Пока молчала весна

Sevgi, korkunun zincirlerini kıran tek kuvvettir. Любовь — единственная сила, что ломает цепи страха.

Смерть — это только один миг, разлука — бесконечна. Гнев застилает глаза беспросветной пеленой. Тахиру кажется, что в голове у него — темная комната, где на переферии вроде бы слабенько мерцают огоньки здравого смысла и обрывки осозанных мыслей, но центральная лампа посреди помещения никак не зажигается — хоть бензином облей. В этой комнате он и потерялся, подписывая бумаги на развод с Фарах и понимая, что единственный луч света, пролившийся на него, больше не светит ему. Первый раз отблески — намеки и догадки — мелькнули где-то в глубинах сознания, когда Бехнам протянул ему уведомление на запрет на приближение к сыну. К мальчику, за которого он отдал бы жизнь, в то время как бывший Фарах не пошевелил и пальцем на протяжении многих лет, чтобы что-то узнать об их судьбе. Должен был быть знак, какая-то подсказка от Фарах, что делать дальше, что толкнуло ее на это. В груди неприятно тянуло от мысли, что это мог быть только клочок бумаги без единого намека. Разве Фарах могла так просто оборвать все, поставив крест на нем и подпись на документах? И когда он подумал, что его возлюбленная, его светило, отреклась от него, она зажгла крошечную искорку, которая рано или поздно должна была породить пламя. Узнав от ликующего Бехнама, что ее муж прибыл с документами на развод, Фарах срочно принялась действовать. Мама-львица не может сдаться. Не сейчас. — Гюлизар, — невинно прохлопала Фарах глазами, — возьми люльку, вынеси ее проветриться. Во второй раз Тахира мысленно настигло яркое зарево: ровно в тот момент, когда он, весь дерганный, всучил бумаги на развод Бехнаму, двигался по коридору к выходу как в тумане, когда чуть не споткнулся об мельтешащую служанку с детской люлькой. Налитые кровью глаза в один миг просто потухли, уставившись в одну точку. Он замер, как вкопанный, будто бы по голове прилетело тупым тяжелым предметом откуда-то сверху. Он еще не понимал, что это с верхнего этажа Фарах безмолвно молила о помощи, посылая знаки. Пытался сложить пазл воедино, крутил детальки, но картинка с каждым разом получалось ужаснее и ужаснее. Ребенок в доме Азади. Ребенок Азади или женщины, которую они у Тахира забрали силой? Первое ставило в унизительную позицию Фарах, второе — его, не сумевшего защитить жену. Был ребенок вообще, был ли он Фарах, был ли он Бехнама? Мог ли он быть Тахира? Каждая мысот была абсурднее предыдущей, а вместе они скатывались в снежной ком, сметающий все здравые идеи в голове. Бехнам подоспел, как хищник на запах крови. Сверкнул холодными глазами, изобразил нарочитое дружелюбие и приулыбнулся в оскале. — Нравится? — Азади довольно стрельнул глазами в сторону люльки, словив пустой взгляд Тахира, — Фарах сама выбирала, самую лучшую. Знаешь, дети ведь — цветы жизни. Мой сад цветёт и расширяется. — Бехнам делает шаг ближе, подходя почти вплотную к визави, словно подползающая к жертве змея, готовящаяся к нападению, а затем на ухо шепчет ему. — Хорошо, что мы избавились от такого сорняка, как ты. Он ядовито скалится и Тахир копирует его манеру, раскланиваясь, сжав зубы. Разбитый кувшин воды не боится. Тахир мечется, словно подстреленный зверь. Раны ноют, кровоточат, он расчёсывает их еще сильнее, раз за разом сталкиваясь с причиной своих ран и их лечением — Фарах. Он меняет тишину на крик, молчание на тактики нападения, а водолазки, которые, кажется, вот-вот его задушат, на распахнутые рубашки. Не застегивает верхние пугавицы, он — король положения, он раскладывает все карты на стол и тасует их, смешивая, но даже поступающий к сердцу воздух через оставленный ворот расстёгнутой