Не вернуть

Салли влюбился. Понял он это тогда, когда увидел, как Джонсон флиртует со смазливой блондинистой девочкой, или, как её прозвал Сал, — метёлкой, которая смотрела на парня влюблённым взглядом и готова была прямо при всех раздвинуть ноги и умолять выебать её так, чтобы ходить не могла неделю. Та улыбалась так, что скулы сводило у смотрящих (ну, или только у Сала). Вела себя мило и притворялась слабой только рядом с Ларри, а рядом с другими тут же обратно становилась мегерой, которая может отмутузить любого желающего, а не то что железную банку с колой открыть, о чём она постоянно просила патлатого. Девушка часто облизывала губы, играла с одеждой, волосами и украшениями, чтобы на неё обратили внимание. Она могла придумывать различные истории, переиначивать те, что уже произошли, в свою пользу, всегда оставаясь жертвой, той самой бедной и несчастной, которую хотелось защитить. Она часто говорила чересчур громко, а когда подруги, коих уже, кстати, не осталось, доверяли ей секреты, она повторяла их нарочито громко, так, что казалось, слышали в соседнем кабинете, или говорила, что у неё всё в миллион раз хуже. На уроках она всегда специально напоминала учителям о том, что они забыли задать домашнее задание, а если учителя просили предупредить, когда до конца урока останется 15 минут, чтобы провести тест, то она всегда это делала. При этом за весь учебный год Джесси ни разу не сделала домашку: учителя верили ей на слово, на все её отмазки. Да, конечно, портфель был открыт, поэтому тетрадь вылетела и потерялась, а потом таинственным образом появлялась на парте для выполнения классной работы. Да, конечно, одну тетрадь потрепал пёс, а вторую изрисовал младший брат, которых, к слову, у неё никогда и не было. Да, конечно, тетрадь постирали вместе с портфелем, ведь та завалилась в задний карман. Всем её отмазкам верили даже самые строгие учителя, ведь как человек, который напоминает про домашку, может её не сделать? Люди в школе разделились на три лагеря: одни её ненавидели, другие просто слегка недолюбливали, а третьи, которые просто не были с ней достаточно знакомы, относились нейтрально. И только один человек её жалел — Джонсон. Он был достаточно доверчивым человеком, поэтому все её истории принимал за чистую монету. К слову, это обычно было что‑то вроде: «Меня бьют дома, мой отец меня насилует, а мать только поощряет это; меня кормят собачьей едой, а в туалет заставляют ходить в лоток». Учителя множество раз направляли проверку по её адресу, но каждый раз оказывалось, что дома всё замечательно. Девушка, в свою очередь, уверяла, что это лишь игра на публику, но сама же путалась в показаниях. Она просто была патологической лгуньей с плохой памятью и, как следствие, совсем не помнила, что и кому наплела. На этом она обычно и попадалась. Казалось, что это видят все, кроме одного человека — Ларри. Тот, стараясь сблизиться с ней, почти перестал общаться со всеми своими друзьями, лишь бы побольше общаться с Джесси, ведь: «Как вы не понимаете, ей же так плохо, ей надо уделять побольше внимания». Фишер подозревал, что у его друга синдром спасателя или что‑то подобное: такое желание помочь человеку, показать ему, что жизнь может быть не только сплошной чёрной полосой, а иметь проблески грязновато‑белого, вытащить из «ужасных» жизненных условий не казалось нормой. Старший стал брать на себя ответственность за то, что Джесси не сделала домашку, говорил, что они проболтали весь вечер по телефону, хотя все это время тот был в одной комнате с голубоволосым, лежал буквально на соседней кровати и залипал в тиктоке.  Сал смотрел на них, и кипел доселе неизвестным ему чувством. Сначала он был уверен — он злится за тупость Джонсона, что не может разуть глаза на действия блондинки, позволяет так бездумно пользоваться собой, тратить время впустую. Он чувствовал обиду на то, что Ларри почти перестал разговаривать с ним, не было больше их посиделок, когда они рассказывали друг другу все, что только можно и нельзя, на семейных ужинах они оба молчали, чем очень огорчали Лизу и Генри, а в комнате просто лежали на своих кроватях, разговаривая только, когда находили смешные видео, а потом и вовсе перестали. Сал начал завидовать метелке, ведь она получала так много внимания от старшего просто так, ничего не делая для этого, а голубоволосый всегда старался придумать что-то новое, но каждый раз пролетал. Собеседнику просто не было интересно. И только потом его озарило, что он ревнует. Сильно ревнует. Нет, сначала был длительный период отрицания того, что Ларри может вызывать у него теплые чувства и занимать все мысли в голове, но, проанализировав все, он сделал вывод, что, да, он влюбился в своего же лучшего друга. Аплодисменты неудачнику. Причем лучшего друга, который его же и не замечает в последнее время.  