Шизоистерия

Монотонный голос, шелест тетрадей и изредка скрежет мела по доске разрезали тишину, что стояла в классе. Иногда, сидя за партой, Лина скучала по средней школе. Скучала по постоянным перешёптываниям сзади, по тому, как уроки часто срывали, и половина времени уходила на то, чтобы утихомирить детей. Она сама в этом не участвовала, но всегда любила наблюдать и молча радоваться, когда кто-то наконец развеял скуку. С годами всё поменялось, и как говорили учителя, «мозги встали на место». Многим просто наскучила клоунада, а кто-то действительно взялся за ум перед приближающимися экзаменами. Переживала ли об этом Лина? Пожалуй, ничуть. Переживают за экзамены те, кто не знает своих результатов или перебирает в голове неудачные стечения обстоятельств — плохой билет, нервы, которые могут повлиять них. Лина же понимала: вероятность того, что космический корабль в день экзаменов приземлится на Землю и уничтожит её, гораздо выше, чем шанс, что она сама всё сдаст. Но сегодня Лина слушала внимательно и записывала каждое слово, в перерывах между тем, как вдумчиво залипала на потёртый угол стола. Ни одно из объяснений не казалось ей важным или полезным, и это не было доведено до автоматизма — на самом деле, записывала она редко. Дело было совершенно в другом. Это забивало голову хоть ненадолго и отвлекало. Пока рука выводила буквы, а мозг обрабатывал их и соединял в что-то понятное, ей казалось, что всё вокруг такое правильное и логичное. Периодически мысли путались, застревали на одном и том же, как заевшая пластинка. Она слышала его голос, а иногда, когда совсем уходила в себя, казалось, ощущала и его запах — ржавчина с пыльной ноткой давно заброшенного подвала, горьковатый и кисловатый аромат тела и гарь. Нет, это был не лёгкий неприятный шлейф от сигарет — это была настоящая, густая гарь. Лина, конечно, не знала, как пахнут жжёные тела или пожар, но предполагала, что примерно так. Ей казалось, что ещё чуть-чуть — и она начнёт мыслить его голосом. Настолько он был въедливый, приставучий, что пробирался в голову, как пыль в щели. Было жарко. Не так, чтобы потеть, а глубже — словно тепло поднималось изнутри, давило, ломало рёбра и мешало вдохнуть нормально. Лина коротко, ровным ногтем царапнула нежную кожу на руке — хотела проверить, чувствует ли тело. И с облегчением выдохнула, когда обожгло именно там, где покраснела тонкая дорожка. Грета что-то шепнула сбоку — кажется, про контрольную или про чью-то новую причёску. Лина даже не сразу поняла, что обращаются к ней и повернулась только тогда, когда почувствовала толчок сбоку. — Чё с тобой? — Грета нахмурилась и качнулась ближе. — Ты сегодня вообще сама не своя. Лина посмотрела на неё рассеянно, всё ещё увязшая в своём воображении, собирая реальность по кусочкам. Сознание цеплялось за знакомый голос, словно утопающий за соломинку. — Ты меня вообще слышишь? — она вновь пихнула её, на этот раз сильнее. — Слышу. — Лина тряхнула головой, словно старалась сбросить эту пелену. — Всё хорошо. Просто не выспалась. Грета знала, что Лина врёт, и Лина понимала, что она это знает. — Кому ты лапшу вешаешь? — Грета усмехнулась. — сейчас выйдем и всё расскажешь. Лина подняла на неё взгляд и прищурилась, словно видела впервые и теперь оценивала. Так, будто хотела видеть её насквозь — разворотить нутро и перемыть каждую косточку. Грета не заботилась о ней — это было неоспоримо и очевидно, как теорема Пифагора или то, что дважды два — четыре. И допрашивала она лишь потому… почему? Хотела разнести новую сплетню по школе, а потом невинно хлопать глазами и вместе с ней негодовать, откуда она взялась? Хотела услышать какую-нибудь слезливую историю — про избившего отчима или мать-наркоманку, что подложила под мужика за дозу, — а потом кичиться тем, что у неё-то всё прекрасно и такие ужасы жизни ей чужды? Скучная лекция оборвалась на полуслове. — Девочки, я