Лазурный утёс

После нежеланного замужества она в один из дней, проходя мимо, сунула ему в руки бумажку — быстро и незаметно, чтобы слуги не увидели. «Меня похоронят на Лазурном утёсе. Я не умру, моя душа переродится в дерево. Только если ты будешь все так же верен мне, то сорвёшь фиолетовый цветок в один солнечный весенний день.» Он прочел эту записку в выдавшуюся свободную минуту — поздно ночью. Объяснений не требовалось — он всё понял. В душе всё сжалось от резкого осознания. Горло словно сдавила ледяная цепь, и подступивший ком наглухо перекрыл слова. Глаза наполнились слезами, но ведь мужчины не плачут. А он к тому же рыцарь. Но всё же по лицу скатились горячие, тяжёлые слёзы. Он смахнул их и поднёс записку к пламени свечи, наблюдая, как она чернеет, скручивается и обращается в пепел. Он просидел так всю ночь, утирая слёзы, что лились сами собой, не подчиняясь воле разума. Горечь, тоска и безысходность сплелись в один тяжкий клубок и заполнили его сердце целиком. Он думал, что если бы прочёл записку раньше, возможно, ещё что-то можно было бы успеть сделать. Но он слишком хорошо её знал — её гордый нрав, её упрямство, её непреклонные принципы. Всё было кончено. Единственное, что осталось с ним теперь, — это грызущее чувство вины за собственную оплошность. В комнате принцессы алая кровь медленно растекалась по деревянному полу, впитываясь в тёмные доски. На кровати лежало безжизненное тело. Меч, окрасившийся в темно-багровый оттенок, был воткнут в живот. Белая, словно снег, кожа кровоточила на месте раны, пачкаясь в тёмно-бордовую, липкую кровь. Та местами уже засыхала, и ткань одежды слипалась с кожей, но из-под тяжелого лезвия она всё ещё сочилась густым ручьём. Глаза были сомкнуты вечным сном. Лицо, прежде бледное, покрылось синевой, переходящей в мёртвенно-зелёный оттенок. Белая ночная сорочка темнела от пропитавшей её жидкости. Светлые простыни с розоватым оттенком заливались ручьями алой крови, истекавшей из распоротого живота. Она сочилась, заливая всё вокруг, и стекала на пол, впитываясь в прогнившие деревянные доски. Рыцарь тихо ронял слёзы — не столько от мысли, что больше никогда не увидит ту, что была ему дорога, сколько от осознания той боли, что довелось вынести его принцессе. К утру весть разнеслась по всему замку, а к полудню долетела уже до окраин столицы. Принцессу похоронили там, где она и просила, — на Лазурном утёсе. Это был резкий выступ скалы, внезапно обрывавшийся вниз. Летом и весной с него открывался вид на необъятное поле, сплошь усеянное колокольчиками и фиалками, — отсюда и пошло его название. В отличие от всего замка и столицы, где был объявлен официальный траур, настоящую скорбь переживал ничем не приметный, обычный подчинённый — рыцарь, нёсший её гроб. Он старался не плакать, ведь душа возлюбленной не умерла — она жива, она ещё вернётся. Но боль, словно острый клинок, снова и снова пронзала его сердце, ударяя бесчисленное множество раз в каждое мгновение. Непроизвольные слёзы лились по его лицу, обжигая. От косых взглядов спасал лишь шлем, скрывавший его лицо. Это место было тем, где они чаще всего виделись, где оставили лучшие дни своей жизни. Теперь ей предстояло лежать здесь, под тяжестью земли. Пять лет прошли словно в тумане. В замке забыли о смерти принцессы под натиском других забот — соседнее королевство угрожало войной. В годовщину смерти рыцарь пришёл на могилу, чтобы возложить цветы, и увидел, что прямо из неё проросло дерево. Пробиваясь сквозь каменные плиты, его твёрдый ствол расколол их, разбросав осколки. Но само деревце было ещё слабым — всего лишь ростком, требующим