Вот и сейчас, оба лежат в комнате с выключенным светом и молчат. Сал скосил взгляд на собеседника. Тот опять переписывался с той метелкой. Это было видно по его улыбке, засевшей на лице. Хотелось хорошенько вмазать по этой довольной морде, а потом извиняться, зацеловывая покрасневшие следы. Впрочем, Сал уже смирился, что стал лишним в этом доме. Ничего не оставалось, кроме как прикрыть глаза от скуки и попытаться уснуть.  Раздался противный звонок в дверь, а затем кровать напротив громко скрипнула и послышались шаги в сторону двери. Попытка поспать не удалась. Сал приоткрыл здоровый глаз и уставился в проем, где уже через секунд тридцать нарисовалась та самая метелка. Она очень часто сюда приходила, разваливалась на кровати Ларри и просила голубоволосого уйти из комнаты. Видите ли он им будет мешать. Фишер в такие моменты лишь угрюмо кивал, чего не было видно под протезом, и выходил из комнаты. Как к слову и сейчас. Кстати о протезе. Теперь он все время носил его дома, ведь блондинка могла придти в любое время без предупреждения, ей достаточно лишь было сделать заплаканное личико и Джонсон уже раскрывал для нее свои объятия. Салу в такие моменты было интересно, если бы он появился перед патлатым в таком виде, то его бы тоже так успокаивали? Еще пару месяцев назад он бы уверенно сказал «да», но сейчас он уже ни в чем не может быть уверен.   Парень направился в ванную комнату, где негромко щелкнул замком. Поскорее бы наступила ночь, чтобы эта метелка наконец-то свалила и он мог вернуться в свою комнату. Он подошел к небольшому зеркалу, что уже слегка треснуло в углу, из-за чего родители уехали в магазин выбирать новое, и уставился на свое отражение. В протезе все было очень даже ничего, но, щелкнув ремешками и поймав маску второй рукой, он узрел то, что осталось от его лица. Все в шрамах. Выпуклые, плотные, кое-где побелевшие, а где-то красноватые, возвышаются над кожей. Немного не хватает губы, из-за чего можно разглядеть край зубов, а также нет куска нижней челюсти, из-за чего контур лица выглядит совсем не ровным. Негромко выдохнув, Сал стянул с себя кофту, которую он носил даже в жару. Все руки были покрыты следами порезов, кое-где уже образовались рубцы, а где-то еще была видна свежая, проступившая от резких движений, кровь. На теле присутствовали многочисленные синяки, ведь защищать от нападок его теперь было некому, а дать отпор самому не получалось. Взгляд упал на ожоги, полученные, совсем-совсем недавно, часть из них оставлена сигаретами обидчиков, а другая — им самим: Порой даже не раковой палочкой, а обычной зажигалкой. Салу нравилось таким образом заглушать боль.  Сейчас очень сильно хотелось есть, но он не хотел греметь посудой на кухне и мешать Ларри. Точнее давать еще один повод метелке. Каждый раз та вздрагивала от громких звуков и делала вид, что вот-вот заплачет. Джонсон в ответ на это выходил из комнаты и шипел на младшего, чтобы тот был потише. Ну а вечером, когда приедут родители, отец как обычно съест все, что осталось на кухне, а Ларри ему поможет, Лиза же сейчас сидела на какой-то диете, поэтому ужин она готовила себе отдельно и ровно одну порцию. И так по кругу. Завтрак Сал обычно не успевает запихать, так как они вечно опаздывают, ибо оба любят подрыхнуть, обед в школе он предпочитает не трогать после того самого инцидента, за ужином он получает очень маленькую порцию, а когда он ее доедает Ларри и отец успевают прикончить по две-три тарелки. Так парень и держится на ужине и перекусе в виде шоколадки или детского питания. Он уже похудел за это время очень сильно, но этого никто не замечал. Все были заняты.  Сал вечно думал о других, но другим до него не было дела.  Он вышел из ванной только тогда, когда хлопнула входная дверь, предварительно надев протез и кофту. Слава богу, что это ушла Джесси, а не пришли родители, иначе она бы тут осталась до поздней ночи, а потом Ларри бы пошел ее провожать. Не проронив не слова, парень ушел обратно в комнату, где лег лицом к стене. Почему ему так не везет? 

