Не только свет, но и якорь.

Прошла пара недель с того вечера «картографии». В их общем мире что-то сдвинулось, как будто открылась последняя дверца, за которой не было ничего страшного, только бесконечное, безопасное пространство для самых глупых и нелепых проявлений близости. Если раньше Эллиот иногда притормаживал, боясь перейти какую-то незримую черту в Седьмом, то теперь эта черта растворилась. Они касались друг друга просто так: проходя мимо, задевая плечом; читая на диване, переплетая ноги; засыпая, уткнувшись носом в шею. Это был язык, на котором не нужны были слова, чтобы сказать: «Я здесь. Ты в безопасности. Ты любим». Именно в этой атмосфере абсолютного принятия у Эллиота и родилась идея, которую он, с горящими глазами, озвучил в одно ленивое субботнее утро. — Семь, — объявил он, ставя перед ним вторую чашку кофе, — я объявляю тотальную войну. Семь, только что проснувшийся и еще не до конца синхронизированный с реальностью, медленно поднял на него взгляд. — Войну... кому? И зачем? Я не оформлял подписку на апокалипсис до обеда. — Не апокалипсис! — Эллиот сел напротив, опершись подбородком на руки. Его глаза сияли озорством. — Войну... щекоткой. Семь поперхнулся кофе. — Ты... что? — Щекотно-войну! — повторил Эллиот, как будто это было самое логичное предложение в мире. — Ты же знаешь, я неисправимый физический контактник. А ты — мой недоступный форпост спокойствия. Мне нужно проверить твои оборонительные сооружения. На прочность. И на... щекотливость. Семь смотрел на него, пытаясь понять, серьезно ли это. Похоже, что да. — Это самая идиотская идея, которую я слышал за эту неделю, — констатировал он, но в его голосе не было раздражения, только усталое недоумение. — Спасибо! Я старался! — Эллиот сиял. — Правила простые: территория — вся квартира. Оружие — руки. Запрещенные приемы: щекотка под коленками и использование посторонних предметов (перьев, зубных щеток). Цель — довести противника до состояния полной капитуляции, признаваемой по факту неконтролируемого смеха. Готов? — Нет, — честно сказал Семь, отхлебывая кофе. — Отлично! Значит, ты не готов к моей атаке! Начали! И прежде чем Семь успел поставить чашку, Эллиот, с боевым кличем, больше похожим на хихиканье, рванулся вперед. Его пальцы, быстрые и цепкие, нацелились на бока Семя — классическая, почти детсадовская тактика. И провалились. Семь даже не пошевелился. Он просто сидел, и когда пальцы Эллиота впились в его ребра, ожидая вызвать хоть какую-то реакцию, на его лице не дрогнул ни один мускул. Он поднял одну бровь, глядя на озадаченного Эллиота поверх края чашки. — Что? — спросил Эллиот, отводя руки. — Тебе... не щекотно? — Не особенно, — пожал плечами Семь. — Это твой лучший прием? Эллиот нахмурился. Его боевой пыл ничуть не угас, лишь сменился азартом исследователя. — Хм. Значит, ты крепость. Ладно. Дай-ка подумать... Он сделал вид, что отступает, размышляя, а затем снова бросился в атаку, на этот раз пытаясь добраться до шеи и основания челюсти — уязвимых мест у многих людей. Результат был тем же. Семь позволил ему повозиться, его лицо оставалось бесстрастной маской, лишь в глазах теплилась едва уловимая искорка — не смеха, а скорее теплой насмешки над этими стараниями. — Непорядок, — пробормотал Эллиот, отступая и садясь на корточки, изучая «противника» как сложную головоломку. — Ты что, сделан из камня? У тебя вообще есть щекотные зоны? — Возможно, — загадочно ответил Семь, наконец-то ставя пустую чашку. — Но твои разведывательные отряды явно недостаточно квалифицированы, чтобы их обнаружить. Это был вызов. И Эллиот никогда не отступал перед вызовом, особенно от Седьмого. Война растянулась на весь день. Она принимала самые причудливые формы. · Засада в ванной: Эллиот попытался атаковать, когда Семь чистил зубы. Идея была гениальной — руки заняты! Но Семь, не прекращая чистить зубы, просто увернулся бедром, заставив Эллиота чуть не поскользнуться на мокром полу, а потом спокойно сплюнул и сказал: «Неудачное место для битвы. Слишком сыро». · Нападение во время готовки: Пока Семь резал овощи с хирургической точностью, Эллиот попробовал проскользнуть рукой под мышку. Семь лишь вздохнул и, не оборачиваясь, потянулся к полке за солью, нечаянно (или совсем не нечаянно) задев Эллиота локтем. · Осада дивана: Вечером Эллиот, притворившись спящим, внезапно развернулся и попытался застать Седьмого врасплох, атаковав ступни. Семь просто поджал ноги под себя, укрывшись пледом, как панцирем, и продолжил читать, одним пальцем отстраняя атакующую руку. К концу дня Эллиот был в изнеможении. Не физическом (бегать за почти неподвижным Седьмым было не так уж сложно), а моральном. Его боевой дух был сломлен полным отсутствием реакции. Он повалился на диван рядом с Семем, издавая звуки, похожие на стон побежденного гладиатора. — Я сдаюсь, — простонал он, закинув руку на лоб. — Ты неуязвим. Ты форт Нокс от щекотки. Во мне умер великий воин-щекотальщик. Семь отложил книгу. Он смотрел на Эллиота — растрепанного, с комично обиженным выражением лица, и что-то внутри него