вас не смущаю? — преподавательница лениво оперлась на стол. — Прекратите шептаться немедленно. Лина вздрогнула от неожиданности и понадеялась, что Грету это тоже хоть как-то вразумит. — Извините, миссис Дуглас, — брови сошлись на переносице в наигранном сожалении. — Лине просто плохо себя чувствует. Можно мы выйдем? Она воздухом подышит, а я с ней постою, чтобы нигде в обморок не грохнулась. Миссис Дуглас поправила очки и посмотрела на них строже — так, будто раскусила обман Греты и если они сейчас выйдут, то прямиком отправятся к директору. Вероятно, она прекрасно понимала, что девчонки отпрашиваются на перекур — как и все, кто отпрашивался. Но, не желая бороться с этой устоявшейся традицией, устало выдохнула. — Идите, — учительница кивнула в сторону двери. — Только быстро. И чтобы вас никто не видел. Грета не стала ждать, пока миссис Дуглас передумает. Она тут же подхватила Лину под локоть и потянула к выходу, будто решение уже принято и обсуждению не подлежит. Парта заскрипела, стул сдвинулся слишком громко, и Лина на мгновение поймала на себе несколько любопытных взглядов. Коридор встретил их резким, холодным воздухом — дверь захлопнулась за спиной с глухим щелчком, отрезая класс и голос учительницы, всё ещё тянущийся фоном. Грета не отпустила её сразу. Только когда они отошли на несколько шагов, она разжала пальцы. — Рассказывай, — непреклонно сказала Грета. — На тебе лица нет. Что произошло? Лина почувствовала, как внутри что-то надломилось. Хрустнуло. Треснуло. Комок из напряжения и страха поднялся наверх, встал где-то в горле — словно сейчас либо слёзы польются рекой, либо её просто вывернет прямо посреди коридора, и она запачкает всё внутренностями, плавающими в желчи. — Что рассказывать-то? — Лина устало закатила глаза, словно готовилась пересказывать эту историю уже в который раз. — Дай закурить. — А если спалят? — Грета с сомнением покосилась на неё. — Мы же не в курилке. Лина тихо рассмеялась. Ей нравилось, что в какой-то момент все просто единогласно решили называть школьную уборную «курилкой». — Да кому мы нужны сейчас? — Лина отмахнулась. — Все сидят на уроках. — Резонно. Грета покопалась в кармане куртки, достала пачку и, не глядя, выудила две сигареты. Одну сунула себе в рот, вторую протянула Лине. Зажигалка вспыхнула, огонёк дрожал в её пальцах, и сначала Грета зажгла свою сигарету, потом — ту, что протянула Лине. Тонкий дым тут же закрутился между ними. — Ты недавно спрашивала, чего ко мне Генри со своими дружками прицепился, — она сделала затяжку. Дым встал в горле, и Лина невольно поперхнулась. — И чё они опять вытворили? — Грета натянулась, как струна, расправив плечи. — Да какой-то недоумок Патрику мой адрес дал, — Лина нахмурилась. — И он решил ко мне заглянуть. Глаза Греты моментально округлились, брови взлетели вверх. Иногда это выглядело карикатурно — почти смешно, как у мима: слишком яркие, густо нарисованные брови совсем не сочетались ни с бледно-оливковой кожей, ни с её сожжённым жёлтым блондом. — Ну и дела, — Грета сочувственно покачала головой. Лина читала между строк прекрасно: сочувствия там не было ни грамма. — Я бы выразилась иначе, — она стряхнула пепел на пол. — По-моему, это пиздец. Грета отвела взгляд в сторону, задумавшись. — Слушай… — она замялась. — Ты только не обижайся, хорошо? Лина заинтересованно подняла глаза — и даже слегка удивлённо. Это было для неё нехарактерно, почти неестественно: даже в тех случаях, где Грета была не права, она умела всё перекрутить в свою пользу. А если не перекручивала — переписывала историю целиком и в итоге, как всегда, оказывалась правой. Она неуверенно кивнула, хотя понимала, что, скорее всего, сама своего обещания не сдержит. — Это я твой адрес слила, — Грета сконфуженно прикусила внутреннюю сторону щеки. — Но я не знала, что так получится. Лина закашлялась. Дым снова встал поперёк