Ты (не) один

— Саш, мы же промокнем! — кричал Илья. Его смех растворялся в шуме ливня. — И? — голубые глаза блеснули озорной искрой. Саша крепко сжал его запястье. Пальцы были тёплыми даже сквозь мокрую ткань рукава. Они побежали. Майский дождь неистово лил, заливая свежескошенную траву возле круглосуточного магазина. Весь мир, казалось, превратился в постапокалиптическую драму: небо окрасилось в болотные цвета, облака плыли низко, как ядовитый дым из заводских труб, а редкие прохожие съёживались, будто боялись быть укушенными зомби. — Не отставай! — Илья перестал озираться по сторонам и схватился за единственный маячок — за Сашину руку. Промокшие насквозь, они ввалились в старую машину, доставшуюся Саше от отца. Захлопнув дверь, они на мгновение погрузились в тишину, нарушаемую только дробным стуком капель по крыше. — Жалко, что не делают заказов про картины с зомби, — тихо выдохнул Илья, всматриваясь в мутную даль и монотонно мелькающие стеклоочистители. — Тогда я обзвоню всех знакомых и достану тебе такую, — без тени сомнения сказал Саша, поворачивая ключ зажигания. Мотор отозвался утробным рычанием. Илья повернулся к нему боком. И замер. Он рассматривал его, будто пытался запомнить навсегда: расслабленные лишь в его присутствии брови, чистые голубые глаза, которые искали Илью в минуты тревоги, крепкие руки, способные и обнять, и удержать, и не дать утонуть. — Спасибо, — сорвалось у него, голос вдруг осип от нахлынувших чувств. Саша обернулся, в его глазах мелькнула знакомая тень заботы. — За что? — За всё. За то, что ты есть. За то, что ты со мной и сейчас повезёшь в наш тёплый дом, — Илья говорил шёпотом, не в силах отвести взгляд. Что-то огромное и тёплое переполняло его грудную клетку, не помещаясь внутри. Саша не ответил. Он одарил его нежной улыбкой и большим пальцем смахнул с его щеки хрустальную слезинку. Но Илья не переставал плакать. Тихие всхлипы сменились беззвучной дрожью, а руки вцепились в Сашино предплечье мёртвой хваткой, будто пытаясь утянуть за собой на дно. — Илюш?.. — его голос задрожал. — Почему ты позволил им увести меня? Почему ты лишил меня дома? Почему ты пришёл так поздно? — капилляры в карих глазах начали лопаться и заливать кровью белок. — Может, ты просто хотел, чтобы я исчез? Его голос стал ледяным и абсолютно чужим. А Саша впервые не нашёл спасение в родных карих глазах. Там, где всегда горел тёплый огонёк, теперь пульсировала кровавая пелена — слепая, ненавидящая, чужая.

Саша проснулся от глухого удара под рёбра. Точно кто-то выбил воздух из лёгких одним толчком. Он вскинулся на кровати, ловя ртом пустоту, и заозирался по сторонам. Тьма начала шевелиться, набухать, давить на виски. Пространство сужалось, стены сходились неумолимыми плитами. — Илюш! Илюша, услышь меня!.. — собственный шёпот показался ему криком, затерявшимся в вате. Руки потянулись к холодной стороне кровати, схватились за складки смятой простыни и за гладкую, не тронутую теплом подушку. Три года никто не спал там. Что-то в груди оборвалось и провалилось в ледяную пустоту. Слёзы хлынули сами, горькие и солёные, обжигая кожу. А тени в углах зашептали громче. Было темно. Было холодно.

Вентилятор противно жужжал. Саша ударил по нему, и тот сломано затих. В наступившей тишине стало ещё невыносимей. Он, тяжело вздохнув, поднялся со скрипучей кушетки — денег на нормальное жильё, как всегда, чертовски не хватало. С тех пор, как он остался один, у Саши появился ритуал: включать телевизор на любом канале, лишь бы не сойти с ума в давящей тишине. По квартирке тут же раздались приглушённые голоса, будто он словил линию рации, по которой говорили полицейские. На экране ожила улыбающаяся ведущая с неестественно белыми зубами. «...а в Калифорнии сегодня солнечно, плюс двадцать пять, идеальный день для пляжа!» — щебетал жизнерадостный голосок. Он тупо смотрел на экран, где показывали искусственно-золотистый песок и смеющихся людей. За его грязным окном в Такоме лил дождь, смывая последние краски с вывески заколоченного магазина через дорогу. Эта солнечная жизнь была так же далека и нереальна, как его собственные воспоминания о счастье. Саша замер посреди хлама и сжал виски пальцами, в которых пульсировала знакомая боль. Мигрени, казалось, мучали его с самого рождения. Хотя, на самом деле, всё началось три года назад. Когда он устроился на новую работу. На этот раз — в цирк. Он переодевался наспех — тиканье часов страшно давило на него, неумолимо отсчитывая, как безнадёжно ускользают секунды его никчёмной жизни. Сам того не заметив, он оказался на улице. Холодно. Впрочем, как и всегда. Саша направился к автобусной остановке, подставляя лицо ледяным иголкам дождя. — И почему я устроился на эту работу? — прошипело у него в голове, обвиняя. Ответ был прост и циничен: от безысходности. Он не знал, что делать и куда идти. И тогда, в отчаянии, родилась дурацкая, совершенно идиотская мысль: а что, если пойти работать клоуном? Спрятаться за улыбкой, которую не чувствуешь. Стать тем, кем не являешься. Может, чёрную пустоту внутри заполнит хотя бы эхо чужого смеха? Он не боялся стать посмешищем. В каком-то смысле, он уже им был. Наоборот: он хотел, чтобы его действия что-то будили в людях. Проклятый спасатель. Но явно не собственной души. В последнее время он вообще ничего не чувствовал. Только опустошение, давящее тяжелее свинца. Александр всё чаще притрагивался к спиртному, надеясь, что алкоголь промоет ржавчину в душе, хотя знал — он лишь разъедает её сильнее. Утонув в вязком болоте из мрачных мыслей, он почти пропустил свою остановку.