рубашки не даёт вдохнуть. Тогда на зияющую черную дыру в груди падает детская ручка Керимшаха, бегущего его обнять. Тахир внимательно смотрел в глаза Керимшаха, посадив его перед собой на диван в приемной больницы, куда отвезли Фарах, потерявшую сознание в ресторане, и слушал его рассказ, двумя руками взяв его ладонь. Прохладные детские пальцы, которых он никогда не касался, обжигали кожу и согревали душу, которую, казалось, из него всю вытрясли за прошедший год. И в этот раз — словно его окатили ледяной водой — в голове наконец-то загорается лампочка, с помощью света которой он наконец найдет в темноте выход на волю. — ...И мама все время работает, — пожаловался мальчик, доверительно заглядывая Тахиру в глаза в поисках поддержки. Пазл собрался в голове мужчины, и он непроизвольно нахмурил брови. Он мысленно сделал шаг вперед и начал прощупывать почву. — Кем работает мама? Керимшах посмотрел на него, как на дурака, не понимающего очевидные вещи. Действительно, глупец, упустил самый банальный расклад. Эффект бритвы: среди нескольких гипотез, одинаково хорошо объясняющих наблюдаемые факты, следует выбирать ту, которая требует наименьшего количества допущений. — Доктором, она лечит детей. Но ее почти нет дома, как и тебя, — мальчик делает паузу, потупив глаза, — однажды ее не было даже месяц, — вдруг выдает он, — а когда она дома, то все равно постоянно работает, у себя в комнате, или следит за сестрой. Знаешь, я уже взрослый, — серьезно начал ребёнок, гордо подняв указательный палец вверх, — я могу поиграть с папой или с домработницами, а моя сестра еще совсем маленькая, поэтому мама никому из домашних не разрешает с ней играть! Тахир начинает думать, что он и сам-то ничего не понимает. В ушах звенело, он, потеряв нить рассказа Керимшаха, пораженно смотрел куда-то сквозь него. — У тебя есть маленькая сестра? — переспросил он. Улыбка спала с лица. По коже прошелся морозец. Они так долго ждали тот день, когда настанет весна, и теперь могла ли Фарах переступить через него, как через перевалочный пункт, и расцвести с другим? — Да, — Керимшах помедлил, а потом пододвинулся ближе и тихо сказал, — только это секрет. Мама сказала, чтобы я никому не говорил, это будет сюрприз! Тахир растерянно закивал головой, потрепав радостного мальчика по волосам. Генуль, осматривавшаяся по сторонам, поспешила забрать Керима, но мужчина поймал его за руку и задал оставшийся вопрос, наровя вытянуть правду о шрамах Фараха. И он ее услышал. Это добивало. Если Фарах была счастлива в том доме, это убивало его и связывало руки: он мог бы убить всех, кто только смел смотреть на нее, но, если она смотрела с любовью на Бехнама, он не сможет тронуть его и пальцем. Но если Фарах была не счастлива в том доме, это должно было убивать ее день за днем, месяцами, все это время, пока он, как дурак, вынашивал планы, как отомстить побольнее. Спины Генуль и его сына скрывались за поворотом больничного коридора, и он предположил, что она-то точно должна знать правду. Встретивший их в коридоре врач взглядом показал Генуль на дверь, и она посадила ребенка на стул возле кушетки его матери и вышла из палаты. — Как я понимаю, вы приходитесь сестрой пациентке, — девушка кивнула в знак подтверждения, — я считаю, что ей нужен постоянный присмотр близких, в анализах не обнаружено критических отклонений, но я могу сделать вывод, что госпожа Фарах принимает медицинские препараты в большой дозировке на постоянной основе, что крайне негативно сказывается ее еще не восстановившемся организме, — Генуль в непонимании поджала губы и прищурила глаза. Врач считал немой вопрос и, закивав в знак понимания, продолжил, — нервная система, как и общее физическое здоровье, находится в постоянном напряжении первые месяцы после родов, поэтому необходимо уменьшить воздействие отрицательных эмоций, нормализовать сон...