горла, но теперь она ощущала его как что-то физическое сжимало и давило стенки. — Что? — вскрикнула Лина. — Зачем? Слова вырвались из неё и протолкнули то, что застряло внутри. Получилось громче, чем она ожидала. — Да чё ты кричишь? Мы всё ещё в школе, — Грета скривилась. На её лице не осталось и следа неискренней вины. — У меня просто Генри попросил. Лина тряхнула головой, словно надеялась, что что-то в её голове наконец встанет на место и она сможет провести причинно-следственную связь во всём этом. Но получалось плохо — клубок мыслей окончательно спутался, как не дёргай за одиноко торчащие нитки. — А, ну… это многое объясняет! — она хмыкнула. — Но зачем? — Откуда мне знать? — Грета коротко и рвано затянулась. — Я подумала, что ты кому-то понравилась. Её голос звучал так беззаботно и безучастно, что на мгновение Лина даже засомневалась: не было ли это специально — чтобы, например, отомстить за то, что она в последнее время зачастила таскаться с Беверли, или просто ради очередной школьной драмы, чтобы было что обсудить в «курилке». Лина также допускала, что Грету могло корёжить от того, что в последнее время Генри чаще обращал на неё внимание — она была до дурости ревнивой. Пусть и не понимала, что за внимание это было, — вряд ли кому-то в здравом уме оно доставило бы удовольствие. — Генри у меня и про Салли спрашивал, когда Крисс за ней бегал. — она пожала плечами. — Ну, правда у них потом что-то не сложилось... Лина не заметила, как почти нетронутая сигарета в её руках затлела. Она бросила окурок, и хорошенько проехалась по нему сверху каблуком. — Не съезжай с темы! — Лина фыркнула. — А меня ты спросить не забыла? Ты уверена, что мне кто-то из этих придурков бы понравился? Она вспыхнула от кончиков ушей до пят, щёки неприятно обдало жаром, а губы наоборот пересохли и побелели. Грета тоже переменилась в лице — на нём теперь читалась скука и раздражение, словно разговор отходил от желаемого ею сценария, будто Лина была непутёвая актрисой и в который раз уже лажала в кадре. — Так ты ведёшь себя как дёрганная дура с недотрахом. — прошипела Грета сквозь сжатые зубы. — Вот я и надеялась, что кто-то это исправит. — Я веду себя как дёрганая дура, — Лина усмехнулась коротко и зло, — потому что ко мне эти отбитые пристали! Она сглотнула, чувствуя, как внутри снова поднимается это липкое, противное напряжение. — И мне ничуть не стало легче от того, что один из них возле моего дома меня облапал. — Облапал? — Грета запнулась. Во взгляде мелькнуло что-то новое — словно до неё наконец, по крупицам, начало доходить, что именно она натворила и какими последствиями это могло обернуться. — Так это не моя проблема, — она нахмурилась сильнее прежнего. — Ничего бы не произошло, если бы ты не пиздела направо и налево. Грета никогда не скрывала и не стыдилась того, что она мерзкая. В отличие от большинства, она не притворялась и не лгала: её двуличие и жестокость всегда были её достоянием — чем-то вроде древней статуи в центре города или картины эпохи Ренессанса в гостиной, горделиво выставленной напоказ. Это Лина в ней любила. Это же — ненавидела. Ненавидела так же сильно, как и любила, а где-то в глубине души ненавидела и в себе то, что тянулось к Грете, несмотря ни на что. Лина не любила её так, как принято любить подруг: не делилась секретами, никогда не обсуждала с ней, кто ей понравился, и не говорила о том, что происходило в стенах дома. Между ними не было той связи, что тонкими нитями сплеталась у неё с Беверли. Но она её знала. Хорошо знала. Знала по интонации и шагам, в каком Грета настроении; держала ей волосы, когда та пьяной блевала в кустах; и могла не просто прикинуть масштабы того, насколько Грета была мерзкой, — она знала их в полной мере. И всё же сейчас Лина ошарашенно таращилась на неё — Ты злишься не на меня, — она устало вздохнула. — А на себя, потому что понимаешь, как