Безжизненный взгляд упал на вывеску: «Каким бы странным ни казалось...». Он мысленно усмехнулся. Что за идиот это придумал? Неужели кто-то и вправду верил, что таким образом цирк привлечёт внимание толпы? Смех застрял в горле, когда он повернул голову. Очередь. Не из трёх-четырёх заждавшихся зевак. Гудящая дюжина зрителей. — Ронни, Донни, что здесь происходит? — голос Саши сорвался на писк. Глаза норовили выкатиться из орбит. В висках запульсировала адская боль, будто кто-то вгонял в них острые дротики, один за другим. — Не видишь, мы заняты, баран! — отрезала черноволосая половина сиамской близняшки, даже не глядя на него. Вторая её часть усердно продолжала штамповать билеты. — Ты табличку не видишь, что ли? Тринадцать долларов! Плати или проваливай, тупица! — прошипела вторая голова. Эти двое всегда были раздражительны и грубы, но сегодня их злость казалась направленной лично на него. От кричаще-ярких обоев и искривлённых зеркал в вестибюле у Саши ещё сильнее закружилась голова. Собственное отражение дробилось на десятки уродливых гримас. В коридоре на него налетел Брент в своём любимом цилиндре. Директор этого чудо-цирка был подозрительно весел. — В поле зрения Брента Бимона попал очаровательный юноша! — Он обрушился на Сашу, прихватив в липкие объятия. — Ермолаев, сегодня нам нужно показать высший класс! Тысяча зрителей, ты представляешь?! — От Брента несло дешёвым виски. В его воспалённых глазах мерещились вереницы нулей. Саша, не сказав ни слова, вывернулся из цепких рук и зашагал к гримёрке. Цирк оживал — или ему мерещилось? На каждом повороте подстерегали иллюзии: то нога проваливалась в исчезающую ступеньку, то отрубленная голова козы пролетала перед лицом, то свет захлопывался на мгновение, оставляя в полной темноте. — Сань, шевели ногами, у нас ещё куча работы! — возле своей гримёрки его перехватила кудрявая, нервно пудрившая нос. Мелани Эванс — лучшая воздушная гимнастка в этом дряхлеющем цирке. Он вполз в свою гримёрку и рухнул на стул перед зеркалом. И тут накатило: дикое, животное желание зарыться лицом в подушку и никогда больше не видеть этот жёлтый от никотина свет. Он не был готов. Вообще. Ни к чему. — Ну, я пошла, — Мелани бросила на прощание воздушный поцелуй и исчезла, хлопнув дверью. Он остался наедине с тишиной, которая тут же наполнилась гулом его страхов. А маски на стене... О, эти маски. Они отлично олицетворяли его состояние. Он тоже хотел закричать, размазав реальность в клочья. В зеркале на него смотрел осунувшийся мужчина с пустыми глазами. Лицо казалось не просто жалким — чужим, как маска, приклеенная к черепу. — Да что с тобой происходит, чёрт возьми?! — он со всей силы ударил себя по щеке, пытаясь вбить в оцепеневший разум хоть каплю контроля. Боль на секунду прорезала туман. Он начал проделывать монотонные действия: нанёс густые белила, пригладил волосы липким лаком, надел парик со взъерошенными рыжими кудрями. Красный нос пискнул жалобным «Бип!». Звук был таким же фальшивым, как и его улыбка. Натянув клоунские портки и клетчатую рубашку, он, словно на эшафот, открыл дверь. У Саши появилась мазохистская привычка: даже за час до выхода пробираться за кулисы и подглядывать за спектаклем, будто надеясь, что сегодня магия сработает и всё будет понарошку. Вот и сейчас, дрожащей рукой он отодвинул тяжёлую кулису. Ослепительный свет софитов ударил в глаза, а сердце провалилось в ледяную бездну: толпа гудела, дети визжали. В уголках его губ задергался нервный тик, имитирующий улыбку. — Дамы и господа, добро пожаловать в цирк Брента Бимона! — орал Фред, его голос искрился дешёвым пафосом. «Разрезание прекрасной дамы». На сцену выпорхнули новенькие — два бледных, улыбающихся манекена. Парень блистал зубами, указывая на продолговатый ящик. Девушка в кричаще-красном платье изобразила испуг, приложив ладонь к губам, и скользнула внутрь. Вспышка металла. В руках фокусника взвилась пила. Серебристая, отточенная, голодная. Ритмичный скрежет заполнил зал, вгрызаясь в дерево. А из ящика вырвался крик. Саша съёжился, инстинктивно ища в толпе карие глаза, но схватил себя за запястье, заставляя стоять. «Где они так учат?» — пронеслось в голове отстранённой