Оттенки Италии в жизни поэтов

Сейчас, сидя около камина и смотря в окно, из которого открывался не самый приятный вид: серый дворик, слякоть вперемешку с опавшими листьями, голые деревья и конечно же, недовольные люди, пытающиеся спрятаться от колючего ветра с помощью шарфов и шинелей, он понимал всю прелесть своего решения. Неделю назад они с Сашенькой вернулись из Италии, пробыв в отпуске два месяца. Хотя оба всей своей русской душой любили Санкт-Петербург и всегда старались нести эту любовь в массы, смена обстановки не показалась лишней, особенно когда разница в количестве солнечных дней и температуре на улице была очевидна. Часы, стоявшие на камине, показывали одиннадцать часов утра. Пушкин всё ещё спал, а вот его уже как полгода неизменный и горячо любимый любовник наслаждался тишиной ноябрьского утра. На самом деле, называть кого-то из них этим словом было не совсем корректно: оно будто не отображало весь спектр эмоций и привязанности, что чувствовали влюблённые. Поэтому Жуковскому на секунду стало стыдно, что такое унизительное для их союза слово могло прийти к нему в голову. Честно говоря, Василий терял голову от возможности подольше полежать рядом со своим Кукушонком. Он мог часами смотреть на безмятежное выражение лица, вспоминать моменты их совместной жизни и бесконечно восхищаться красотой человека, нет, архангела семикрылого перед собой. В его понимании, он отхватил себе не просто прекрасную пару, но и вправду прикоснулся к недоступному для обычного человека существу, с немыслимым талантом и чертовски сложным характером. В этом был весь Александр: то ли ангел, то ли дьявол даровал ему талант к писательству и своеобразный нрав, а может, это их общие проделки, так как особенностей у его Пророка было много. Нет, это было не помешательство. Он прекрасно осознавал все недостатки Пушкина, иногда ругался с ним, но в моменты особенной задумчивости и воспоминаний, насколько этот мир жесток, любовь затапливала его до самых краёв. Выливалась во что-то большее чем обожание, понятное и приемлемое для них, и обычную похоть или помешательство в глазах толпы. Но ведь самое главное, царский педагог и солнце русской поэзии знали, насколько они друг друга ценят и лелеют. А больше им и не нужно было. Что насчёт прозвищ, Кукушонок получился из Пророка, именно так обычный народ называл поэта за его неоднозначные высказывания. Его Сашенька мог сказать такую ахинею, что многие не понимали, как такое могло в голову прийти, а позже, на общее удивление, эта несуразность и происходила. К примеру, скажет Пушкин, смотря в окно: "А не начать ли этому пьянице, сидящему у подножия моста, петь по-французски? Было бы смешно, не правда ли, парни?" — засмеётся он от собственной идеи, а все этот смех подхватят. Не может знать бедняга французских песен. И под конец вечера, когда сам Пророк пьян в зюзю, а гости начинают расходиться, кто-то обращает внимание на происходящее снаружи. Тот самый попрошайка встаёт, держа в руках шляпу с милостыней, и в благодарность за пожертвование начинает запевать по-французски, на слух что-то о любви. Да так хорошо, без акцента и запинок, как будто бы всю жизнь только на нём и говорил. Все удивятся, да позабудут этот случай, вот только на памяти Жуковского его Сашенька очень часто попадал в цель своими изречениями. На Руси кукушка издревле считалась птицей, предсказывающей судьбы и имеющей связь с потусторонним миром. А Пушкин спросонья был довольно похож на маленького, растрёпанного кукушонка, плюющегося во всех желчными высказываниями. Поэтому Пророк потерпел метаморфозу и стал маленькой птичкой, у которой всё ещё оставались острые клюв и когти, которыми можно было выцарапать глаза, ну или нанести другие увечья, если быть более изобретательным. Наверно, будь на месте Жуковского кто-то другой, он обязательно бы перекрестился. Начинать