очевидно проебалась, но признаться в этом не можешь. Грета дёрнулась, будто слова попали точно в цель. — Потому что ты гордая, тупая сучка, Грета. В этот момент Лина поняла, что больше не злится. И не разочарована — потому что очарована и не была. Злость и обиду смыло волной так же резко, как они на неё хлынули, оставив только пустоту и ощущение, будто что-то исчерпало себя окончательно. Слова, которые ещё минуту назад рвались наружу, теперь застряли где-то глубоко и больше не хотели выходить. Она развернулась первой и позволила себе расслабиться лишь тогда, когда услышала, как дверь за спиной захлопнулась — Грета вернулась в класс. Лина почти не сомневалась, что Грета сейчас что-нибудь наплетёт миссис Дуглас. Возможно, тем, что она не спешила возвращаться, Лина даже невольно играла ей на руку. Но самой возвращаться не хотелось: смотреть на её кислую мину, сидеть рядом, тесниться в душном классе, как сельди в банке, и снова задыхаться от тяжёлого, спёртого воздуха. Лина свернула в уборную и почти бесшумно прикрыла за собой дверь. Здесь было тише, прохладнее; пахло хлоркой, старым кафелем и чистотой. Обычно она приходила сюда, как и остальные, чтобы покурить, поболтать на перемене или припудриться, но сейчас ей хотелось просто подышать прохладой у приоткрытой форточки. Хотелось подумать в тишине — спокойной, одинокой, а не такой давящей и удручающей, какой та казалась в классе. Прохлада тонкими струйками сочилась сквозь щели, и Лина распахнула окно настежь, будто хотела окунуться в неё целиком. Она вскарабкалась на подоконник — больно стукнулась коленом о батарею, содрала кожу на ладони о неровности старой древесины и потрескавшуюся, отсыревшую краску. Поморщилась, но не слезла: лишь потеснилась, подтянула ноги и обхватила их руками, стараясь уместиться целиком. Ей стало неожиданно тепло от мысли, что она почти на снаружи — между ней и улицей оставались лишь широкие оконные решётки. За окном было пусто. Школьный двор тянулся безлюдным и серым, почти постапокалиптическим. Лине на секунду пришло в голову, что она бы даже не удивилась, если бы сейчас из-за угла выскочил живой мертвец — или если бы выяснилось, что пару часов назад где-то неподалёку от Дерри атомная бомба смела всё живое с лица земли. Мысль была глупой и нарочито детской, и она усмехнулась, сама не заметив, как быстро её отпустила. Небо было чистым, без единой тучи… но не голубым. Голубым оно могло быть в Лос-Анджелесе, Хьюстоне или Чикаго — но никак не в Дерри. Здесь небо выглядело безликим и почти прозрачным, словно из него вымыли все краски. Она думала. Думала много — мысли путались, заглушали друг друга, распадались на обрывки и казались почти болезненными. Но пугало не это. Пугало то, что иногда её собственный внутренний голос перебивал чужой — слишком громкий и настойчивый, словно он действительно залез ей в голову и копошился там: наматывал извилины, как катушку, скользил по ним пальцами и натягивал, как струны музыкального инструмента. Лина вздрогнула и резко выдохнула, словно пытаясь отогнать это ощущение. Она знала, что это глупо — мысли не могут быть чужими. Но если не могут, то от этого становилось только страшнее: Лина понимала, что сама — специально или нет — воспроизводит его голос. Думает о том, что Патрик сказал бы сейчас, если бы услышал, о чём она размышляет. Посмеялся бы? Снова обвинил её в шизофрении? Или, может… ему стало бы интересно? Ей казалось, что каждый раз, когда Лина вела себя странно и непонятно даже для самой себя, во взгляде Патрика появлялся какой-то странный интерес. Она вспоминала, что кожей чувствовала, как его пальцы странно дрожали, когда он шарил у неё под рёбрами. Не так, как потели и дрожали бы ладони младшеклассника при виде девочки, в которую он был влюблён — это была дрожь мальчика, который стащил куклу у своей ненавистной младшей сестры и расчленял её, с упоением отделяя