мыслью. Но что-то было не так. Пила выходила из другого конца ящика уже алая. Парень взмахнул ею в воздухе, и с лезвия слетели, шлёпнувшись о пол, багровые клочья плоти. У Саши похолодели ладони, а ноги стали ватными. Но публика... зашлась в восторженном рёве. Сразу же из тьмы кулис выкатили деревянную вращающуюся мишень. На ней, распятая ремнями, висела другая девушка, улыбаясь стеклянной улыбкой. С противоположной стороны замерли метатели ножей. Каждый нож со свистом вонзался в её тело, глухо разрезая плоть. Хруст, щелчок, стон. Публика заходилась в экстазе. Саша не мог двинуться. Он был парализован. И тут новый рёв покатился по залу. Все взгляды устремились вверх. По тонкому канату шла Мелани. Она кокетливо улыбалась, виляя бёдрами. Толпа ликовала, а в голове Саши стучало: НЕТНЕТНЕТНЕТСПАСИСПАСИОНАЕЩЁЖИВАЯ Но тело было глыбой льда. Гвозди страха намертво вбили его в пол. Раздался крик. Это был голос Мелани. Её ноги подкосились, канат лопнул с сухим треском. На мгновение она замерла в воздухе, раскинув руки, как падающая птица. Потом — оглушительный хруст, от которого свело челюсти. Зал загрохотал, как разрываемый изнутри вулкан. Люди заскакали на местах, захлёбываясь восторгом, тыча пальцами в скрюченную, безжизненную куклу. В голове у Саши стоял сплошной вой. Тело рвануло назад, обогнав парализованное сознание. Он по­бе­жал. Поворот влево. Поворот вправо. И вдруг — тишина. Давящая, густая. Он окаменел, осознав: он в Королевстве кривых зеркал. Не было ни выхода, ни входа. Только бесконечный коридор из стекла и искажений. Со всех сторон на него наступали его собственные отражения: то испуганный мальчик в гриме, то скелет в пёстрых лохмотьях, то пустое пятно там, где должно было быть лицо. Который из них — он? — ЕРМОЛАЕВ! — рёв Брента был полон яда и хмельной ярости. — Куда п-прёшь, урод?! Твой выход — через-з два номера! Ты мне весь сбор ис... ис-спортишь! — Жилистые руки впились в него, заломили руки за спину и потащили обратно в ад. Следующий номер. Жонглёр. Мертвенно-бледный, с застывшей улыбкой. Шары в его руках взлетали в насыщенный сладкой вонью воздух. Они казались невесомыми. Почти незаметно... траектория изменилась. Один шар свистнул в сторону зала. Глухой удар. Шары превратились в ядра. На лицах зрителей расцветали синие и багровые пятна, текли струйки крови из разбитых носов. Но не было паники. Не было бегства. Ведь билеты оплачены. А двери наглухо заперты снаружи. — А теперь — сердце нашего шоу! Невесёлый клоун, который заставит вас РЫДАТЬ от смеха — АЛЕКСАНДР ЕРМОЛАЕВ! Грубые руки Брента с силой вытолкнули его на арену под ослепительные софиты. Море искажённых лиц, жаждущих зрелища, заклокотало. Он стоял, одинокий и абсолютно пустой, в своём жалком, пёстром костюме. А на лице застыла не улыбка, а первобытный ужас. — Я... я... — из него вырвался только хрип. Он пытался вспомнить хоть одну шутку, хоть одно слово, которое бы не стало ложью. Но зрителям и так было весело. Они смаковали это зрелище. Его немоту, его панику. Александр понял окончательно: шутить он не умел. Умел только чувствовать боль. — Простите... — шёпот утонул в рёве зала. До самой служебной двери ему выжигал спину немигающий софит. Ворвавшись в подсобку, Саша прислонился к двери и медленно, словно тряпичная кукла, сполз по стене на пол. Он ловил ртом воздух, но лёгкие не слушались. — Саш... — зашептали из углов голоса-предатели, знакомые до мурашек. Он зажал уши, абстрагировался, как от назойливых мошек. Они нашептывали, настаивали, вкрадывались в щели сознания, пока вдруг... Его не обняло тепло. Оно просто возникло — призрачное, невозможное, но до боли в рёбрах знакомое. Как память о солнце в вечной ночи. Саша в ужасе распахнул глаза. Карие глаза. Чёрт побери, карие. И до спазма в горле родные. — Илья?.. — выдохнул он, инстинктивно прижимаясь к стене, но отступать было некуда — только холодный бетон в спину. — Саш, это я, — прошептал тот, будто говоря с пугливым зверем, которого боится спугнуть. — Ты меня узнаёшь? Саша впился в него взглядом. На миг туман в голове рассеялся. В прояснившихся голубых глазах мелькнула хрупкая надежда. Она разбилась о бесконечную вину и отчаяние во взгляде Ильи.