***

Комната была залита неярким холодным светом от экрана телевизора, по которому шла какая-то передача, звук был достаточно тихим, чтобы не мешать другим жильцам, но при этом достаточно громким, чтобы не чувствовать себя одиноко. Окна были прикрыты плотной тканью черных штор, что не пропускали свет луны.  Худощавое тело сидело на диване, опираясь на его спинку. Парень грыз свои пальцы, оставляя новые и новые ранки, откусывал небольшие кусочки кожи, что была тверже, чем в других местах, ведь уже неоднократно подвергалась этому, он съедал свои ногти в мясо, не оставляя практически ничего, его останавливал только привкус крови во рту, тогда он переходил к следующему пальцу. Он не понимал, зачем он это делает. Как только здоровые пальцы закончились, парень принялся за голову — он проводил пальцами по коже, находил ранки и отдирал с них корочку, а затем, достав это из длинных волос, отправлял в рот.  Он не понимал, почему ему нравится это. Если он обгорал на солнце, то он обязательно отковыряет кожу, которая предательски начнет слазить и съест ее. Ногти он ни разу не стриг, он их всегда только обгрызал, даже на ногах, и ел, а кожей с пальцев и корочками с головы — закусывал. Он расколупывал шрамы на руках и ногах и съедал корочку, лопал пузыри ожогов и мозолей и обдирал побелевшую кожу, и тоже отправлял в рот. Также он поступал и после порезов, царапин кота, любой раны, полученной на физре. Единственное, что он не трогал — было лицо. Точнее то, что он него осталось. И то, если у него вдруг появлялись прыщи или черные точки — он это выдавливал и тоже ел, а потом порой отдирал корочки, увеличивая время заживления, тоже отправляя их в рот.  Он ничего не мог с этим поделать. Сал хотел бы от этого избавиться, но каждый раз ловил себя на этих занятиях. Парень не мог просто лежать и смотреть что-то, его пальцы обязательно должны были быть заняты, иначе они оказывались либо у него во рту, либо у каких-то ранок на его коже.  Вот и сейчас, голубоволосый резко осознал, что у него уже все пальцы в крови, а кожа голова болит при малейшем прикосновении к тем местам, где до этого были содраны корочки. Вздохнув, парень лег на кровать и отключил телевизор, нажав на пульт. Экран потух, комната погрузилась во тьму и звенящую тишину. Фишера передернуло. Он видел косые взгляды, когда пальцы оказывались у него во рту, но ему ничего не говорили. Просто смотрели, наверняка осуждая в своей голове. Спустя пару минут парень, казалось, успокоился, но вдруг почувствовал как будто по нему кто-то ползет, но, проведя рукой по плечу, понял, что никого там и не было. Его начинало пугать его состояние. Казалось еще немного и ему опять придется ложиться в психушку. К тем врачам, что выписывали ему странные таблетки, запихивали их насильно и привязывали к кровати. Встряхнув головой, чтобы избавиться от этих невеселых мыслей, Сал встал с кровати и направился в комнату, где уже дрых брюнет. Улегшись на свою скрипнувшую кровать, парень попытался уснуть, но попытка ожидаемо провалилась. Курить он сейчас не мог — кончились все сигареты, алкоголя тоже нигде припрятано не было, телефон превратился в кирпич, разрядившись еще два часа назад, а зарядка никак не хотела находиться. 