— мужчина продолжал перечисление, но это уже пролетело мимо ушей девушки. Она отвернулась и посмотрела в сторону окон палаты, где тень усталости лежала на женском лице, улыбающемся сыну. Врач несколько раз позвал ее по имени, прежде чем Генуль вернула к нему свое внимание, растерянно хлопая ресницами. Тахир увидел их разговаривающие фигуры издалека и подошёл. — Вы хотите сказать, что Фарах недавно родила? Ребенка? — В медкарте стоит отметка, все медицинские данные младенца вписаны под именем Бахар Эршади. Я полагал, вы в курсе. Доктор будто бы словами дал ему с силой в солнечное сплетение. Сердце пропустило удар, и дыхание вернулось не вдохом, а коротким, сдавленным выдохом, будто из него выбили всю старую, отравленную пустоту, которую теперь наполнял смысл: каждая минута его бесцельного существования должна была быть с этого момента посвещена его ребенку и матери его ребенка. Бахар. Весна. В один день весна наступает, ведь ни одна зима не может быть бесконечна. Фарах вложила все: тоску, любовь, крик о помощи, признание, клятву. Она, каждый раз произнося имя, чувствовала на языке сладость прожитых вместе дней и горечь разлук. Тахир больше ничего не слышал. Все дороги вели его к этой точке, и права сомневаться у него больше не было. Что бы ни говорила Фарах, сказать она пыталась совсем другое, а он, глупец, искал подсказку не там, где еë оставили. Из пепла ненависти и холода дома Али Галипа он зубами вырвал священное право спасти разрушенную семью матери и ребёнка от смерти, а выходило, что вытащил он выигрышный лотерейный билет — обрел свою семью. В душе бушевала буря. Стыд, всепоглощающий, острый, он едва не застонал от мысли, что позволял себе думать о Фарах с горечью и обидой, пока она вела свою тихую, отчаянную борьбу и охраняла самое совершенное в мире — жизнь. Сердце переполнялось нежностью. Кровь бушевала. Он добрался до Акбара, убедил его увезти из дома мать Бехнама и дать ему возможность поговорить наедине с Фарах. Тот еще и повторил ему: — Не забудь, что ты обещал только поговорить. Тахир оскалился и усмехнулся. Не волнуйся, старый доносчик, когда будет шоу, ты не пропустишь его. Он пробрался в комнату женщины, но внутри было пусто. Тахир осмотрелся по сторонам, сделал шаг вперед и наткнулся взглядом на ребёнка в детской люльке. Сердце пропустило удар, он, стараясь не издавать ни звука, закрыл за собой дверь и тихо прошел по комнате. Шумела вода: Фарах была в ванной. Он несмело сел в кресло около двери смежной ванной и замер в ожидании, не решаясь подойти к люльке. Любопытство переполняло, но любое неосторожное движение выдаст его присутствие, а на шум непременно сбегутся служанки, няньки и все находящиеся в доме. Фарах, выйдя из ванной, погруженная в свои мысли, даже не замечает его, пока он не окликнет. Движения ее рук дерганные, она нервно мечется по комнате. Белый халат почти сливается с ее бледным лицом, контрастируя с темными синяками под глазами. Тахир тушуется под ее пустым взглядом. — Ты больше не можешь лгать, — он заглядывает ей в красные потухшие глаза. Он не видит в них злости, не видит счастья, она прячет глаза и закусывает нижнюю губу изнутри, — у тебя больше нет сил, ты даже вдохнуть не можешь. На двери замок. Ты заперта здесь без воздуха? Тахир ждет, пока она заговорит, но ответ уже написан лезвием на еë запястье и красными лопнувшими капиллярами в глазах. — Я устала. Хочу отдохнуть, ребенок всю ночь плакал. — А ты? — У меня все хорошо, я дома, хочу отдохнуть, уходи, прошу тебя, — Фарах судорожно выглядывала в окно, ища глазами кого-то, кто