В мотеле пахло сыростью и отчаянием. В голове — непривычная пустота, которую не заполняли даже таблетки. На электронных часах холодно светилось 01:34. Лицо Ильи, нарочито спокойное, было озарено призрачным сиянием экрана. «Цирк Брента Бимона. Заблудившаяся звезда». Дешёвый сайт, дешёвые афиши. Актёры. Фокусники: Дэн Маккэрфи, Мэри Сью... Воздушные гимнасты: Мелани Эванс... Клоуны: Александр Ермолаев... Палец Ильи замер над тачпадом. В глазах что-то дрогнуло — сначала недоверие, потом холодная струйка ужаса. Он проклинал себя за эту слабость, но уже тыкал на профиль.

Александр Ермолаев. 22 года. Опыт работы: 3 года. Напарники: нет.

Фотографии. Первая — клоунский фасад: нарисованная улыбка до ушей, парик цвета дешёвого кетчупа. Вторая... Илья ахнул. Обычное фото, сделанное, видимо, для документов. Впалые щёки, проступающие скулы, под глазами — фиолетовые синяки. Взгляд смотрел сквозь объектив, сквозь экран, сквозь время — в никуда. Что-то острое и горячее кольнуло под рёбра. Это не мог быть он. Это не мог быть его Саша. И тут из колонок ноутбука полились знакомые аккорды. Та самая песня. Та, что Илья ставил Саше, когда тот был напуган или расстроен. Та, что запутывалась в магнитоле старого мерседеса. Серая, удушающая волна накрыла его с головой. Тоска, знакомая до тошноты. Он не должен был это видеть. Он не имел права. Но он не мог отвести взгляд — обязан был убедиться. Саша должен был быть в порядке. Это единственное, что позволяло Илье жить с собой последние три года. Окно браузера с авиабилетами уже было открыто. «Маршрут: Нью-Йорк — Такома. Вылет: 09:00» Курсор мигнул над кнопкой «Подтвердить». Палец дрогнул. И в этот миг экран телефона вспыхнул ядовито-белым. Название контакта выжгло сетчатку: «Мама». Илья зажмурился, будто от удара. Из его груди вырвался хриплый стон — смесь невероятной усталости и старой ярости. Его пальцы, только что дрожавшие над клавиатурой, сжались в кулак. Они. Снова они. Чтобы в очередной раз напомнить, кто виноват. Чтобы вколоть новую порцию яда под названием «забота». Он швырнул телефон на соседнюю кровать так, что тот отскочил и упал на пол экраном вниз. Больше никаких звонков. Никаких голосов из прошлой жизни, что разрушили его судьбу и склеили по-своему — без Саши. Пусть звонят в пустоту. Его взгляд, твёрдый и холодный, вернулся к экрану ноутбука. К фотографии его Саши, которого называли монстром. К кнопке «Подтвердить». На этот раз палец не дрогнул. Лишь чётко кликнул. «Билет подтверждён».

Стукнувшие колёсики шасси отдались в костях глухим эхом. Такома. Дождь за окном машины, которую Илья арендовал в каршеринге, сливал мир в серое месиво. Он вышел, спину держал прямо, шаг был размеренным. Но под сердцем ныло. Он с силой выдохнул, вспоминая голос терапевта:

«Правда может быть искажена твоим разумом и кем-либо ещё. Но помни: она в тебе. А потому ты никогда не будешь один».

Дорога к цирку стёрлась в череду впечатлений: горький кофе, купленные у аэропорта белые лилии, найденная в приложении карта города и, наконец, нелепое, пёстрое здание шапито, уныло мокнущее под дождём. — Тринадцать долларов, — проговорила девушка за стеклянной стойкой, уставившись в телефон. — Бимон же сказал повысить цену, разве нет? — бросила через плечо другая, вытиравшая пыль с витрины. — Донни, это было в позапрошлом сезоне. Ага, проходите, — девушка со скучающим видом шлёпнула штамп на билете и толкнула его к Илье, так и не подняв глаз. Он взял клочок бумаги и медленно двинулся вглубь. Место было... сюрреалистичным, но не страшным. Лабиринт из декораций: фальшивые ступеньки, уводящие в стену, кривые зеркала, в которых дети корчили рожи, театральные маски с пустыми глазницами. Пахло пылью, сладкой ватой и влажным деревом. Илья, извиняясь, протиснулся сквозь ряды гудящих людей и замер в ожидании. Он ждал чуда. Хотя бы намёка на него. Но быстро понял, что даже пяти долларов оно не стоило. Номера были унылые, шаблонные, сыгранные на автомате. Дети всё ещё верили, а их подвыпившие родители аплодировали не спектаклю, а факту, что можно просто сидеть и не думать. Илья нервно крутил в пальцах стебель лилии, пока в поле зрения не попала фигура, от которой весь мир резко качнулся и замер. Саша. Его Саша. Сердце провалилось, а потом ударило с такой силой, что в глазах потемнело. Тот стоял один, крошечный и нелепый, посреди безжалостной арены, под холодным душем софитов, которые он всегда ненавидел. Саша выглядел, как заблудившийся ребёнок, который уже перестал плакать, ведь понял — его не ищут. Как котёнок, которого хозяева почему-то выбросили на помойку. Как обезьянка, что без спроса отправили в открытый космос, не дав инструкций. — Я... я... — голос Саши, такой родной и невозможно чужой одновременно, сорвался на хрип. И вдруг — вспышка.