***

С трудом приоткрыв глаза под завывания будильника, парень уставился на время. Чуть-чуть проспали, бывает, видимо опять кучу раз откладывал будильник и даже не слышал. Кажется, надо начать воровать снотворное у отца, ведь спать по часу в день - как то не очень. Громко выдохнув, парень поднялся с кровати, растолкал соседа и направился на кухню, где отлил воду из чайника, а потом пошел чистить зубы и умываться. Тихо щелкнув ремешками, парень снял протез. Затем включил воду, выдавил зубную пасту на щетку и достаточно быстро почистил зубы, после прополоскав их ополаскивателем. После он умылся, нанес на рубцы мазь с силиконом, затем достал глазной протез, поместил его в стакан с раствором для линз и промыл глазную полость кипячёной водой. Когда оба протеза уже были у него на лице, а волосы расчесаны, Сал удалился из комнаты и направился переодеваться. 

***

В школе все прошло скучнее некуда — опять бесконечные контрольные и самостоятельные, ничего нового. Голова уже кипела, руки болели от количества текста, а тело — от сегодняшней драки. Вернее избиения, ведь Сал даже не отбивался. Даже не пытался. Это быстро наскучило компании обидчиков и они оставили его одного в туалете на холодном полу. Кое-как поднявшись, парень прополоскал рот от крови, что попала туда из носоглотки, и удалился из уборной. Он прекрасно понимал, что никому об этом не расскажет. Он никому не доверяет так сильно, как Ларри, но тому, кажется, все равно.  Последним уроком была литература — любимый предмет Сала. Ему нравилось писать сочинения, учить стихотворения и обсуждать произведения, пусть и прочитанные в кратком содержании, но тронувшие душу. И вот сегодня они писали эссе, которое голубоволосый осилил за 15 минут и мог спокойно идти домой. Джонсона он даже не стал дожидаться — он все равно пойдет провожать Джесси. 

***

Дернуть дверь подъезда, подняться на четвертый этаж на лифте, два поворота ключа в замке, и вот он дома. Сегодня наконец-то была пятница, а значит завтра в школу не надо, а это уже маленькая, но радость. Наконец-то можно будет нормально выспаться, а не надеяться на работоспособность со сном пять часов за пять дней. Плюхнувшись на кровать, парень подмял подушку под щеку протеза и выпрямился, ощущая, как хрустит не одна косточка и звон в ушах. Если честно, то очень хотелось спать и есть одновременно, а еще — поговорить хоть с кем-нибудь, кроме ответа на вопросы на уроках. Хотелось рассказать кому-то о том, что накопилось. О боли, о любви, о своих желаниях. Хотелось услышать слова поддержки, почувствовать объятия и вновь ощутить себя нужным кому-то. Фишер посмотрел на время. Сегодня ему еще надо сходить в душ и помыть голову, но было так лень. В принципе, в выходные можно пожить и грязнулей, а в воскресение уже сходить в душ. Прикинув во сколько примерно освободятся остальные обитатели квартиры, парень потянулся к своему тайничку с лезвиями, которые он тырил их у Ларри, ведь тот только так точил карандаши. В металле сверкнуло вечернее солнце, больно раня здоровый глаз. Буркнув что-то неразборчивое, Сал протер глаз рукавом кофты. Плавным движением руки закатывает рукава, подносит лезвие, даже не обрабатывая его, проводит по коже, совсем рядом с другим порезом — места уже совсем мало. Кровь выделилась мелкими каплями. Он ждет. Ждет, пока не появятся капли побольше. Второй порез. Третий. Четвертый. Затем он перестает считать и наносит порезы один за другим. Наконец, в голове что-то щелкает и он оглядывает руки, убирая лезвие в сторону. Хлопок входной двери. Парень успевает только бросить железку под кровать, и одернуть рукава. Шипя от боли соприкосновения порезов с тканью, он переворачивается на другой бок, спиной к открывающейся двери в комнату. Джонсон, ничего не говоря, опустился на свою кровать и вскоре захрапел. Везет же некоторым. Фишер всегда поражался способности быстро засыпать. На душе было погано, будто кто-то из него все соки высосал и прошелся сверху неделю не мытой половой тряпкой. Очень сильно хотелось разреветься от безысходности, в потом убежать к патлатому, ища утешения у него на груди. Также хотелось собрать все свои вещи, деньги, изменить имя и уехать в другой город, а еще лучше штат. Чтобы начать всю свою жизнь с чистого лица, чтобы забыть Ларри и больше никогда не ощущать эту боль. Но он уже не сможет без него. Да, пускай в комнате царит тишина, да, пускай тот уже его не защищает, да, пускай он уже абсолютно его не замечает и может даже повысить на него голос. Но с ним связаны миллионы воспоминаний, которые перекрывают все эти раны безразличия — первая встреча, первый пропущенный урок, первая сигарета, первая капля алкоголя, все эти бесконечные разговоры и поддержка. Все эти воспоминания стоят того, чтобы помнить такого человека, как Ларри Джонсон.  Но есть ли хотя бы у кого-то столько же приятных воспоминаний о нем? Сал долго думал над этим вопросом, перебирая в голове все события после переезда в город и осознал, что такое количество может быть Ларри. Но тому в последнее время совсем нет до него дела. Эти два года, возможно, их последнее время вместе, а потом последует работа или поступление в колледж. Сал даже не уверен, сможет ли он нормально жить дальше без Джонсона или загнется еще во время первого дня на работе или на учебе, если не будет видеть эту патлатую макушку где-то рядом. Да, пусть и безмолвную, без инициативную, но вселяющую надежду, на то, что что-нибудь изменится в их жизни и вновь появится та теплота в их отношениях. А не эта леденящая тишина, которая очень громко бьет по ушам и наносит рваные раны прямо на сердце, минуя кожу и ребра, призванные защищать этот внутренний орган.