свой день с ругани с самим Александром Сергеевичем никто не горел желанием. Но, к счастью Василия, он давно привык к колким замечаниям и уже совсем не обращал на них внимания, особенно утром. Ну и, конечно же, Сашенька... Так он называл свою любовь ещё в те далёкие времена их взаимоотношений как учителя и ученика. Позже, после осознания чувств, это прозвище не ушло, но приобрело другой оттенок и значение. Жуковский уже ничего не скрывал и не прятал свои мысли и желания, мог смотреть влюблённым и порой тёмным от похоти взглядом напрямую. Вдруг скрипнула дверь, на пороге показался заспанный Пушкин. — Ваше благородие, не соизволите ли вы объясниться, почему я не нашёл вас в постели, в столь ранний час субботы? — спросил Александр в шутливо-официальной манере, присущей эпохе их отцов и дедов. — Душа моя, это наш единственный выходной на следующие две недели, не гоже весь день тратить на сон, — сказал Жуковский, подходя ближе и обнимая любимого за плечи. Пушкин сразу растерял желание шутить и кокетничать и просто поднял голову, чтобы посмотреть в глаза собеседнику. Загар ещё не сошёл с кожи и великолепно подчёркивал карие глаза его личного ангела-хранителя. Александр хотел бы не видеть ничего кроме этих очей, ведь они были подобны мороку, противиться которому было бесполезно. Многие творцы восхваляли зелёные и голубые глаза в своих работах, забывая про столь пленяющий цвет, но не он. Тёмно-карие, почти чёрные, как ночное небо в непогоду, как самый дорогой и мягкий бархат на королевских одеждах, как авантюрин, найденный странником на последнем издыхании, оказавшийся самым большим счастьем и спасением для него в этом алчном и суровом мире, как коньяк, пьющийся как вода, но при этом отдающий в голову с исполинской силой. Пушкин всей своей душой обожал и любил этого человека, он был готов подарить весь мир и не просить ничего взамен, но получилось, что в их отношениях Жуковский был главным защитником и спасателем их душ от ссылок, дуэлей и казней. Поэтому прозвище ангел-хранитель полностью себя оправдывало. — Ладно, будь по-твоему, — прошептал Александр. Жуковский улыбнулся и потянул его к креслу. Пушкин уселся на его колени и положил голову на плечо. Кареглазый же обнял Кукушонка за талию. — Предлагаю посидеть так ещё пару минут, а после спуститься в столовую и попросить кухарку приготовить завтрак, — сказал Василий, проводя рукой выше по спине поэта. — Звучит как неплохой план. Ты уже разбирал почту? — зевая, спросил Александр. — Из интересного только приглашение на бал от Олениных. Оленины... В голове сразу всплыли разные воспоминания, и конечно же некоторые из них он хотел бы стереть из памяти или не проживать вовсе. В обычный день Пушкин непременно бы высказался об отце своей знакомой, но в этот раз решил не портить столь чистый и спокойный выходной неприятными мыслями. Он всегда вёл себя как сумасшедший в глазах общества, совершал безумные поступки, был всеобщей искажённой моралью... Однако сейчас Пророк не хотел тратить на это силы. Пусть люди в этот момент живут, так как привыкли и мирятся с собственной совестью и твердолобостью. — Хорошо...это хорошо, что только от Олениных. Мы сможем побыть в этом царстве Эйрены подольше, прежде чем выйдем в этот шумный город, — хмыкнул поэт. Они любили Санкт-Петербург и всегда восхищались им, но у каждого существа в этом мире есть свои недостатки, а может, даже и целый шкаф со скелетами. Этот город давно стал для них лучшим другом с собственным разумом и душой, а не просто изваянием из гранита и мрамора. Поэтому они по особенному ценили его тишину парков и дворов колодцев, и вечный шум и гам балов и ярмарок. А за окном всё ещё кипела жизнь: люди с разными проблемами и судьбами спешили по своим делам. Возможно, в чьём-то понимании они просто бездельничали, однако, хорошо провести выходной – это тоже дело.