Холод кафеля под босыми ногами. Липкость на пальцах. Мерцающий свет лампочки. Этот же голос, но прямо над ухом: «Илюш, я... я не...»

Илья резко дёрнул головой, словно от физического удара. «Не сейчас. Чёрт, только не сейчас». — Простите... — пробормотал Саша в микрофон, и это прозвучало так искренне и жалко, что у Ильи свело желудок. Тот рванулся прочь, будто срывая кожу со стоп. Что-то внутри Ильи сломалось — последняя внутренняя перегородка, отделявшая «тогда» от «сейчас». Сердце, ещё не придя в себя, заколотилось в животной панике, посылая волны жара в онемевшие ноги. Он сорвался с места, не думая, не планируя, ведомый одним: быть там, где сейчас Саша. Потому что один раз он уже позволил ему исчезнуть. И больше никогда — это был закон его новой, хрупкой вселенной. Букет белоснежных лилий остался лежать в алых рядах. Он ввалился в служебное помещение, и дыхание перехватило, как от удара. Саша съёжился на полу, вбивая ладони в виски. Он выглядел измученным, выскобленным до дна, и от этого невыносимо худым, почти прозрачным. Уверенность, с которой Илья вошёл в цирк, испарилась, оставив во рту вкус пепла. Здесь была правда, которую он боялся увидеть. — Саш... — его собственный голос показался ему чужим, хриплым и разбитым. Саша даже не вздрогнул. Он ещё глубже втянул голову в плечи и забормотал сквозь стиснутые зубы, монотонно и безнадёжно: Уходиуходиуходиуходи Ноги Ильи подкосились сами. Он рухнул на колени, не в силах вынести этого расстояния. — Сань... Санечка, это же я, Илья... — слова были беспомощны, как и он сам. И тогда Илья сделал единственное, что имело смысл в мире, где слова умерли. Он очень медленно прикрыл своими ладонями его сжатые кулаки. А потом начал осторожно, с невероятной нежностью, разжимать его пальцы, проводя подушечками больших пальцев по ссадинам и засохшей крови на костяшках. И тогда Саша вздрогнул всем телом, как от удара током. Голубые глаза в ужасе распахнулись. — Илья?.. — Он рванулся прочь, ударившись спиной о стену, словно Илья был не спасением, а самой страшной галлюцинацией из всех. — Саш, это я, — слёзы, предательские и ненужные, заполнили глаза, искажая черты любимого лица. — Ты меня узнаёшь? Саша впился в него невидящим, сканирующим взглядом. Илья с леденящим ужасом понял: тот пытался найти своего Илью в лице чужого, повзрослевшего мужчины. Свой луч солнца в надвигающейся тьме. И в этот миг с оглушительным грохотом, будто выстрелом, распахнулась дверь. В висках Саши вновь взорвалась адская дробь, вышибая все мысли, кроме одной: БЕГИ! И он попытался. Взмыл с места с силой, вырвавшейся из рёбер, оттолкнулся от стены и ринулся вглубь коридора. Сделал три шага. И рухнул. Нечто чёрное и бесформенное схватило его за лодыжки и потащило вниз. Глубоко. Стремительно. Вниз. В последнем усилии он повернул голову и увидел: он погружался по самое колено в бетонный пол.

Реальность перелистнулась, как заевшая плёнка в сломанном проекторе. Он лежал уже в бесконечном, вытянутом, больнично-жёлтом коридоре. Освещение было ядовито ярким, воздух — стерильным и мёртвым. Тишина звенела в ушах, точно после взрыва. Схватившись за раскалённую голову, он поплёлся вперёд. Впереди мелькали тени — ускользающие, почти узнаваемые. Но стоило вглядеться — они растворялись в воздухе. Лампочка над головой мигнула, оставив на сетчатке зелёный след. И из этой вспышки, словно из стены, выступили они. Актёры на ходулях. Невероятно высокие, их лица терялись в потолочной тени, сливаясь в безликие пятна. Шаги были глухими, размеренными, мертвыми. И вдруг — они сорвались с места. Помчались на него, длинные ноги-шесты сгребали пространство, сужая мир до тоннеля, на конце которого только он. Саша оцепенел. Его тело, не слушаясь мозга, сделало несколько медленных, беспомощных шажков назад. Споткнулся. Упал, рассекая колени о шершавый пол. Он посмотрел на свои дрожащие ладони. Они были в крови. Но эта кровь — не его. И тогда его накрыло. Сладковато-металлической вонью, что въелась в память навсегда. Сознание, не выдержав, щёлкнуло выключателем. И он рухнул в бездну, наконец отпуская на волю тот самый крик, что копился в груди три года.