пластмассовые руки и ноги. Лина медленно переваривала и анализировала это чувство, нащупывала его в себе и осторожно тянула за ниточки, пытаясь пережить снова. Это был не страх — скорее почти религиозное благоговение, томление, ощущение, будто внутри неё что-то долго и мучительно зреет, наполняя всё глухим, обжигающим жаром. И Хокстеттер был прав, когда говорил, что она не собиралась его выпроваживать — тогда Лина думала только о том, что будет дальше. И даже сейчас, прокручивая это в голове уже в сотый раз, она понимала: возможно, она и правда не хотела, чтобы он уходил. Эта мысль возникла резко, ещё давно, как гром среди ясного неба, но Лина упрямо отмахивалась от неё — так же, как отмахиваются от навязчивого внимания. Она была отвратительной и чуждой, словно что-то внутри играло против неё и подтасовывало карты. Первые капли она услышала не сразу — скорее почувствовала. Тонкий, едва различимый стук по подоконнику, будто кто-то осторожно пробовал поверхность на прочность. Потом ещё одна. И ещё. Дождь начался странно и резко, словно ему и правда неоткуда было взяться: небо по-прежнему оставалось чистым, прозрачным, почти пустым, а вода уже уверенно стекала по стеклу, оставляя тонкие, дрожащие дорожки. Лина засмотрелась на них, следя взглядом, как капли сливаются, обгоняют друг друга и исчезают внизу. В этом было что-то завораживающее — успокаивающее и одновременно тревожное, как у вещей, которые происходят слишком внезапно, без предупреждения. Капли казались мутными; под определённым углом в них проступал странный оттенок — будто вода отдавала ржавчиной, а в ней мерещилась кровь. Лина моргнула и отвела взгляд, решив, что это всего лишь игра света. Дождь всё сильнее размывал двор, стирал чёткие линии, превращал знакомые очертания в текучие пятна. Мир за окном становился плоским и чужим, будто его медленно стирали ластиком. И тогда что-то яркое прорезало эту серость. Мимо окна проскользнуло яркое пятно, инородное пятно — красный шарик отбрасывал блики и ровно левитировал. Ветер его развернул и он продемонстрировал идеальную, почти ювелирную надпись "Дерри". И тогда что-то яркое прорезало эту серость. Мимо окна проскользнуло инородное пятно — красный шарик отбрасывал блики и ровно левитировал в воздухе. Ветер развернул его, и он продемонстрировал идеальную, почти ювелирную надпись «Дерри». Лину кольнуло неприятное, узнаваемое чувство — будто реальность на мгновение дала трещину и что-то просочилось из параллельной. Она не должна была этого видеть. И одновременно с этим думала, что должна была — будто кто-то хотел, чтобы Лина это увидела, настолько демонстративным всё казалось. Воздушный шар держался слишком уверенно, не подчиняясь ни одному из законов физики, которым подчинялись бы обычные вещи. Он словно знал, где именно ему нужно быть — прямо напротив окна. Лина отпрянула от окна: её это обожгло — не физически, а где-то глубже. Внутри расплылось что-то скользкое и липкое, предчувствие того, чего она сама не до конца понимала — и потому боялась. Ей не хотелось проверять, исчез ли шарик. Не хотелось знать, был ли он реальным или всего лишь плодом воображения. Лина слезла с подоконника и едва не рухнула на плитку: головой она понимала, что нужно спрыгнуть, но тело слушалось плохо, будто запаздывало и сопротивлялось. Она отступила от окна, не поднимая взгляда. В комнате стало тесно — будто воздух сгустился и прижал её к стенам. Лина развернулась и вышла, захлопнув за собой дверь резче, чем собиралась. Шаги по коридору отдавались слишком громко; каблуки шумно и размеренно стучали в такт сердцу. Она шла прочь от окна, за которым что-то слишком уверенно знало, где именно ей быть. Как позже выяснилось, Грета миссис Дуглас ничего не сболтнула — и даже наоборот, сказала, что Лине стало ещё хуже, поэтому та решила побыть одна. До конца недели в школе они обе избегали друг