещанием чего-то запретного. Оззи проводит ладонями по его плечам и спине, почувствовав тепло и силу, которые одновременно захватывали и успокаивали. — Асмо… — выдохнул он, почти шепотом, — я… Асмодей наклонился ещё ближе, его губы едва коснулись уха Физза. — Тише. Ты не должен говорить. Лучше доверься моим действия, ладно лягушоночек, — мягко, но твёрдо сказал он, и Физзаролли почувствовал, как страх сменяется волной доверия и желания. Их тела оказались рядом, почти соприкасаясь, но ещё сохранялась игра с пространством — напряжение, которое разгорается медленно, будто пламя, только раздуваемое дыханием и взглядами. Каждое прикосновение Асмодея было одновременно предупреждением и обещанием: он контролирует этот момент, но не причинит вреда. Физзаролли тихо сжал кулаки, отпуская сопротивление, позволяя себе раствориться в этом ощущении. Пальцы Асмодея, прохладные и уверенные, нашли путь под безупречно выглаженную ткань розовой рубашки Физза. Ладони скользнули по горячей коже, очерчивая хрупкую линию талии, и этот контраст — холодные пальцы на раскалённом теле — заставил Физза вздрогнуть и тихо ахнуть. Прикосновение было настолько интимным, настолько властным, что волной жара накрыло их обоих. Асмодей чувствовал, как под его ладонью учащённо бьётся сердце возлюбленного, и это биение отдавалось эхом в его собственной груди, разжигая низкий, тлеющий внутри огонь. Хвост Физза, тонкий и гибкий, задрожал от нахлынувшего желания, не в силах сохранять спокойную неподвижность. Он обвил свою собственную ногу в судорожной попытке деть его хоть кудатт, в то время как сам, и без того измотанный и опьянённый происходящим, вдруг пошатнулся. Его ноги подкосились, выдав ту самую слабость, которую он так тщательно скрывал: тело отказывалось служить опорой, предательски растворяясь в море ощущений. Но Асмодей знал своего партнёра как никто другой. Он уловил этот миг неуверенности ещё до того, как тот стал медленно падать. В его движении не было резкости — только плавная, непререкаемая сила. Он подхватил Физза, легко приподнял, чувствуя, как тот безвольно обмякает в его объятиях, и усадил на край прочного стола. Твёрдая поверхность стала новым якорем, новым местом власти. Асмодей встал между расставленных колен, его руки всё ещё под рубашкой, а взгляд, тёмный и бездонный, пригвоздил Физза к месту — уже не силой, а одной лишь силой обещания того, что должно было случиться сейчас, на этом самом столе. Воздух между ними стал густым, сладким и невыносимо жарким. Он не спешил. Это была его привилегия — растягивать время, превращая каждый миг в отдельное откровение. Столешница была прохладной сквозь тонкую ткань брюк, но там, где ладони Асмодея прижимали его бёдра, кожа пылала. Физз запрокинул голову, обнажая уязвимую линию горла — жест абсолютного доверия, который заставил что-то в груди Асмодея болезненно и сладко сжаться. Асмодей наклонился, и его губы обожгли кожу у самого уха Физза, а не слова, а сам выдох, низкий и вибрирующий, проник куда-то очень глубоко. — Ты дрожишь, — прошептал он, и это не было вопросом. Это было констатацией факта, владением. Ответом стал лишь сдавленный стон, когда пальцы Асмодея нашли пряжку ремня, справились с ней одной рукой, а второй продолжали удерживать Физза за подбородок, заставляя смотреть вперёд. Звонкий звук расстёгивающейся молнии прозвучал в тишине комнаты громче любого выстрела. Рубашка так и осталась на Физзе, но брюки соскользнули с бёдер, и воздух коснулся обнажённой кожи холодным поцелуем. Асмодей отстранился на мгновение, чтобы смотреть. Смотреть на то, как его возлюбленный, обычно такой собранный и острый на язык, теперь лежит перед ним покорный, раскрытый, с затемнёнными