Острое, аккуратное лезвие не дрожало в его руке. Блеск — холодный, чистый, неумолимо-логичный — манил. Все мысли, что могли прийти в его замороженную голову, отсохли и отвалились, как мёртвые листья. Илья больше не думал. Он следовал плану. Единственному, что имело смысл. — Саша не должен жить с обманщиком. С пустышкой. С эмоциональным инвалидом, — звучал в его голове равнодушный голос. — Он заслуживает солнце. А я... Я та тьма, в которой он утонет. Только Саша держал его на этой планете. А теперь эта ниточка — единственная, что связывала с гравитацией, — должна была быть перерезана. Во имя его же спасения. Илья свято верил, что так будет лучше. Не только ему, но и всем — а потому его поступок становился не столь эгоистичным. Ведь... так? Жужжание электрической бритвы прорвалось сквозь тишину, как ножовка по металлу. Он воткнул вилку в розетку рядом с зеркалом, в их ванной, которую они выбирали вместе, споря об оттенке кафеля. Звук был оглушительным в густой темноте, что заполнила его изнутри. Он бился о стены черепа, пытаясь достучаться. Не вышло. Подросток провёл лезвием по коже. Щипок. Тонкая, нитевидная боль. Слишком мало. Он хотел не пореза, а провала. Хотел, чтобы боль разорвала эту невыносимую пустоту в груди. Движения стали резкими, отчаянными, лихорадочными — лишёнными изящества, полными животного отчаяния. И тогда тело сказало «хватит». Ответило шоком. Отключило свет. Бритва выскользнула из разжавшихся пальцев, с лёгким звоном кувыркнувшись по кафелю. А темнота перед глазами перестала быть серой. Она запахла. Сладковатой медью, едким страхом и еле уловимым шампунем Ильи — тем самым, что Саша всегда воровал из душа. — Родной, я купил мороженое. Ванильное, как ты любишь! — Голос Саши, звонкий от усталости и предвкушения, ворвался в квартиру вместе со звоном ключей. Он пролетел через прихожую, засунул пакет в морозилку — пусть полежит, вдруг он уже не злится, что я опять задержался... — Но тут же замер. Молчание. Слишком густое. И... запах. Из приоткрытой двери ванной. Тяжёлый, тёплый, металлический. — Родной, ты... — сердце сделало сальто и остановилось. Он толкнул дверь. И в это мгновение мир Александра Ермолаева рассыпался на атомы цвета, звука и смысла. Мозг отключился. Включилось тело. И одна-единственная мысль. НЕТНЕТНЕТНЕТСПАСИСПАСИОНЕЩЁЖИВОЙ Потому что его Илюша, его солнышко, лежал на холодном кафеле их ванной в луже собственной крови, которая становилась чёрно-бурой. — Илюш, я... я не... — Из его горла вырвался хриплый выдох, полный такого ужаса, что хватило бы на десять жизней. Саша рухнул на колени рядом, свирепо швырнув в угол электрическую бритву — тот самый дурацкий подарок на Рождество. Он рванул на себе лонгслив, трясущимися руками схватил иссечённые предплечья Ильи и начал наматывать на них окровавленную ткань, бешено затягивая, пытаясь задушить эту утечку жизни. Его пальцы, скользкие от крови и слёз, тыкались в экран телефона. 9...1...1... Он орал в трубку, срывая глотку в хрип, адрес, своё имя, имя Ильи. А потом телефон выскользнул и разбился о пол с финальным хрустом. Связь с миром прервалась. Саша, не чувствуя ничего, кроме вселенского ледяного ужаса, притянул к себе холоднеющее тело Ильи, прижал его голову к своей груди и начал качать, как качают младенца от кошмара. Лампочка над умывальником моргнула раз, другой — и погасла, оставив их в полумраке, в этом ужасном мире. — Илюша, Илюшенька, родной мой... всё... Всё... Мы справимся, всё будет хорошо, я-я обещаю... — он бормотал в его мокрые от пота волосы, бессвязный поток слов, клятв, сделок с Богом, которого он не знал. — Только... только не уходи. Не ради себя, так ради меня... Я... Я исправлюсь... Никогда больше не уйду... И мороженого куплю... сколько захочешь... Только... останься со мной. Пожалуйста. Он шептал это, а Илья, потерявший сознание от боли и потери крови, уронил голову ему на шею, точно так же, как засыпал когда-то на диване под скучный фильм, доверчиво и тихо. А потом в их квартиру ворвался шум. Топот, грубые голоса, блеск металлических пряжек на ремнях. Медики, в своих синих униформах, были неестественно высоки, как будто стояли на ходулях, а Саша с Ильёй на полу были маленькими, искалеченными куклами. Дальше было всё, как под водой: всё звучало приглушённо, двигалось медленно. Илью выдёргивали из его рук, а ему самому сунули в рот таблетку. Она была круглой и скользкой, но в его искажённом сознании на миг превратилась в острый дротик. Он забился, пытаясь выплюнуть отраву — эти чудовища хотят пронзить ему горло! Всю дорогу в скорой, под вой сирены, который резал уши, Саша сжимал колено Ильи, словно через эту точку контакта мог перелить в него свою жизнь, свою волю, своё «Останься». Потом — бесконечность. Вытянутые, ослепительно-белые, безликие коридоры. Воздух, пропитанный до тошноты запахом хлорки и отчаяния. Стены сходились, пытаясь раздавить его, но Саша прятался в ладонях и выл в колени — безмолвно, разрывая голосовые связки изнутри. А когда онемели ноги и засохли слёзы, он поднял голову и увидел в конце коридора размытые, как в дурном сне, силуэты. Высокая женщина, лицо которой свела судорога боли и ненависти, налетела на него. Её ладонь прилетела со всей силы, со звонким шлепком, от которого у Саши потемнело в глазах и перехватило дыхание. Он рухнул на холодный линолеум. — Это ты! — её голос был острым, как пила. — Это всё из-за тебя и твоего извращённого чувства! Из-за тебя мой сын сейчас умирает! Саша заметил за её спиной сурового, каменного мужчину и девушку, тихо рыдавшую в ладони — сестру Ильи, его миниатюрную копию. — Он... жив? — выдавил Саша, чувствуя, как губы трескаются от сухости. Женщина наклонилась, вцепившись ему в подбородок холодными пальцами. Её дыхание пахло дорогими духами и ядом. — Ты его больше не увидишь. Никогда. Даже на метр. — Красные полосы от её ногтей остались на его коже. Они развернулись и ушли, выискивая взглядом врача. Оставили лежать Сашу на полу, одинокого, разбитого, на пороге новой, бесконечной реальности, которая только что родилась из обломков старой. А назвали её Кошмар.