друга, игнорируя. Иногда Лина краем глаза замечала, как девочки шептались и усмехались, глядя на неё — теперь никто не звал её на перемене посплетничать или покурить. Было одновременно тревожно и легко: то, за что она так сильно держалась и что так ненавидела, отпустило само собой. И то, чего она так долго боялась, наконец свершилось — всё давно было предрешено, и Лина это знала всегда. В один день они слишком долго и показушно пялились на неё в коридоре, а она — на них. Лина была уверена: девочки шептались только о ней. Ей казалось, что совсем скоро ничто не сможет отмыть её репутацию, и Грета вывернет всё так, что никто больше не вспомнит про Беверли — все переключат внимание на Лину. В ней смешалось предчувствие неизбежного с странным любопытством — что же они обсуждали? Что придумали на этот раз? Лина не сомневалась в Грете: её фантазия была богатой, а изворотливость — безграничной. Лина прикусила губу и, задумавшись, первой опустила взгляд, показывая всем видом, что эта немая игра ей наскучила. По ту сторону коридора донеслось писклявое, почти фальцетное «сучка», и Лина тихо рассмеялась, не выдержав. Её резко дёрнули в сторону. Лина даже не успела вскрикнуть: рука сомкнулась на запястье, крепко и точно, и в следующий миг её буквально втянули в тёмный проём. Спина больно ударилась о что-то твёрдое, воздух выбило из лёгких, дверь захлопнулась так быстро, что коридор исчез, будто его и не было. Из темноты раздался смех. Смех был хорошо знаком ей — липкий, неприятный и слишком живой. Лина чувствовала, что его действительно забавляла эта сцена, хотя она не видела его лица. Он отскакивал от стен и отдавался эхом, будто в кладовке одновременно находилось несколько людей. Её одновременно напрягало и успокаивало то, что это был Патрик. В этот момент Лина поймала себя на мысли, что он становится для неё немного понятнее. Патрик Хокстеттер был не просто непредсказуем — он был предсказуемо непредсказуем, и в этом таилась какая-то странная ясность. — Свет включи, — раздражённо цокнула она языком. — Точно. — Патрик щёлкнул выключателем, и пыльную, тесную кладовку залил тусклый свет. — Забыл. Но Лина прекрасно понимала: он ничего не забыл. Патрик просто рассчитывал на то, что темнота напугает её, как и любую другую девчонку. — Ты что, всё ещё дуешься? — он усмехнулся. Этот вопрос показался ей по-настоящему дурацким, насмешливым и Лина усмехнулась в ответ. — Дуюсь ли я на то, что моя туповатая подружка выдала тебе где я живу? — она фыркнула. — Конечно, нет. Держалась Лина хорошо, но то, что ещё произошло в тот день — ей упоминать не хотелось. Словно стоило только заикнуться об этом, как голос дрогнет и вся напыщенная уверенность испарится. — Да? А чего ты тогда этой же подружке и жалуешься? — Патрик качнулся вперёд и она почувствовала, что в кладовой стало теснее. Она вжалась в стену и была уверена: как только отойдет — на стене останется вмятина по её фигуре. В нос ударил знакомый запах, который она уже много раз вспоминала в эти дни. На этот раз он казался чуть чище, мягче, менее резким, словно она успела к нему привыкнуть, как к ядрёным, тяжёлым духам. — «Этот придурок меня лапал!» — голос Хокстеттера был нарочито высоким и писклявым, словно он пародировал её. — «Зачем ты ему дала мой адрес?» Его руки легли туда же, где были в тот день, на этот раз почти небрежно, не так навязчиво. Патрик засмеялся ещё звонче, почти мальчишески — как будто это был самый смешной анекдот, который он слышал за все свои семнадцать лет. Лина хлопнула его по руке, которая давно перешла все границы, и провокационно шмыгнула пальцами вверх, выше рёбер. — Про придурка ты точно подметил! — вскрикнула она и машинально отпрянула назад, но упёрлась в стену и больно стукнулась головой. — Нечего подслушивать! Хокстеттер сделал полшага назад, и Лина наконец смогла выдохнуть. — Я ничего и не подслушивал. — Да ну? — Лина