от желания глазами и полуоткрытыми губами. Этот вид был сильнее любого наркотика. Он не стал полностью раздевать его. В этом была особая, извращённая нежность — оставить часть одежды, часть этого фасада, чтобы было что срывать дальше. Его собственные одежды стесняли движения, и он лишь расстегнул несколько пуговиц, давая выход накопившемуся жару. Потом его руки снова нашли кожу Физза, но теперь их путь лежал выше, по внутренней стороне бёдер, заставляя всё тело содрогнуться в предвкушении. — Асмодей... — имя сорвалось с губ Физза хриплым, не своим голосом. Это была и мольба, и признание всего. И тогда Оззи закрыл расстояние между ними. Первое, проникающее прикосновение было медленным, но одновременно таким резким и неожиданным, неумолимым, вытесняя воздух из лёгких и разум из головы. Физз вскрикнул, его пальцы впились в края столешницы. Боль? Нет. Переполнение. Ощущение, что его не просто заполняют. Асмодей замер, давая ему привыкнуть, чувствуя, как каждый хоть и искусственный протез Физза напряжён до предела. Он наклонился и поймал его губы в поцелуй — глубокий, влажный, безжалостный, зеркалящий ритм их соединения ниже. Это был поцелуй, который забирал душу. А потом началось движение. Неторопливое, почти ленивое вначале, будто он исследовал каждую частицу этого жгучего союза, хотя кому как не Асмодею знать все сексуальные фантазии Физзаролли. Он знает этого беса наизусть, знает что ему нравится, а что не нравится. Когда и где. С чем и как.  Но с каждым толчком темп нарастал, ритм учащался, управляемый всё тем же безошибочным, хищным контролем. Стол поскрипывал, отстукивая их общий пульс. Воздух наполнился звуками — хриплое, прерывистое дыхание Физза, низкие, рычащие выдохи Асмодея, влажный шум кожи о кожу, сдавленные стоны, прорывающиеся сквозь поцелуй. Асмодей одной рукой держал его за бедро, прижимая ближе, глубже, а пальцы другой впились в так называемые рога беса, мягко оттягивая голову назад. Он снова прильнул губами к его шее, к тому чувствительному месту у ключицы, и Физз закричал, когда острые клыки лишь слегка, игриво коснулись кожи, не кусая, а только обещая. Контроль Асмодея дал трещину. Его идеальные, выверенные движения стали резче, глубже, отчаяннее. Он видел, как тело под ним выгибается в немом крике, как глаза закатываются, теряя фокус. Он чувствовал, как собственное тело натянуто, как тетива, готовая сорваться. И в этот момент он отпустил последние ограничения. Ритм стал яростным, животным, лишённым всякой утончённости. Это был шторм, землетрясение, падение в пропасть. Физз кричал, его крики теперь были чисты, лишены всяких слов, просто звук разрываемой на части плоти и души.  Асмодей прижал лоб к его плечу, его собственное дыхание стало хриплым рыком, и он знал, что падение близко. Он выпрямился, чтобы видеть его лицо, чтобы запечатлеть этот миг.  — Со мной, — приказал он хрипло, и это был последний якорь в бушующем море. И они кончили вместе. Волна накрыла Физза с головой, заставив его тело затрепетать в сильных, выжимающих судорогах, в немом крике, вырывающемся из сжатого горла. Асмодей видел, как темнеют его глаза, и лишь тогда позволил себе сорваться вслед, с низким, победным стоном, вонзившись в самую глубину и замирая там, пока мир не перестал существовать. Тишина, что наступила потом, была оглушительной. Её нарушало только тяжёлое, неровное дыхание. Асмодей, всё ещё дрожа от спазмов, медленно опустил голову ему на грудь, слушая бешеный стук его сердца. Дрожь медленно отпускала Физза. Тело обмякло. Физзаролли лежал, беспомощный, с глазами, смотрящими в потолок, но в уголке его губ дрожала тень чего-то, что могло бы стать улыбкой. Он был опустошён. Он был цел. И он былы его.