Холодный уличный свет резал темноту гримёрной сквозь крохотное окно. Саша лежал на диване, завёрнутый в чужой, пахнущий табаком плед. Первое, что он увидел, — спину, заслонившую его от всего мира. За ней было тепло, тихо и безопасно. Второе: рука. Его рука, холодная и влажная от пота, была крепко, по-хозяйски зажата в другой. В живой, тёплой, настоящей руке. Это была рука Ильи. Не призрак, не галлюцинация. Пальцы обхватили его костяшки, удерживая в реальности. Саша попытался перевернуться, но в висках вспыхнула знакомая боль. — Тш-ш, не двигайся, — голос Ильи прозвучал тихо, но твёрдо. Он ещё сильнее сжал его ладонь, а другую положил ему на грудь, чувствуя частое, неровное дыхание. — Всё хорошо. Я тут. Я не уйду. Саша поднял взгляд. Карие глаза Ильи не были спокойны — в них бушевала буря из вины, страха и надежды. Но они, как и раньше, смотрели заботливо, по-доброму, нежно. — Я не могу здесь больше находиться, — выдохнул Саша. — Тогда поехали домой. К нам. — Илья мягко, но решительно потянул его за руку, помогая подняться. Он взял на себя весь его вес, всю его слабость. Шатаясь, цепляясь друг за друга, они вышли на улицу. Воздух был холодным, свежим, очищающим. Он смывал с лица липкий пот и запах страха. Они оставили за спиной пёстрое, уродливое здание цирка. Илья нажал на брелок, и белая машина каршеринга мигнула фарами, открыв им свои двери. В салоне пахло пластиком и чужими людьми. Было тихо, стерильно-пусто, но уже не враждебно. Молча Илья завёл двигатель и влился в поток машин на трассе. Почти сразу они попали в длинную, нескончаемую пробку. Полил дождь, застилая мир дрожащей пеленой. — Как... себя чувствуешь? — сорвалось у Ильи, неловко и глупо, будто они только вчера виделись, а не прожили три года в разных адах. — Честно? — Саша надолго замолчал, вслушиваясь в стук капель по крыше и тихий рокот мотора. — Я забыл, каково это — просыпаться и не хотеть сразу же уснуть. Илья неосознанно вцепился в руль так, что костяшки побелели. Потом глубоко, с хрипом выдохнул, собирая все осколки своей воли. — Я был уверен, что, исчезнув, сделаю тебе одолжение. Саша резко открыл окно. Струя холодного, влажного воздуха ударила в лицо. Он вдыхал его, пытаясь не потерять сознание от тяжести этих слов. — Почему ты так решил? — спросил он голосом, лишённым всякой интонации. — Я тебе не рассказывал, — Илья отвернулся к окну, в стекле которого плыли искажённые огни фар и отражалось его собственное, искажённое болью лицо. — У меня заказали картину. Ту самую, с вампиром на маскараде. Помнишь? — Саша кивнул, не в силах вымолвить и слово. — Я реставрировал её два года. Жил, дышал ею. Ты знаешь, я всегда... отдавал им всего себя. А он... Машина впереди дёрнулась, и Илья запоздало тронулся. — Он просто взял и уничтожил её у меня на глазах. Разорвал холст. Сказал: «Это никому не нужно», обвинил в плагиате и пригрозил вышвырнуть меня из профессии. И я... Я сгорел, Сань. — Он повернулся к нему, и в его глазах была трёхлетней давности пустота, которую Саша помнил в последние дни перед катастрофой. — Я стал пустышкой. Разучился чувствовать красоту. Разучился её создавать. Он судорожно вздохнул, откинув голову. Дождь стучал всё сильнее, заливая мир за стеклом акварельным маревом, стирая границу между «тогда» и «сейчас». Саша молчал. Слова застревали в горле комьями. «Нет, это не так» — эту ложь он говорил ему тогда, и что она дала? «Я убью его» — глупая, детская ярость, которая никому уже не нужна. «Сочувствую» — жалость была бы последним оскорблением. — Ты был единственным, кто вообще удерживал меня в этом мире, — выдохнул Илья. Он повернул голову и посмотрел на него — точь-в-точь как раньше, когда мир был