смягчилось, растаяло под теплой волной нежности. Он видел, как старался Эллиот. Видел его настойчивость, его готовность выглядеть дураком ради одной цели — рассмешить его, вытащить из привычной скорлупы, подарить новый, глупый и легкий опыт. Это был еще один язык любви, шумный и неуклюжий, но от этого не менее искренний. — Неудачник, — тихо сказал Семь, беззлобно. — Ага, — хмыкнул Эллиот, не открывая глаз. — Просто положи тут мой щит и меч. В виде... не знаю, пульта от телевизора. Семь помедлил секунду. Потом медленно, очень медленно, протянул руку. Не для того, чтобы щекотать. Он просто положил ладонь на бок Эллиота, туда, куда тот атаковал самым первым. И начал... нежно водить пальцами. Не щекотать резко и быстро, а просто касаться, едва ощутимо, описывая медленные круги через ткань футболки. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Эллиот вздрогнул всем телом, как от удара током. Из его горла вырвался не то смешок, не то писк. Он попытался отползти, но Семь был настойчив. — Стой... ай! — Эллиот захихикал, извиваясь. — Эй, это нечестно! Ты же сказал... — Я сказал, что твои разведотряды недостаточно квалифицированы, — невозмутимо заметил Семь, не прекращая своего медленного, методичного воздействия. Его пальцы скользнули чуть выше, к самым нижним ребрам. — Ты искал резкие атаки. Штурм. А для взятия некоторых крепостей... нужна осада. И знание слабых мест. Оказалось, у Эллиота этих слабых мест было предостаточно. Бока, ребра, основание шеи, а когда Семь, уже полностью вошедший во вкус, добрался до участка кожи между бедерной костью и животом, Эллиот просто рухнул. Он катался по дивану, захлебываясь смехом, таким громким, заразительным и искренним, что, казалось, наполнил собой всю квартиру, вытеснив даже память о прошлой тишине. — Сдаюсь! Капитулирую! Белый флаг! — выкрикивал он сквозь смех, пытаясь поймать неуловимые руки Семя, но тщетно. — Пощади! Я твой пленник! Семь наконец остановился, оставив Эллиота лежать в полной прострации, дышащего как рыба, выброшенная на берег, но с огромной, счастливой улыбкой на лице. — Итак, — подвел итог Семь, смотря на него сверху с выражением мягкого торжества, — великий воин-щекотальщик был повержен... собственным оружием, примененным с хладнокровной точностью. — Это был подлый прием, — выдохнул Эллиот, но глаза его смеялись. — Ты учился у самого дьявола. — Нет, — Семь лег рядом, их плечи соприкоснулись. — Я просто внимательно наблюдал за противником. И понял, что его главная уязвимость — не в конкретных точках на теле. А в... доверии. Ты так старался прорвать мою оборону, что полностью открыл свою. Ты забыл, что тоже можешь быть уязвимым. Эллиот перевернулся на бок, чтобы смотреть на него. Его смех утих, сменившись теплым, сияющим пониманием. — То есть... я проиграл, потому что слишком сильно тебе доверял? — Примерно так, — кивнул Семь. — Ты был уверен, что я не дам сдачи. И был прав. Я не дал бы сдачи, если бы это причинило тебе боль. Но щекотка... это другая категория. Он снова потянулся и одним пальцем ткнул Эллиота в бок, заставив того снова вздрогнуть и фыркнуть. — Прекрати! — засмеялся Эллиот, отползая, но недалеко. — Ладно, признаю. Ты — чемпион мира по щекотке. Король холодной щекотной войны. Я склоняюсь перед твоим мастерством. Он действительно склонил голову в преувеличенном поклоне, лежа на подушке. — Но я не сдаюсь окончательно, — добавил он, и в его глазах снова вспыхнул озорной огонек. — Это была лишь первая битва. Война продолжается. Я изучу твои приемы. Разработаю контртактики. Семь улыбнулся — настоящей, широкой, беззаботной улыбкой, которая все еще была для него немного непривычной, но становилась все более естественной. — Буду ждать с нетерпением. Но учти: моя оборона непрошибаема. А моя атака... — он приподнял палец, и Эллиот инстинктивно съежился, — ...точечна и неумолима. Позже, когда они уже лежали в темноте, готовясь ко сну, Эллиот прижался к его спине и прошептал ему в шею: — Знаешь, я все равно считаю этот день победой. — Над твоей нервной системой? — усмехнулся Семь. — Нет. Над твоей серьезностью. Я заставил тебя играть. По-настоящему играть. И я слышал, как ты чуть не рассмеялся, когда я корчился от щекотки. Ты просто сдерживался. Это уже прогресс. Семь промолчал, но это была правда. Где-то глубоко внутри, наблюдая за корчащимся от смеха Эллиотом, он чувствовал, как что-то отзывается — не щекоткой, а веселым, легким пузырьком, который пытался прорваться наружу. Возможно, в следующий раз он уже не сможет его сдержать. — Спи, неудачник, — ласково буркнул он. — Спокойной ночи, мой непобедимый тиран, — прошептал Эллиот в ответ, целуя его в плечо. И они заснули, как засыпают после хорошей, честной битвы — уставшие, довольные и с нетерпением ждущие мирного перемирия, которое, как они оба знали, будет недолгим. Потому что в их мире теперь нашлось место не только для тихих утренних поцелуев и картографии доверия, но и для громких, нелепых, проигрышных щекоточных войн, которые на самом деле были самой важной победой — победой жизни над всеми тенями прошлого.