Шизоистерия

Школьные будни протекали монотонно. Время словно специально тянулось перед надвигающимися летними каникулами, которые Лина ждала сильнее обычного. Теперь ей приходилось постоянно избегать Беверли и её друзей, с которыми она поклялась себе больше никогда не иметь дела. Иногда это доходило до абсурда: прятаться за спиной Греты или дверью шкафчика, внезапно менять курс, разворачиваться в другую сторону или забегать в чужие классы. Компания Генри после того случая тоже проявлялась к ней чаще, что совсем не радовало. Стоило просто пройти мимо них, как на весь коридор раздавался хохот, хлопки, а иногда до неё доносились сальные шуточки. Дословно она их не помнила — да и не хотела, — но там явно что-то было про групповуху и колени. Юбка снова задралась выше, и Лине пришлось нелепо ёрзать на скамейке, поправляя её. Нежную кожу неприятно царапала облезлая краска, а одна из досок была перекошена, из-за чего приходилось прилагать усилия, чтобы не упасть. Нёбо свело приторной сладостью, а градусы мгновенно обожгли горло. Лина шумно выдохнула, качнув головой, и протянула бутылку дальше — к Реджине. Она присоединилась к компании совсем недавно: сначала выручила Грету в кафетерии, когда у той утром украли кошелёк, потом передала Салли ответы на тест по математике. С тех пор Реджина постоянно крутилась рядом. — А преподы ничего не заметят? — нахмурилась Реджина. Но желание казаться взрослой и крутой перед девочками оказалось сильнее здравого смысла, и она сделала ещё один глоток, прежде чем передать бутылку дальше. — Я тебе жвачку дам, — Салли ткнула её в бок. — Чё ты как маленькая! — Да там мальчики в подсобке что только не употребляли, — отмахнулась Грета. — И ничего, никому ещё не прилетело. Лина скучающе откинулась на спинку скамейки. Сегодня разговор вообще никак не шёл — словно они были дальними знакомыми, встретившимися спустя годы разлуки. За весь час, что они сидели здесь, не прозвучало ни одного мужского имени, и это казалось странным. — Ну конечно, на них забили уже все, — вмешалась Лина. — У нас половина уже уголовники, и никто им не предъявляет, что они траву в школе курят. Дневное солнце слепило. Девушка прикрыла глаза, словно кошка, что нежилась в тёплых лучах. — Дороже обойдётся. Мало ли что выкинут. Грета задумалась и нехотя кивнула. — Ну ладно, это ерунда, а вот то, что Беверли делала с мальчиками в подсобке… — она рассмеялась, и остальные подхватили, словно машинально. Временами казалось, что они вообще не вслушивались в то, что им говорят, а просто вовремя поддакивали, реагируя на интонации, а не на смысл. Грете это нравилось — внимание, одобрение. Лину же от этой фальши выворачивало изнутри. Наверное, поэтому она и держалась рядом с Гретой: та могла быть богатенькой дурочкой и самовлюблённой нарцисской, но хотя бы ни под кого не стелилась. И всё же Лина не осуждала остальных девочек. В близости с Гретой было слишком много очевидных плюсов. Та всегда заступалась за «своих». Не потому, что любила или привязывалась, а потому что любое посягательство на них воспринимала как личное оскорбление. Их репутация была продолжением её самой, и защищала она её с тем же упрямством, с каким отстаивала себя. Лина недовольно скривилась и отвернулась. Было не смешно. — Почему вы вообще эту Беверли травите? — все взгляды устремились на неё. — Я просто не в курсе. Они посмотрели на Лину так, словно она сказала самую большую глупость в своей жизни. Будто усомнилась в том, что трава зелёная, а небо голубое, и попыталась оспорить что-то святое. — Ты сейчас серьёзно? — Грета недовольно фыркнула. — Она шлюха! — И постоянно в компании мальчиков крутится. Прикинь, какая у них там оргия! — поддержала Салли. В груди неприятно кольнуло от отвращения и странного любопытства. Хотелось одновременно знать всё и не знать ничего, чтобы не разочаровываться. — Ну, может, просто дружат, — Лина пожала плечами. — Просто