недоверчиво повела бровью. — Эта шлюха сама Генри пожаловалась, — сказал он, локтём опёршись на шкафчик, — а он нам: что его бабскими разборками грузят. Грета ныла, что ты её сучкой назвала. — И ты… смеёшься? — выдавила она, пытаясь справиться с смешанным чувством: ей было неловко, что эта история разошлась по рукам, и в то же время забавно самой. — Ну да, — Патрик кивнул. — Мне тем более похуй на бабские сопли. Лина словила себя на успокаивающей мысли: на этот раз он был не таким, как в прошлый раз, когда решил навестить её без спросу. Тогда он безумно пугал её — перед глазами Лины стоял подрастающий психопат и маньяк, и она невольно задумывалась, как бы не стать первой жертвой, закопанной на собственном заднем дворе. Его взгляд был пустым, а смех — тяжёлым и вязким, словно зыбучие песни. Сейчас же, при свете дня и в школьных стенах, она с трудом отличила бы его от любого другого обычного парня. Её плечи заметно расслабились, и, отлипнув от стены, она присела на перевёрнутое ведро по ту сторону от него, ощущая, как теснота кладовки отступает хотя бы на сантиметр. Повисло недолгое молчание — Лина была уверена, что для него оно отнюдь не было неловким. И вообще ей казалось сомнительным, что он хоть раз испытывал настоящую неловкость — вряд ли его спектр эмоций был настолько широким. Лина сама неловкости не ощущала: она знала, что он свихнулся, хоть и не представляла насколько. Она понимала, что в его глазах странного не будет никогда — ведь для него эти границы давно стёрты. — Почему ты не уходишь? — Патрик заговорил первый. Лина перевела на него взгляд, всё ещё затуманенный и бегущий из-за мыслей, словно хотела прочитать его. Но если он был книгой, то с размытыми от влаги буквами, перепутанными словами и на чужом ей языке. Его интерес казался Лине неискренним и фальшивым — он уже знал ответ, хотя сама она ещё нет. В полумраке он был падшим ангелом — очеловеченным божеством и чем-то высшим: тень от ресниц скрывала его стеклянные глаза, темнота размывала черты лица, и Лине приходилось щуриться, чтобы что-то разглядеть. — Не знаю, — пожала она плечами. — А я могу уйти? Патрик тихо рассмеялся, с лёгкой хрипотцой — Лина почувствовала, что вопрос ему понравился. Казалось, это было именно то, чего он ожидал, ещё раз убеждаясь, что видит её насквозь. Ей же это не понравилось: казалось, он считал себя выше эволюционной ступени, а Лина для него значила не больше, чем муравьиная ферма, на которую он время от времени мог с интересом смотреть, наблюдая, как они рыли туннели и развивались. — Ты могла бы сюда и не идти, — бескомпромиссно ответил он. — Не могла бы, — она скривилась. — Ты затащил меня. — Бедняжка, — Хокстеттер усмехнулся. Он отшатнулся от стены и сделал полшага к ней, проверяя границы — Лина вздрогнет сейчас или ему стоило подойти ещё ближе. Лина выпрямилась, напряжённо встала и попятилась к двери, хотя понимала: если урок уже начался, при желании он мог бы легко затащить её обратно. И самым пугающим было то, что его истинных намерений она всё равно не понимала — интерес Патрика оставался загадкой: поверхностный или сегодня он мог зайти дальше. — Хорошо, даже если бы я тебя затащил… — протянул он, словно смакуя последнее слово. — Сейчас я тебя не держу. Почему ты не ушла? Он сделал ещё шаг к ней. Теперь Лина могла рассмотреть его лучше и, словно заворожённая, всматривалась в его лицо: Хокстеттер оставался насмешливым, но в нём чувствовалась удивительная напряжённость. — Не хочу, — выпалила Лина. — …Да, не хочу. Ей хотелось отдернуть себя, прикусить язык, наказать за то, что это вырвалось бездумно — но Лина понимала: это была правда, и именно этого ответа он от неё ждал, вытягивая его плавно, по ниточке. Расстояние между ними таяло с каждым его шагом, и Лина физически ощущала каждый миллиметр дистанции, словно песок, утекающий из рук. В какой-то момент оно стало до