***

Колючий ветер трепал последние порыжевшие листья, сорванные с ветвей деревьев, унося их в печальном осеннем танце. Голые деревья казались унылыми, а их тонкие, острые ветви, словно иглы, целились в небо. Ветер яростно раскачивал их, и тонкие ветки царапали стекла окон нижних этажей, издавая скрипучие звуки. Небо, некогда лазурное, теперь затянулось тяжелыми, свинцовыми тучами, грозя разразиться холодным, моросящим дождем, способным промочить насквозь. Вместе с порывами ветра в воздухе витал терпкий аромат прелой листвы и влажной земли. Осень окончательно вступила в свои права, утратив былое очарование ярких красок, превратившись в тоскливое и унылое время года. В такие дни не хотелось радоваться, лишь предаваться грустным размышлениям. Солнце все реже пробивалось сквозь тяжелые серые тучи, делая дни короче и тоскливее. Сейчас его не было вовсе. Под ногами хрустели опавшие листья, словно напоминая о быстротечности времени, а местами чавкала вода, собираясь в небольшие лужи, в которых отражалось хмурое небо. Фонари, заливающие улицы мягким светом, дарили ощущение безопасности в этой осенней мгле. Ровно до окончания освещенного промежутка. Затем же становилось не видно ничего, поэтому хотелось бежать от страха до следующей спасительной точки.  По тротуару медленно шел парень, кутаясь в капюшон толстовки, жалея, что не надел сегодня ничего потеплее. Протез безбожно замерз, еще сильнее замораживая лицо, что скрывалось за ним.  Сегодня он сделает это. Он поговорит с Ларри, как только тот переступит порог их комнаты. Ему это жизненно необходимо. Он ощущает, что все его органы буквально горят без него, без Джонсона. Он готов выслушать все оскорбления в свой адрес, все упреки, готов услышать все, что угодно, лишь бы больше не слышать беспочвенную звенящую тишину, заполнившую их комнату. 

***

— Ларри, мы можем поговорить? — тихий шепот разрезал тишину, напомнившую комнату после скрипа двери. Ответом на просьбу послужила тишина, что, кажется, еще больнее ударила по сердцу. Ведь раньше попыток поговорить не предпринималось и тишина, оказывается, не была такой болезненной.  — Ларри, мы можем поговорить, пожалуйста? — повторил голубоволосый громче, чем в прошлый раз.  — Нет, — как обухом по голове ударил старший.  — Но почему? — парень даже подскочил на кровати, не ожидая такого ответа от собеседника.  — Ты еще спрашиваешь почему? Ты сегодня избил Джесси, она мне показывала синяки и уверяла, что это сделал ты, — Ларри сделал пару шагов и надавил на сжавшиеся плечи младшего, — Я вообще разговаривать с тобой не хочу, да что там разговаривать, я жить с тобой в одной комнате не буду! — и в подтверждение своих действий, он начал собирать вещи в коробку, которую вытащил из-под кровати.  — Но Ларри, я такого не делал, клянусь! — Сал упал на колени перед парнем, пытаясь схватить того за ткань штанов, — поверь, я бы никогда не смог поднять на кого либо руку! — удар по протезу ощущался сейчас самым болезненным в его жизни.  — Я тебе не верю — добил его старший окончательно, — ты мне больше ни брат, ни друг, — сильный удар по лбу оттолкнул его назад, Сал распластался по полу и даже не пытался встать. Он даже не ощущал боли от падания, ее затмила внутренняя боль — боль он недоверия Ларри.