дружит с мальчиками? Нам не десять лет, — возмутилась Грета. — Ты сама должна понимать, как это выглядит со стороны. А Лина не понимала. И это раздражало сильнее всего. — Да и мне Генри рассказывал, что Беверли к нему лезла, — продолжила она. — Ей вообще всё равно с кем. Бутылка опустела. Это никак не коррелировало с тем, что Лина знала. Она удивлённо проморгалась и повернулась к Грете, словно надеялась увидеть на её лице хоть тень сомнения… Но, к своему сожалению, увидела обратное. Грета держалась спокойно: взгляд уверенный, спина ровная, подбородок горделиво вздёрнут. Её поразило не то, что они говорили, а как. Без тени сомнения. Словно на руках были неопровержимые доказательства, а не беспочвенные домыслы. Это были унижения ради унижений. Издевательства ради издевательств. Возможно — лишь с примесью личной неприязни. — Да его если послушать, то к нему каждая вторая подкатывает, — Лина шумно выдохнула. — Ты же знаешь, Генри любит приукрасить. — Ну конечно, — протянула Грета с кривой усмешкой. — Ты сейчас ещё скажи, что он всё выдумал. — Может, и так. Я говорю лишь то, что вижу. — А с каких это пор ты Беверли защищаешь? — Грета прищурилась, словно оценивая её заново. — С чего ты это взяла? — губы Лины напряжённо сжались. — Вспомнила вот, что Генри недавно рассказывал, как ты с ней и её дружками таскалась. Грета метнулась взглядом к подружкам, ожидая поддержки, но те лишь сконфуженно переглянулись и промолчали, не зная, как вмешаться. И это было понятно: разговор принимал странный оборот, и приходилось идти по тонкому льду, чтобы не сболтнуть лишнего и не довести всё до открытого конфликта. — Серьёзно? И ты в это поверила? — Лина нервно усмехнулась. — А с кем он ещё меня видел, не подскажешь? Может, я ещё с какими-нибудь городскими сумасшедшими тусовалась? — Вот и я подумала, что это какой-то бред, — плечи Греты заметно расслабились. — Может, обознался. Грета отвела взгляд первой. Будто разговор для неё уже исчерпал себя — не потому, что всё прояснилось, а потому, что дальше копать было неудобно. Лина это почувствовала сразу: не её неловкость и вину, а лишь смена темы, как щёлкнувший тумблер. Неприятный осадок остался — тягучий, липкий. — Ладно, мне пора, — Грета встала со скамейки и брезгливо стряхнула с себя невидимую пыль, чуть морщась. — Если я опять начну уроки прогуливать, то отец оставит меня без карманных. На уроках Лина присутствовала лишь физически. Класс шумел: кто-то шуршал тетрадями, скрипели парты, учитель говорил что-то монотонное — слова складывались в предложения, но тут же вылетали из головы. Всё проходило мимо, как пейзаж за запотевшим стеклом. Она инертно открывала тетрадь, выводила строчки, не запоминая ни формул, ни дат. Мысли упрямо возвращались к одному — к тому, что нечто, что она так долго строила, неисправимо рушилось. Иногда Лина ловила себя на том, что смотрит в одну точку слишком долго. Тогда приходилось резко моргать и делать вид, что она внимательно слушает: кивать в нужных местах, перелистывать страницу, когда это делали остальные. Лина провела пальцами по губам, подметив сухость. Помада совсем стёрлась — видимо, она сама её размазала, пока нервно кусала губы. Звонок прозвучал неожиданно резко, выдернув из оцепенения. Стулья заскрипели, сбоку от неё громко хлопнула тетрадь — класс мгновенно ожил. В коридоре было шумно и тесно. Лина привычно держалась ближе к стене, пропуская мимо себя чужие плечи и рюкзаки. Остановилась она у шкафчиков, где посреди дня обычно было удивительно пусто и тихо — все разошлись по этажам. Оперевшись бедром о холодный металл, она открыла шкафчик. Прохлада неприятно отзывалась на коже, но зато приводила в чувства. Среди хаотично разложенных учебников зеркальце выглядело совсем неуместно — словно не из этой пьесы. Лина быстро проверила макияж: стёрла слегка осыпавшуюся тушь под глазами и заново накрасила губы, параллельно ругая себя за то, что