Каждый из оттенков темно-синего

Мои бледные, тонкие длани, подернутые флером засохшей краски, нежно расчесывают завитки твоих золотистых локонов. Те поддаются, послушно рассыпаясь меж пальцев, отражают полуденные лучи, бьющие сквозь стекло мастерской через приподнятые полупрозрачные жалюзи. Солнце озаряет твою и без того сияющую кожу, пытается приподнять твои веки и ударить слепящей яркостью в дремлющие, лазурные очи, и я, едва касаясь, накрываю твои глаза собственной ладонью, лишь бы оно не потревожило твоего чуткого сна.  Во сне ты, к слову, немыслимо умиротворен. Каждый вдох и каждый выдох даются тебе с такой неподдельной легкостью, что уловить невооруженным взглядом вздымание твоей грудной клетки реально, только если присматриваться к ней на протяжении минут, с такой тишиной, что стук сокращений твоего же сердца перечит полусонному безмолвию, неподвижно стоящему в плавящемся раскаленном воздухе.  Твои едва приоткрытые губы время от времени беззвучно лепечут по неразборчивому слову. Я писал их столько раз, и все казалось, что я не мог передать их в таком состоянии невыразимого покоя, подобной ничем не передаваемой тиши. Ты лежишь на спине, точно в высокой траве, с рукою за затылком, чтобы не было совсем твердо — часть твоего расслабленного торса практически целиком опирается о мои бедра и согнутые по-турецки ноги. Писать тебя так — совсем иное, что-то, что не испытаешь, изображая тебя с натуры. Ты позировал мне стоя, сидя, лежа, как сейчас, с реквизитом и без, в самых разных позах, в самых разных образах, задавая самое разное настроение — и ничто из этого не сравнилось бы с твоей золотистой, светлой головой, невинно дремлющей на деревянном полу у моих колен. Я чувствую, как напрягаются мышцы твоей хрупкой шеи в попытке приподнять макушку и осмотреться, пробуждаясь. Ты щуришься от ударившего в глаза света и поднимаешь ясный, едва успевший опомниться взор на меня. Я склоняюсь над тобою, точно коршун, и заправляю за уши упавшие на лицо пряди длинной, вьющейся черной челки. — Ты уснул, пока я писал тебя, — Одна из моих ладоней все еще продолжает размеренно гулять в твоих волосах. Ты будто не спешишь противиться этому; а может, так на тебя влияет сонливость. Вторая моя длань нащупывает кисточку в стороне, не глядя, хватается за нее и осторожно пробегает большим пальцем по еще не высохшему ее наконечнику, окрашивая персты один за другим в благородный оттенок индиго. Я и без того с ног до макушки им покрыт. — Около четырех часов назад. Я почти завершил. — Ты уже… уже? — Ты моргаешь несколько раз, обрабатывая информацию, и поднимаешься на локти, вскидывая голову вверх, чтобы сохранить возможность встретиться глазами. Я удерживаю улыбку, ощущая, как собственные щеки симметрично сминаются, образуя нелепые ямочки. — Ради Бога, Бэзил, оставь в покое мои волосы, ты весь в краске. Я не отдергиваю руку; лишь медленно разжимаю ее, выпуская на волю мириады рассыпчатых прядей и мерно вынимая ладонь из нескончаемой густоты озолоченных солнцем локонов. Ощутив свободу от моей хватки, ты поднимаешься торсом, садясь на том же месте, и искоса метаешь взгляд на развернутый от тебя расписанный холст, тем негласно прося разрешения его рассмотреть. Сквозь секундную паузу я поддаюсь и киваю, поворачиваю невысокий мольберт к тебе, действием своим обнажая блестящую сырым маслом картину. Ты испускаешь очарованный вздох. Тонкие ребра, обтянутые нежной, точно фарфоровой кожей, изгиб шеи, перетекающей в контрастные ключицы — милые черты начинают играть на тебе по-новому, как только ты переходишь в вертикальное положение, и необъяснимым образом приковывают к себе мой взгляд — сколько бы я не писал тебя, я не мог наглядеться на то, каков ты есть. Каждый