прост и ясен. С лёгкой, но теперь грустной улыбкой. Глаза наполнились дрожащей влагой. — Ты, со своим Майнкрафтом, дискотечной музыкой и картошкой фри, которую таскал со смены, потому что на полноценный ужин не хватало... Ты был единственным, кому было правда не всё равно. Даже когда я превратился... в это. Голубые глаза наполнились до краёв и перелились. Слёзы покатились по щекам, смешиваясь с отражением дождя на коже. — Ты просто не представляешь, как мне было, когда я понял, что вообще ничего не чувствую. К тебе. Ничего. — Фраза вошла в Сашу, как лезвие, и осталась там. — Но, оказалось, я не переставал любить тебя. Просто болезнь украла у меня способность это чувствовать. Мозг отключил свет в доме. Ты был там, в темноте, а я искал наощупь выключатель и кричал, что дома никого нет. Стеклоочистители монотонно стирали капли, на миг открывая дорогу, чтобы тут же снова скрыть её. — Сань, я не хотел умирать из-за тебя. Я хотел перестать чувствовать боль, которая съела тебя. Съела нас. — Но твоя мама... — сорвалось у Саши. — А что мама, Саш? — Илья накрыл его ладонь своей, прижал её к рулю, пряча в своём тепле. — Она просто испугалась. Так же, как и ты. Но она не видела, как ты... ты один нёс на себе весь этот ужас. Ты один звонил в скорую. Ты один остался в том коридоре. Саша вздрогнул, будто его хлестнули по открытой ране. — Прости, я... не хотел напоминать, — в его голосе было горькое понимание. — Но я так и не сказал главного. Саша резко поднял голову, ловя его взгляд. — Спасибо. За всё. За то, что не дал мне уйти тогда. За то, что сейчас я живой и могу быть здесь, с тобой. Сердце Саши вырвалось из клетки и забилось где-то в горле. Он медленно, будто боясь спугнуть, повернулся к нему, неуверенно обхватив всё предплечье. Он спросил одним лишь взглядом. Илья, отвернувшись к своему окну, кивнул. Саша мягко закатал рукав его кофты. На предплечье лежали белые, уродливые полосы. Саша понял мгновенно: тот стыдился их больше, чем самой смерти. Илья замер, почувствовав сперва прикосновение, а потом — жаркие, солёные капли на своей коже. — Саш?.. — Дурак. Илюш, ты полный, безнадёжный дурак, — тот бормотал сквозь слёзы, не переставая водить подрагивающими пальцами по каждому рубцу, целуя их губами, что дрожали от немой ярости и жалости. — Я так... Родной мой, я так по тебе сходил с ума. Он резко вскинул руки и втянул Илью в объятия. В этой тесной, пахнущей сыростью машине. В этом душном пространстве, которое вдруг стало единственным местом во вселенной. Саша обнял его так, как мечтал обнять три года — с силой, ломающей рёбра, вбивающей одного в другого. Илья поставил машину на ручник и обрушился на него в ответ. — Саш, прости меня. Если бы я знал, что тебе придётся пережить, я бы... Я бы сгорел заживо, но не позволил тебе пройти через это в одиночку. — Молчи. Просто молчи. Но никуда не уходи. Пожалуйста. Я не переживу этого снова. — Никогда, Саш, — он отстранился, чтобы взять его лицо в свои ладони, как самую хрупкую и драгоценную вещь на свете. — Я больше никогда не уйду от тебя. Ты будешь не один. Ты будешь со мной. Всё. Теперь по-настоящему. И Илья жадно, как первый глоток воды после пустыни, впился в его губы. Саша лишь ахнул в это прикосновение, вцепившись ему в шею, притягивая ближе, глубже, навсегда. Они рыдали навзрыд, целуя во все места, до которых могли дотянуться в тесном авто: в нос, щёки, виски, веки. Водители орали им, сигналили: «Проезжай, петух, впереди свободно!» Но разве это могло быть хоть капельку важно, когда две израненные души, наконец, сложились в один уцелевший пазл? Разве можно было разбить их любовь, что пережила и смерть, и жизнь, и забвение в глазах друг друга?