опять забыла подточить карандаш дома. Шкафчик захлопнули внезапно и с такой силой, что соседний с жалобным скрипом распахнулся. Лине повезло, что она успела отступить — иначе удар пришёлся бы прямо по лицу. Лина выпрямилась. Сердце предательски колотилось и шумело в ушах, а в голове, отбиваясь эхом, всё ещё звучал этот хлопок — но лицо оставалось неестественно нейтральным, будто восковое. Она медленно подняла глаза. Генри стоял слишком близко, опираясь ладонью о шкафчик над её плечом, словно невзначай загоняя в угол. Остальные растянулись рядом — не кольцом, но так, чтобы просто пройти их нельзя было. Коридор за их спинами казался неожиданно длинным и тёмным. Чуть дальше от него, но почти вплотную к ней, встал Патрик. Уголок его губ дёрнулся усмешке — такой же гадкой, как у Генри. Вик стоял сзади, лениво наблюдая за всем, а за ним — Реджинальд. — Все хотим спросить, чего ты так быстро ушла в прошлый раз, — протянул знакомый голос. — А ты от нас по школе бегаешь, игнорируешь. Его губы тронула усмешка. Хотелось сделать шаг назад, дистанцироваться. Но она понимала, что стоит ей только отшатнуться, как её тут же прижмут к стене — они считывали реакцию. Они ждали её. — Мы с вами и раньше не особо разговаривали, — тон был ровным. — Что изменилось? — А теперь мы хотим… — Генри слегка наклонился, поймав её взгляд. — пообщаться. Последнее слово он растянул, смакуя его. Грязно — так, чтобы каждую «о» она чувствовала почти физически. Бледные щёки обдало жаром. Крисс тихо прыснул со смеху, но тут же осёкся, заметив выражение лица Генри. — А я не хочу, — Лина выдохнула. — Отойдите. Её мутило. Голова тяжелела, внутри медленно нарастало давление; всё горело и кипело, не находя выхода. Она сглотнула, чувствуя, как кислота подступала к горлу. — Значит, с нами не хочешь, — хмыкнул Патрик. — А с фриками по кругу — хочешь? — Я что, на каком-то другом языке с вами разговариваю? — она нахмурилась. — Отойдите, говорю. Улыбка с его лица слетела почти мгновенно. Генри дёрнулся вперёд и с силой ударил кулаком по шкафчику сбоку, едва не задев её. Металл глухо взвыл, дрогнул, отозвался — удар прошёлся по ушам, по нервам. Лина невольно вздрогнула и застыла, ожидая, что следующий удар уже точно пройдётся по ней. — А ты так с нами разговаривать не боишься? — процедил Генри сквозь зубы. Его челюсть напряглась, скула дрогнула. — Ударишь меня? — она нервно рассмеялась. — боль — это фикция. Вышло коротко, сухо. Почти инородно. Усмешка мгновенно спала с лица Виктора. — Стой, Генри, — вмешался он, уже без смешка. — Мы в школе. За бабу всё-таки может сильно влететь. Генри повернулся к нему. Смотрел молча, несколько чересчур долгих секунд — так, будто решал, заткнуть его сейчас или позже. Челюсть дёрнулась. Он сдержался. Понимал, что тот прав. — Тебе повезло, сука, — произнёс он тихо. Голос был вязким, ядовитым — таким, от которого по спине пробегал холод. — Мы в следующий раз свои имена на твоих сиськах вырежем. — Хокстеттер криво усмехнулся. — Да… — протянул Генри почти маниакально. — на твоих… сочных сиськах. Лина резко отвела взгляд. Губы сжались в тонкую линию. В груди поднялась горькая волна — противная, теплая и липкая. От запаха, от близости, от их голосов — всё это стало физически невыносимым. — Хрен с ней, парни. — Генри резко выпрямился. Бауэрс отступил первый, а за ним ушли и остальные. Шаги стихали, оставляя только эхо их движения. Лина зажмурилась, стараясь выровнять дыхание. Смесь отвращения, злости и лёгкого ужаса сдавливала грудь. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу, а в голове настойчиво крутилась одна и та же мысль: не могу на них даже смотреть. — А что тогда реально? Голос прозвучал слишком близко. Лина вздрогнула и резко распахнула глаза. Патрик стоял в паре шагов. — Что? — она проморгалась, будто отгоняя наваждение. На секунду показалось, что растоптанное эго и разгорячённое сознание дорисовывают и оживляют собственные картины — лишь бы она хоть на мгновение снова почувствовала себя нишевой принцессой. — Если боль — это фикция, — продолжил он ровно, — то что тогда реально? — Откуда мне знать? — Лина скривилась. — Я сказала первое, что в голову пришло. Она шагнула в сторону, собираясь уйти, но вдруг рука уверенно поймала её запястье. Лина качнулась вперёд, почти врезавшись в его грудь, но тут же упёрлась ладонью и удержала равновесие. — Отпусти, — прошипела она и дёрнулась. Хокстеттер не отпустил. Напротив — сжал чуть сильнее. Его взгляд скользил по ней странно, рассеянно и бесстыдно, хаотично цепляясь за детали. Генри руководили эмоции, когда он хватал её или кричал так, что уши закладывало. Им — ничего. Он держал её, как вещь, и смотрел так, словно искал неровности и трещины на гладком фарфоре. — Сказала первое, что в голову пришло? — он коротко хмыкнул. — Ну-ну. На секунду повисла тишина. Патрик вдруг тихо рассмеялся. Его смех был липким и неприятным, словно расползался по всему коридору. — Ты меня боишься? — спросил он спокойно, буднично. С такой интонацией, с какой любой другой человек спрашивал бы про погоду или время. — Откуда мне знать, что вам в голову придёт, придурки? — Лина упрямо вскинула подбородок. Его это только сильнее позабавило — прямого ответа так и не последовало. — Ты меня боишься, — Патрик уже не спрашивал, а утверждал. От напряжения зубы Лины заскрипели, а воздух стал таким тяжёлым и вязким, что казалось, он застрял где-то в лёгких. — Да кто тебя боится? — снова дернулась она, пытаясь вырваться, но безуспешно. Словно муха, попавшая в паутину. — Отпусти! Отпусти… отпусти! Больной! Голос стал хриплым, по-девичьи высоким и дрожащим. Казалось, кто-то играл на расстроенных струнах, и они диссонансо переплетались между собой. Он тряхнул за руку — хотел, чтобы что-то в её голове встало на место и работало так, как ему хочется. — Чё ты так брыкаешься? — Хокстеттер чуть склонил голову, разглядывая её. Под этим взглядом она ощущала себя совершенно нагой. Ощущала — подопытной. Ощущала — ненормальной и несовершенной. Ощущала странное, неуместное благоговение и такой же странный интерес, но одновременно — отторжение. Ощущала, что между ними существует магнитное поле: оно отталкивало с той же силой, с какой могло притянуть, стоило лишь повернуть магниты другой стороной. И было даже невозможно сформулировать у себя в голове, почему все четверо напрягали Лину не так сильно, как он один. Это чувство просто существовало где-то внутри — без объяснений; она ни за что в жизни не смогла бы его разложить по полочкам. Просто Патрик был странным. Очень странным. Неприятно странным. Почти ненормально странным. Лина шумно вздохнула. — Хорошо, — она кивнула. — Хорошо, только отпусти. И он отпустил — настолько внезапно, что Лина едва не улетела на другую сторону коридора. Губы сжались в тонкую линию, сдерживая поток ругательств, которые так и норовили вырваться. Но она боялась. Так же сильно, как боялась признаться себе в этом. Ватные ноги она почти не чувствовала, те просто несли её сами и лавировали по коридорам. Лишь слышала неровные шаги, что почти шаркая по полу отбивали каблуки и своё сбивчивое дыхание. Она свернула за угол и почти бегом нырнула в женскую уборную. Там, как и всегда на большой перемене, было людно и душно. Запах дешёвых сигарет, сладких духов, хлорки и сырости стоял плотным облаком. У раковин толпились девчонки: Грета что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками; Реджина стояла, прислонившись к стене, лениво листая журнал; Салли смеялась слишком громко, стараясь завоевать внимание Греты, и так обращённое только на неё. Чуть в стороне маячили две девочки из параллели и шептались. Несколько пар глаз сразу зацепились за неё — как за мрачное, напуганное пятно среди общего фона, нарушающее их девичью идиллию. — Что с тобой, мать? — Грета выпрямилась, оттолкнувшись