мог быть свидетелем этого визита. — Я, что, должен поверить тебе? — Лекесиз острожно встряхнул ее за плечи, боясь причинить боль своими прикосновениями, но пытаясь привести девушку в чувства. Его голос едва не срывался на крик. — За мной закрылись железные ворота и ты по своей воле сразу легла бы в постель этого монстра, разрушевшего твою жизнь? Фарах, ударенная его словами, как пощечиной, вскочила со своего места, грубо хватая тонкими пальцами мужчину за лацканы пиджака. — Я бы ради своего сына под пули легла, — отчеканила она с холодной решимостью. Ее голос был похож на закаленную сталь. Железо, которое били, ломали, пытались переплавить, но все было напрасно. Тахир закрыл лицо руками, потирая его. Фарах не была железом, не была сталью, она только лишь человек, женщина, которая, черт подери, расправив плечи, гордо стояла одна против всех этих испытаний. — Я закрою и тебя, и сына от пуль, от всего, — смягчившись прошептал он, взяв ее руку в свою. Шрам лежал на руке маленьким ярким бугорком. Тахир даже дышать на него боялся, чтобы не сделать больнее. — Очень болит? — Фарах отвела взгляд, не произнося ни слова. Болело все, и при этом боли она уже не чувствовала. Мужчина осекся. В глазах застыли слезы. — Тебе так больно, — констатировал он, больше для себя самого, чувствуя, как растет желание провалиться сквозь землю от стыда за свои домыслы, — ты страдаешь, а я что делаю? Только усуглубляю. Рою яму поглужбе. Он замолчал, не в силах что-то добавить. Фарах не вырывала руку из его ладоней. Сдалась ли она или наслаждалась прикосновением к его коже так же сильно, как и он? На кровати закряхтел ребенок, нарушая тишину. Фарах будто бы вышла из транса и устремила встревоженный взгляд туда. — Почему ты молчала все это время? Она шумно вздохнула, опустила голову, потом поспешила вытереть руками дорожки от слез на щеках. — Потому что слезы моего ребенка тяжелее, чем любые цепи и оковы.Тебя не было, я всегда одна, только я и тьма и мрак, вечная зима. И среди вечной зимы, я узнала о ней, — Фарах перевела глаза на ребенка, — мы мечтали о весне, ждали ее, но когда она пришла, "нас" уже не было, Тахир, — с надрывом прошептала она. Она, беззащитная, стояла напротив него, не в силах по шевелиться, не в состоянии ответить, будто бы оголенный нерв, оголенный провод, который убьет током любого, кто докоснется. В этот момент он вдруг понял, что ничего вокруг больше не имело значения, если он не мог закрыть ее от всех невзгод. Он же был ее муж, черт, он должен защитить еë и ее детей, чьи бы они ни были по крови, они были созданы от его любимой женщины, и это стоило всего мира. Слезы переполнили их глаза почти одновременно. Фарах закусила щеку изнутри, сглатывая подступащий к горлу ком. Земля уходила из-под ног у Тахира. Тормоза сорвало, и он, подавшись вперед, приник к женским губам, большим пальцем вытирая мокрые дорожки на ее щеках. Фарах не двигалась, не рискуя ни дать надежду возлюбленному, ни убить ее. Не отстранялась и не отвечала, подтвердить его правду — убить его физически, убедить в правдивости своей лжи — убить его морально. А он, нежно смакуя, наслаждался каждой секудной прикосновения к ее устам, каждым ее вдохом, пытался вдохнуть в неё собственную решимость, передать через прикосновение силу, чтобы больше никто не мог ее согнуть. Фарах помнила, как злилась на первую беременность, как нежданно она пришла, как поначалу хотелось от нее избавиться и как потом она злилась на саму себя, думая, что навлекла этим болезнь на сына. От этого становилось только больнее, сердце щемило от невинного взгляда крошечного ребёнка в колыбели. — Когда я узнала о ней, я так ждала ее, каждый божий день, и моя малышка так поторопилась, что