***

«Я тебе не верю» — эти слова Ларри, словно проклятье, отпечатались в голове Сала, разгоняясь эхом ненависти и отчаяния. Он лежал на полу, чувствуя, как жизнь медленно покидает его. Вся та боль, которую он испытывал: избиения, порезы, ожоги, от удара по протезу и падения затмилась одной — душевной — предательство друга и брата стало невыносимым грузом. Неделя превратилась в ад. Семья, поддавшись лживым обвинениям Джесси, отвернулась от него. Презрение сквозило в каждом взгляде, каждое слово ранило острее ножа. Он стал изгоем в собственном доме, монстром, которого боялись и презирали. Голод, побои, оскорбления — все это лишь вскользь царапало его душу. Главная рана — пустота, оставленная Ларри. Игнорирование Ларри было хуже любой физической боли. Он существовал в поле зрения Джонсона, но оставался невидимым, словно призраком прошлого, о котором тот отчаянно пытался забыть. Дружба, любовь, общие мечты — все это было перечеркнуто одним лживым обвинением. Сал ощущал себя мертвым при жизни, опустошенным и никому не нужным. В комнате, пропитанной воспоминаниями, где когда-то царили смех и доверие, теперь обитал лишь призрак одиночества. Он смотрел на ободранные стены, на следы скотча от плакатов, которые когда-то они вместе повесили с Ларри. Кровать, свидетель их дружбы, превратилась в место пыток. Самых изощренных — пыток одиночеством. Решение пришло как избавление. Смерть казалась единственным выходом из этого кошмара. Отец, конечно, разозлится из-за украденного алкоголя, но Салу было все равно. Больше не будет криков, упреков, презрения. Открыв бутылку дешевого джина, он сделал первый глоток — горький символ его разрушенной жизни. Таблетки — краденые, добытые обманом — казались спасением. Стащить банку снотворного у отца никогда не было проблемой, особенно если знаешь где искать. Найти старый рецепт оказалось просто, да и девушка провизор похоже смотрела только на протез, а не в рецепт. Он знал о смертельной смеси алкоголя, снотворного и антидепрессантов, и именно этого добивался. Запив горсть таблеток джином, Сал лег на кровать, закрывая глаза в последний раз. Он желал лишь одного — не проснуться. Генри, войдя в комнату и увидев открытую бутылку джина, лишь выругался. Он решил, что Сал просто напился, и с силой сбросил его с кровати, не почувствовав ни капли сочувствия. Ушел, оставив своего сына на полу. Это был последний шанс Сала на спасение. Шанс, который был упущен. Утром, Генри заметил сверкнувшие в свете лампочки упаковки из-под таблеток рядом с телом. Генри не испытал горя. Лишь облегчение. Наконец-то его семья будет в безопасности от этого "монстра". Они надеялись, что это событие позволит Джесси жить спокойно, но этого не случилось. Новость о смерти Сала повергла Джесси в истерику. Совесть, запоздалая и мучительная, разрывала ее изнутри. Она не выдержала груза вины и призналась во лжи. Но Сала уже нельзя было вернуть. Его душа навсегда покинула этот мир, отравленная предательством и ложью. На следующее утро нашли тело Джесси, висящее в петле. Предсмертная записка — исписанная тетрадь в сорок восемь листов, полная покаяния и извинений, стала ее последним криком отчаяния. Она призналась, что вся история была вымыслом, что она оклеветала Сала из ревности и зависти. Призналась во всей лжи, когда-либо сказанной в своей жизни.  Эта смерть стала черным пятном на совести всех, кто отвернулся от Сала. Ларри, навсегда проклятый ощущением вины, так никогда и не смог простить себя за то, что не поверил лучшему другу. Слишком поздно пришло понимание непоправимости содеянного.  Салли было уже не вернуть.