миллиметр твоего тела был и есть донельзя неповторим. Я мог знать каждую вену на тыльной стороне твоей ладони, но не мог в полной мере передать их такими же контрастными, такими же хрупкими, стеклянными, какими они являлись. Я мог знать твои губы наизусть, на вкус и наощупь, но не мог до конца изобразить их столь же вожделенными, коими они казались, посмотри на них один раз вживую заместо сотен тысяч их портретов. Так бывает всегда. Из раза в раз. Ты рассматриваешь картину — я рассматриваю тебя. И оба мы в какой-то степени видим разное. И оба мы в какой-то степени видим одно и то же. Твои хрустальные пальцы тянутся к ребристой поверхности холста, чтобы провести по ней всем своим дышащим существом — прочувствовать, не только прожигая глазами, но и ощутить шероховатость многослойной композиции наощупь, притронуться к искусству, к плоду клочковатого вдохновения, породившего нечто ощутимое и неощутимое одновременно — и моя собственная рука хватается за твою, удерживая на месте, невольно заставляя вздрогнуть от неожиданности. — Она еще сырая, — я предупреждаю, тут же осязая, как моя длань соскальзывает с тончайшего запястья, оставляя за собою след темно-синей масляной краски. Первчиным инстинктом разум взывает ее отдернуть — и я убираю ладонь, окрашенную невысохшим тусклым оттенком небесного, что теперь разделяла не только моя, но и твоя поверхность бледной, точно керамической кожи. Ты замираешь, оставляя руку навесу, замороженную в неполном действии, и радужки твоих глаз, каплей лазури светлей следа на костяшке запястья, встречаются с моими, застывая на месте. С трудом разглядимые родинки, контрастирующие с фарфором щек, ядовитой россыпью светятся на твоем лице. Дразнят. Смеются. Напрашиваются. Мои подернутые свежей краской пальцы льнут к твоей щеке, едва касаясь ее нежной поверхности, обхватывая ее, легонько приподнимая твой подбородок вверх, ни на миг не нарушая зрительного контакта. В том, как ты наигранно закатываешь глаза, понимая, как неизбежно твое положение послужить мне своеобразным холстом, что-то есть. Что-то, чего я не смел уловить в тебе ранее. Мучительно медленно, намеренно растягивая момент, я провожу большим пальцем по твоим полураскрытым губам, оставляя следом мазки тускло-небесного, столь идеально выходящего за контур бледного скопления капилляров, контрастные в сопоставлении с ангельской белизной, с рассыпанными, точно кистью, родинками, с розовеющими скулами, четкой и острой границей нижней челюсти; ни миллиметром своего существа ты не смеешь тому противостоять. — Этот холст — не твой последний, Бэзил, — Ты выдыхаешь, уже не держась от усмешки, самой по себе расплывающейся лучезарностью по твоим чертам. — И ты все равно находишь способ смешать меня и краски. Как это обыкновенно происходит. Уголки твоих губ содрогаются в мимолетной ухмылке, явно колеблясь пред тем, чтобы добавить что-то еще; вспышка того быстро утихает, как только мои собственные уста накрывают твои. Натиск усыхающей краски и твоего сбитого дыхания, застанного мною врасплох, контраст желанной горькости и не менее вожделенной сладости, пульсирующего в висках головокружения и запаха свежих художественных материалов; момент, что нереально запечатлеть, лишь оказавшись в нем — момент, что нереально запечатлеть, пробыв в нем с декаду. Я отстраняюсь, глотая кислород, только затем, чтобы сомкнуться в невыразимом порыве вновь, поддаваясь самому себе, сливаясь воедино; переводя дыхание, ты утираешь губы тыльной стороной ладони, размазывая краску по скулам, пальцам, щекам, костяшкам, кончику носа… …И дорожка пылких поцелуев, отдающих по шее и плечам легким покалыванием, печатается и переливается на твоих фарфоровых ключицах каждым из оттенков темно-синего. .