пришла раньше срока. Будто бы знала, как я хочу скорее вновь взглянуть в твои бездонные глаза. — Каждый будет испытан тем, чего возжелал, — тихо прошептал Тахир, — но твое испытание на этом кончится, давай уйдем, я заберу вас. Фарах истерически усмехнулась. Ошибка выжившего. Таких заблуждений она больше не допускала: каждый раз, когда ей могло лишь только показаться, что шторм закончился, начиналось такое цунами, что сметало все на пути. После побега из Ирана, когда ее собственной жизни ничего не угрожало, она узнала об опасной болезни млажизни-первенца — угрозе его жизни. А когда жизнь Керимшаха была спасена его родным отцом, Фарах, запертая в четырех тошнотворно белых стенах, со смесью паники, ужаса, отчания и тоски, узнала о том, что носит в себе уже другую жизнь. Приводить еще одну невинную душу в тот момент, когда мир был жесток, как никогда ранее, казалось настоящим преступлением против человечества. Она ничего не поняла даже: жизнь взаперти отучила различать недели и месяцы, тошнило одинаково и от еды, и от лиц, которые она видела в этом доме. Дни отличались от ночей только тем, что на экране телевизора делал Керимшах в своей комнате: какую книгу читал, какие слова выучил, кто заходил к нему. — Приведи себя в порядок, — отчеканил в один момент Бехнам, — сын ждет тебя. Все потеряло значение в этот момент, Фарах, окрыленная, спешила к сыну, и внезапно "порядок" стал хаосом. Ребенок что-то увлеченно рассказывал ей, обнимая, но она видела перед глазами только странный туман, ничего не слыша, и, неудачно наступив на ступеньку, следуя за Керимшахом, бегущим в сад, медленно осела на пол, отключаясь. Бехнам только потешался, услышав вердикт врача. Наклонился к ней поближе и, обжигая кожу горячим дыханием, насмешливо шептал: "Это так он тебя не трогал?". То ли еще будет. Четыре месяца она не замечала или же осознанно игнорировала зародившуюся внутри себя жизнь. И, несмотря на это, он гордо заявил матери в один день: — У нас с Фарах будет дочь. В его глазах не было ни тени сомнения, ни капли стыда. Он стоял, как довольный мартовский кот, выловивший из пруда не одну, а сразу двух рыбок. Будто бы его существование в жизни этой девочки и его имя сможет вытеснить Лекесиза из их истории, из ее крови и генов. В этот момент Фарах, стоявшая с каменным лицом напротив этого человека, излучающего невероятную гордость, поняла, насколько он сильно еë любил и как граничала его любовь с ненавиностью, разрушающей ее жизнь. Зима заканчивалась. В еë холодной, снежной тюремной камере наступала весна, которую не могли подавить ни страх, ни проклятия старой ведьмы, пытавшейся ее изжить из особняка. И как бы ни пытался Бехнам присвоить себе факт существования плода, выдав желаемое за действительное, все тайное стало явным. Девочка появились на свет слишком рано даже для того, чтобы точно говорить, что она — дочь Тахира, не говоря и об иранском бизнесмене, появившемся не так и давно. Дни и ночи смешались воедино. Когда Бахар мирно лежала у нее на руках, хлопая большими темными глазами еë единственной любви, мир остановился. А потом в комнату заходил Бехнам, и все рушилось. Он положил перед ней белоснежный листок бумаги и элегантную автоматическую перьевую ручку. Буквы в протоколе о разводе плавали перед глазами, Фарах несколько секунд смотрела на бумагу, сморгнула подступающие слезы и ровно спросила, будто бы видела турецкую письменность впервые. — Что это? Бехнам незаинтересованно пожал уголками губ. Фарах уложила девочку в колыбель и села на край кровати, взяв в руки документ. — Гарант спокойствия и счастья нашей семьи. Она подняла голову на мужчину и, посмотрев исподлобья, усмехнулась. — Твоя мать спит и видит, как бы