смешного близким, почти личным, и она могла чувствовать его дыхание на своём лице. Оно было не жарким и пылким, как в романах, а холодным, почти загробным. — Перестань со мн... Последние слова Лина промычала ему в губы. От неожиданности она до звона стукнулась головой о дверь и застыла, словно фарфоровая кукла. Её губы были плотно сжаты — как бы он ни давил между ними языком, пытаясь их разомкнуть. Глаза Лина закрыла и лица его не видела, но внутренне была уверена, что ему это нравится. Она не отворачивалась, но руками за спиной шарила по двери, стараясь нащупать ручку, — та, как назло, всё время ускользала. Он прижал её к стене — и Лине казалось, что она в тисках; дышать стало невозможно. На рёбра давило, будто они вот-вот хрустнут и сложатся пополам, лёгкие размозжит, а плоть с противным чавканьем размажет по стене. Хокстеттер сжал её щёки, заставляя разомкнуть зубы и поддаться, а вторая рука скользнула под одежду. Кожа ощущала ледяные прикосновения. Патрик щупал, изучал с дотошной внимательностью каждую её пору и впадинку на теле, словно пытался отыскать то, отчего она прогнется, а её лицо исказит неведомая ему прежде гримаса. Его язык двинулся внутрь, прошелся по зубному ряду, всосал и больно прикусил нижнюю губу. Лина приглушённо вскрикнула. Его губы были сухими и шершавыми, покрытыми мелкими ранками и трещинками с едва уловимым горьковато-металлическим привкусом. Свободной рукой Лина толкнула его в грудь, но получилось слабо — Патрик даже не дрогнул. Она сжимала губы, выталкивала его из себя, вертелась всё сильнее по мере того, как до неё наконец доходило, что происходит. И ощущала, как он усмехается ей в губы — его это, кажется, лишь забавляло. Нет, Лина знала точно: его это забавляло. Это был не поцелуй — не что-то физическое, романтичное или близкое. Он высасывал из неё силы, пробовал на вкус, анализировал — будто она была чем-то инопланетным, образцом для изучения. Она наконец нащупала ручку и вывернулась так резко, что внутри что-то хрустнуло и сместилось. Холодный воздух ударил в спину: сзади уже было тихо и пусто — уроки начались, и все разбежались по кабинетам. Патрик заметил, что дверь открылась, и схватил её за локоть, не прерывая поцелуя. Лина машинально, почти не раздумывая, звонко хлопнула его по щеке — ладонь загорелась, а на его бледной коже вспыхнул красный след от удара. Он отстранился, и на его лице она впервые увидела изумление. Кончиками пальцев он осторожно провел по пылающей щеке, словно не веря, что это случилось. Лина, признаться, и сама не верила: глаза её были широко распахнуты, припухшие губы всё так же приоткрыты, а сама она не сдвинулась с места, будто приросла к полу. Лина тряхнула головой, словно пытаясь встряхнуть мысли, вернуть их на место. Она шмыгнула в коридор, пока он вновь не потянулся к ней — понимала, что если упустит этот шанс, второго не будет. Вряд ли кто-то в пустом коридоре ей помог. Лина инстинктивно захлопнула за собой дверь, чтобы отгородиться от его присутствия, и на ватных ногах зашагала к своему классу. Ей хотелось бежать, сорваться с места, но она понимала: привлекать внимание ни к чему. За дверями кабинетов всё было слышно. Отпустило Лину только тогда, когда она оказалась в забитом старшеклассниками кабинете в разгаре урока. Повезло, что увлечённый новой темой преподаватель даже не стал выяснять причину опоздания — то ли просто привык, ведь в старших классах хлопки дверей посреди урока давно никого не удивляли. Лина медленно опустилась на своё место. Внутри всё ещё гудело — будто в груди засели барабаны, глухо отбивающие такт её недавней пробежки. Вокруг шумели одноклассники: кто-то перешёптывался, кто-то скрипел ручкой по бумаге, но для Лины это слилось в отдалённый, неразборчивый фон. Она почти ничего не слышала. Лишь дыхание понемногу выравнивалось, а плечи теряли оцепенение. И на языке всё ещё держался чужой вкус.