Боюсь сказать

Они редко виделись на учебе. Редко, но метко. Обычно это были случайные мимолетные встречи по укромным уголкам без лишних глаз, ушей и отвлекающих факторов. Только они вдвоем и тесная кабинка мужского туалета, темный угол под дальней лестницей, пустующая лаборантская после урока химии. Зато взаимодействие вне школьных стен было тесным, интимным и очень смущающим. Для Джаста точно. Их квартиры находились аккурат напротив друг друга — соседние двери, один подъезд, один этаж, общий пролет со сквозящей форточкой и умирающим фикусом-пепельницей. И Алфедов находил это хорошим поводом жить не у себя, а перебраться к своему новоиспеченному парню. Закрытому, самовлюбленному, грубому хикке, задротящему в игры про программирование, само програмированние и дрочащему на джаву и си-плюс-плюс, если не на что-то типа питона. Алфедов не разбирался. Он жил свою гуманитарно направленную жизнь, вдыхая свежий воздух и трогая траву, периодически рассуждая на темы насущные и задавая всем вокруг филосовские вопросы о смысле жизни, бренности бытия и о том, что же все таки лучше к рыбе — гречка или кус кус. Они были близки. Вещи Джаста лежали на отдельной полке дома у Алфедова, а у самого Алфедова в чужой квартире была собственная полка в холодильнике. Общие переживания о будущем, о семье, о своем месте в обществе действительно сплотили их. Но это не точно. Просто тянуло их изначально друг к другу. Вот так, как по щелчку пальца, прицепились один за другого взглядами, пока общие знакомые лезли друг на друга с кулаками, и задохнулись. Задохнулись от понимания, что уже никуда не денутся. Заобщались, быстро признались, помялись, а потом произошел взрыв. Сверхновая, зарождение жизни, ошибка в длинном коде, пока интерфейс программы указывает на поломку тонкой красной линией. Первый поцелуй был спонтанным. Второй пошел за первым, а затем третий, четвертый и так до двеннадцати — Джаст считал. Считал и таял, терялся под чужим рьяным напором, холодными бледными руками, длинными волосами, лезущими в глаза и тем самым взглядом. Алфедов смотрел так, как никогда никто на Джаста не смотрел. Зато теперь смотрит часто, даже слишком. Когда они целуются, обнимаются, лежат рядом и смотрят смешные видео, хотя на самом деле это все — лишь фон для тех самых взглядов. Ведь Джаст сильно и не отличался. Тоже смотрит по-особенному, стараясь всю нежность вложить, всю симпатию, рвение, трепет и тепло, надеясь, что Алфедов понимает, что именно он вкладывает в эти взгляды. Потому что сам Джаст понять не может. Он просто не разбирает все эти малейшие движения зрачков, поддергивания пальцеы и дрожь в чужих коленях. Он увлечен самим Алфедовым — его отзывчивой, слегка экстравертной и заносчивой, мягкой на ощупь и такой завораживающей натуре. Увлечен быстрой речью о чьих-то там правах, резкими матами, вьющимися на затылке кудрями, перетекающими в чужой голове мыслями. Джаст был увлечен Алфедовым. Целиком и полностью. Алфедов был увлечен Джастом. Его манила чужая комната — неидеальная, с постерами, кучей книг вразнобой, пылью на шкафу и полным беспорядком в, кучей хлама под кроватью и неизменно чистым столом. Манили чужие руки, смуглая кожа, шея, обоженные предплечья и слегка оттопыренные уши. Восхищали чужие ум, старательность, избирательная грубость и искреннее стремление быть нежным с ним — Алфедовым. Пусть он сам этого и не заслуживал. За свое лицемерие, поддатливливость, эмпатичноть и истеричность. Не заслуживал ничего из того, что Джаст так старательно вкладывал свои взгляды, их поцелуи и быстрые ужимки по укромным местечкам. Просто не заслуживал. Ведь Джаст заслуживал весь этот мир в самом утопичном представлении из всех возможных. Ту выглаженную, вылизанную, выдроченную, выдресерованную картинку из романтических фильмов без смертей, печали, апокалипсиса и неизбежного тлена. Эту картинку хотелось воссоздать для Джаста, приподнести на идеальном блюдце с ровной голубой каемкой и накормить ею с золотой именной ложечки. Ведь Джаст заслуживал этого в миллиарды, уденцилионы, гуголы раз больше, чем сам Алфедов, что воображал о собственной смерти в одиночестве своей комнаты. Комнаты пустой, без всех тех заметок, записок, постеров, книг на полках и беспорядка в шкафу. Комнаты — личной камеры смертника, содержащего одного единственного заключенного своим безнадежным существованием осуждённого. И палачем его был бы Джаст — любимый, яркий, не затыкающийся на едине с ним, такой ласковый и нежный в своих прикосновениях к волосам, лицу. Самый-самый в этот промерзлый год. Когда Джаст впервые за все время их отношений заходит к Алфедову в комнату — удивляется выверенному порядку под кантик, филосовской литературе по алфавиту, отсутвию пыли, мусорного ведра и любой зелени, которую Алфедов так любил в чужой квартире. Он удивился всему, что так и кричало о перфекционизме, удивился стопке наличных в белом конверте в ящике стола и ручкам, разложенным по цветам там же. Удивился отстутвию цвета — все белое и черное, а что не подходило — было спрятано в белые и черные коробки. Именно там он нашел те самые милые открытки, заготовленные специально для него, розовый картон, яркую красную помаду и набор ярких блесток. Проявления всей той необъятной любви, что показывал его парень были спрятаны подальше от чужих глаз, от постороннего вмешательства, от громкого шума, от любопытных сплетен. И это душу грело. Грело несущуствующюю Джастову душу, которой он лишился за свои навыки, за свою грубость и бесстрастную прямолинейность. Лишился и даже не был поначалу расстроен своим наступившим одиночеством. А оно пожирало разум, заставляя двигаться дальше — доказывать, что он чего-то достоин, кроме комиксов, просмотра и перепросмотра южного парка, коллекционирования умений программировать уже на любом из доступных ему языков. Он был бы достоин Алфедова, если был бы хоть чуточку лучше. Общался бы не с тремя людьми, не посылал бы прохожих, улыбался бы детям на улице и не боялся сказать то, что чувствует. Но всё это не имело значения, когда на ночной прогулке в разгар комендантского часа Алфедов так нежно касался его. Трогал, гладил, обжигал собой, целуя как в последний раз. В свете фонаря он казался волшебным, неестественным, струящейся магией, утекающим моментом. И Джаст боялся этого как поломки одного из своих экранов — прижимал парня к себе ближе, впиваясь в чужую поясницу сквозь утепленное пальто, прикусывал в передышке чужую нижнюю губу и опускал голову на чужое плечо. —Я люблю тебя.