выжить отсюда меня и придушить мою дочь. Полиция ищет мой след, — она обвела пальцем комнату и продолжила, — это по-твоему счастье и спокойствие? Бехнам присел перед ней на корточки, оказываясь на одном уровне, и коснулся рукой ее щеки, и в этом жесте было столько же обожания, сколько и угрозы. Он был готов на все, чтобы разбить ее и склеить по своему эскизу, отличный стратег, понимающий, что заполучить еë, не признаы ребенка, ему не удастся. — Я дал вам будущее, которого у вас никогда не было бы с беглым преступником. Разве это — зло? Мне всё равно, чья кровь в её жилах, Фарах. В этом доме она — моя. И если ты когда-нибудь решишь сказать Лекесизу правду, ты разрушишь не мою жизнь, а её. Ты хочешь, чтобы она росла дочерью «человека без имени»? Мама ничего не сможет сделать, зная, что это моя дочь, не имеющая ничего общее с Лекесизом. Полиция ничего не сможет сделать, зная, что ты не имеешь никакого отношения к Лекесизу. Получается, что? — Бехнам взял ее ладонь и вложил в нее ручку, — Тахир Лекесиз – корень всех твоих проблем. И это твой единственный шанс спасти и себя, и его от жизни в несбыточных мечтах. Какое будущее мог дать он ребенку, отцу которого даже грехи бы свои не отдал? Он мог ей дать все кроме правды, а что могла значить любовь, в которой все было ложью. Фарах сжала зубы и резко выдернув руку из хватки мужчины, оставила грубый росчерк на бумаге, подписывая согласие на развод. Эта подпись и перевернула все в Тахире, став спусковым крючком, с которого началась организация побега из тюрьмы. Бехнам заявился поздно вечером после суда, скрестив руки на груди, приказал ее подготовить, приодеть ко встрече с незванным гостем. — Твой бывший муж решил нанести к нам визит. Постарайся как следует выпроводить его отсюда, — он уже открыл дверь и собрался выйти, но обернулся и ядовито продолжил, — можешь конечно, уйти с ним или отдать девочку Лекесизу, если тебе ее не жаль. Но тогда я гарантирую тебе, что она попадет в приют, как и ее папаша когда-то, а вы оба проведете за решеткой остаток своей жизни, а вот она уж точно будет короткой. Это порочный круг. Вновь ей предстояло разлучить своего ребенка с отцом, чтобы спасти дитя. Совсем разными были обстоятельства, но объединяло их одно — страх, что Бехнам навредит ребёнку. Первый раз за прошедший год им предстояло поговорить с глазу на глаз. Услышит ли он ее сердце, а не ломающийся голос и обидные слова? Зорко одно лишь сердце. Фарах столько ждала встречи с ним, но теперь совершенно не была готова, не хотела, оттягивала, словно петлю от шеи, но палач был сильнее, чем ее хрупкие пальцы под верёвкой. И вот теперь Тахир снова стоял перед ней. Слышал шепот еë сердца, видел крик в глазах и дрожь в руках. Целовал мокрые солёные пятна от слез на ее губах, гладил по влажным после душа волосам. Он сгреб еë в объятья, укрывая на груди. Осторожно, словно боясь, что она снова исчезнет вел к выходу, обещал, что все изменится, и Фарах, переполняемая отчаянием, резко и сильно вцепилась пальцами обеих рук в его запястье и потянула на себя, вглубь комнаты, с надрывом признавая: — Али Галипа я убила. Слëзы хлынули градом. Мир Тахира сотрясался, и он судорожно пытался удержать равновесие, ведомый грузом ответственности за семью. Она делилась с ним сокровенной правдой, которую прятала даже от самой себя, рассказывала обо всех отмычках, которые знала. Теплая широкая ладонь Лекесиза на ее спине стала щитом и опорой. Сжав ее ладонь в своей, он видел, как в ее глазах пустота наполнялась верой и решимостью, за которые он ее полюбил, не отдав на растерзание шайки Али Галипа. Он оставлял короткие поцелуи на ее холодных пальцах и шептал, что он все исправит. И Фарах не могла не верить.