ухода, полива и заботы. Каждый день, выкраивая хотя бы полчаса свободного времени, он старался навестить его. Так прошло ещё два года. Траур в сердце рыцаря лишь тяжелел. Политическая обстановка в государстве накалялась, и война с соседним королевством стучалась в двери. Но он не мог уйти на войну. Не мог просто всё бросить, позабыть и принять бесславную смерть под сапогами врага. Война казалась ему теперь мелкой, ничтожной нелепицей. Лучше уж было бы умереть здесь, на могиле той, кому принадлежало его сердце. Пусть это бегство в глазах других, пусть это трусость. Для него же это был единственный смысл жизни. Спустя год он покинул дворец и стал простым земледельцем. Спустя два года он обосновался в маленьком домике у самого утёса. Целыми днями напролёт он проводил время рядом с деревом, сидя на траве и вспоминая прошлое, дни, прожитые здесь с ней. Сначала он часто говорил вслух, но со временем замолчал, лишь мысленно обращаясь к её образу. Только к ней. И та, казалось, отвечала. В лёгком шелесте листьев, в тихом потрескивании ветвей ему слышался её ответ. Так пролетело пять лет. Бывший рыцарь давно уже обрёл мир в таком образе жизни — ведь это и стало его смыслом. Ствол окреп и вытянулся ввысь. Ветви склонились к земле, тихо шелестя на ветру. Ива за пятнадцать лет полностью поглотила могилу, прорастая сквозь неё. Было удивительно, что в таком месте выросло именно это дерево — словно напоминая, что оно не простое. Наступила весна. Снег сошёл, постепенно зазеленела трава, следом ожили деревья. В этот год его ива распустилась позже обычного. В один из дней налетел сильный ураган, снося всё на своём пути. Он переживал, как бы ветви его ивы не обломались. Но это случилось — огромная ветвь отломилась и упала прямо со склона. Испытывая к себе ненависть за то, что не уберёг иву, он просидел рядом целые сутки, печально глядя на склон. Просто быть рядом было достаточно. Лишь раз сорвалось с его губ тихое: «Прости». И тут он увидел среди спутанной листвы и нагнувшихся ветвей цветок — сине-фиолетовый и едва заметный. Когда он заметил его, цветок слетел, гонимый ветром, и плавно опустился рядом. Он неверующе воззрился на то, как вокруг цветка начинает расходиться лёгкое фиолетовое сияние. Резкая боль пронзила его насквозь, войдя со спины и выйдя в животе. Миг, не больше. Стрела прошила тело бывшего рыцаря, и кровь тут же заалела на одежде. Но он лишь смотрел на цветок перед собой, пытаясь разглядеть в нём единственный желанный силуэт. Однако за первой стрелой последовала вторая, третья… Пробивая тело насквозь, они впивались в живот, задевая жизненные органы, в том числе и без того израненное сердце… Он свалился на землю и краем глаза уловил чужие знамёна. Значит, всё-таки напали и завоевали его страну. Его дом пылал, но он молил лишь об одном — чтобы не тронули иву. Кровь сочилась изо рта, стекая по шее на едва пробившуюся молодую траву. Перед его помутневшим взором возникла девушка, окружённая лёгким фиолетовым свечением. Лицо — всё такое же прекрасное, как и тогда. Он почувствовал мягкое прикосновение рук к своей голове, ощутил, как его укладывают на колени и гладят по волосам. «Прости», — прозвучал нежный женский голос прямо у виска. Его обмякшее тело притянули ближе, обняли и поцеловали — мягко и бережно, точно так же, как тринадцать лет назад. Безусловно, это была она. Та самая. То же лицо, те же голубые, с фиолетовым отливом, глаза, светлые волосы и эта неизменная, мягкая, понимающая улыбка на губах. Последнее, что почувствовал рыцарь, — прикосновение желанных рук и тепло её губ на своих. И слёзы, капающие на него, — плач ивы.