от стены. — Ты будто призрака увидела. Дрожащие пальцы Лины почти сразу потянулись к пачке сигарет, спрятанной в кармане. Старшие классы редко шмонали, а уж девочек — тем более: никто не рвался лапать и обыскивать, прекрасно понимая, чем это может закончиться. — Хуже, — огонёк зажигалки моргнул и наконец загорелся. — Встретила твоего утырка и его друзей-психопатов. На первый раз она сразу же закашлялась, пытаясь затянуться. Второй вдох оказался удачнее — дым обжёг горло, но хотя бы не срывался в кашель. — Ну с «утырком» ты тоже не перегибай, — брови Греты хмуро сошлись на переносице. — А что ты им сделала, что они к тебе прицепились? Хотелось зацепиться и спросить, не собирается ли она отстаивать честь «психопатов» и «придурков», но Лина чувствовала, что не хочет нарываться на ещё один конфликт за сегодня. Поэтому съязвила лишь мысленно и тихо усмехнувшись, перевела взгляд в окно. — Откуда мне знать? — она присела на край подоконника, поджав ноги. — Вот пойди и сама у него спроси. Но Лина чувствовала — а точнее, даже знала, что развивать эту тему Грета не захочет. И наверняка сейчас быстро закроет её, не желая цепляться из-за Бауэрса или слышать о нём то, чего знать не хотелось. А если и знала, то просто закрывала на это глаза. Да и сама Лина не хотела всё пересказывать, если честно — все начнут цепляться к деталям, требовать объяснений, а она заметно бы юлила, и это неизбежно вылилось бы в очередную недомолвку. До конца дня она из класса ни ногой не ступила, а как только уроки закончились — одна из первых проскользнула на улицу, не желая пересекаться даже с теми, с кем обычно общалась хорошо. На улице было тепло и по-весеннему пыльно. Воздух пах влажной землёй и цветением. Лина спустилась по ступенькам и уже собиралась свернуть за угол школьного здания, когда за спиной раздался знакомый голос: — Лина! Подожди. Она замедлила шаг, но не сразу обернулась. Только когда шаги приблизились и стихли совсем рядом. Беверли стояла чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу и сжимая ремешок сумки. Волосы выбились из хвоста, щёки покраснели от спешки — или от волнения. А может, они всегда были такими, как у матрёшек — и Лина, пожалуй, склонялась к последнему. — Я… — Беверли запнулась, потом выдохнула. — Извини, что в прошлый раз всё так вышло. Лина молча смотрела на неё, почти не моргая. — Я не думала, что всё так получится, — продолжила она уже увереннее. — И с мальчиками… Они тебя напугали, наверное. И с Генри. Лина переменилась в лице, словно воображаемая чаша весов, до этого что-то сравнивавшая, наконец благосклонно наклонилась в её сторону. Она улыбнулась мягко и тепло. — Всё в порядке, — Лина кивнула, словно соглашаясь со своими же словами. — Я и не обижалась на тебя. И в какой-то степени она не соврала: странную смесь злости, несправедливости и обиды на то, что они стали катализатором того, как что-то важное стремительно утекало у неё между пальцев, словно песок, — было сложно назвать простой обидой. Марш слегка опешила от такого, но улыбнулась в ответ. — Если хочешь, мы могли бы как-нибудь вдвоём погулять, — Беверли замялась. — Без парней. — Да, хочу, — Лина хихикнула. — Без парней. Повисла пауза — но отнюдь не неловкая, скорее осторожная. Такая, за время которой казалось, что между ними что-то безвозвратно таяло и теплело. — Хорошо, Лина, — уголки её губ поползли вверх уже увереннее, без смущения. — Тогда до завтра. — До завтра, Беверли. Они разошлись в разные стороны почти синхронно, не оборачиваясь. Шум школьного двора постепенно растворялся, уступая место ровному гулу улицы. Лина шла медленно, позволяя себе не торопиться — впервые за день. Она ловила себя на том, что снова и снова прокручивает короткие фразы, взгляды, интонации: коридор, шкафчики, рука на запястье. И это утверждение — медицински холодное, отстранённое, словно он сообщал пациенту о неизлечимом диагнозе. Ты меня боишься.