То, что случается в новогоднюю пору

— Так, всё, хватит, — устало потираю переносицу и небрежно откладываю стопку бумаг в сторону.       Годовой отчёт совершенно не собирался сводиться к чему‑то адекватному, и подобная атмосфера ожидания неминуемого нагоняя от вышестоящего руководства царила на каждом углу вперемешку с пёстрой мишурой и разноцветными огнями китайской гирлянды.       Казалось, отчёт хотел украсть дух праздника у всего нашего холдинга — совсем как Гринч.       Такой запары, как сейчас, не было ни разу за все два года, что я здесь работаю. Вернее, пытаюсь не словить эмоциональное выгорание, пытаясь угодить маменьке и папеньке, работая здесь, чтобы не позорить нашу дружную ячейку общества и одновременно попытаться выкроить хоть немного времени для того, чтобы наконец‑то дописать книгу и пробиться в издательство, ну и доказать всем на свете, что я чего‑то стою.       За большими панорамными окнами крупными хлопьями медленно падал снег, вдали виднелись яркие праздничные витрины магазинов. На календаре пугающе стояла дата — 30 декабря. И если верить Машке, то сейчас царила та самая пора чудес, в которую исполняются самые заветные желания и всё обязательно складывается так, как предначертано судьбой.       Я в судьбу не очень‑то и верю. Мне всегда по душе была концепция того, что люди сами строят свою жизнь, а не слепо скидывают свою лень, неудачи или нежелание на что‑то абстрактное. Да и в новогоднее чудо верилось слабовато, тем более что отчёт никак не хотел сводиться.       Ну вот неужели многомиллионному холдингу не суждено сдать годовую документацию? Или, может, никто в этом здании не желал скорей закончить всю эту мутотень и отправиться на заслуженный отдых? Вот‑вот, и я о том же: о закрытии годовой документации мечтали все, я в этом уверена. Но желание почему‑то не исполнялось, а вывод о Машкиной теории напрашивался соответствующий.       Одна сплошная мутотень: и отчёт, и все эти счастливые идиоты, которые заполонили магазины, скупая всё на своём пути, и всё новые и новые правки текста, которые я вношу быстрей, чем успеваю писать основной сюжет.       Череда вибрирующих звуков с телефона заставляет оторвать взгляд от падающего снега и вынырнуть из череды собственных мыслей. Машуля, 21:46 «Коть, есть идея на миллион, погнали отмечать НГ с нами с Костиком в коттедже??» Машуля, 21:47 «Ну правда, хватит тухнуть со своей работой, там будет Костин друг)))» Машуля, 21:48 «Ты что, всё ещё в офисе???!!!» Машуля, 21:49 «Нет, так не пойдёт! Точно едешь с нами, пора бы уже отвлечься от своей работы, праздники, в конце концов». Машуля, 21:50 «Да и Игоря пора бы уже выкинуть из головы ;) Скажи мне, Алис, сколько ещё можно убиваться по этому кретину?»       А вот и ещё одна мутотень — Игорь, который бросил меня полтора месяца назад из‑за того, что я слишком много времени уделяю работе, саморазвитию и, как оказалось, совсем не уделяю ему. А может, всему виной оказалась его давняя подружка, которую я застала у себя в кровати.       Чёрт его знает. Алиса, 21:53 «Праздники предпочту провести в гордом одиночестве, закончу ещё пару страниц отчёта и поеду домой».       Нажала «отправить» и, игнорируя звук посыпавшихся уведомлений, спешу на поиск спасительной дозы кофеина. В одном Маша была права на сто процентов: пора закругляться и ехать домой. К чёрту этот отчёт и этого Игоря… Только вот допишу ещё немного.       Затекшая спина даёт о себе знать сразу, как только были предприняты попытки встать. На негнущихся ногах плетусь на кухню.       В полумраке просторной комнаты встречают разноцветные огоньки от устроившейся в углу ёлки, призванной создавать тут атмосферу праздника.       Пару нажатий — и волшебная машина начинает готовить не менее волшебную жижу. Минута — и всё будет готово. — Пу‑пу, устала, больше не могу, — упираясь руками в столешницу, шумно выдыхаю и, кажется, говорю сама с собой. — Ещё чуть‑чуть — и еду домой. Неожиданно за спиной раздаётся какой‑то шорох. Напуганно поворачиваюсь к источнику шума и вижу явление Христа народу.       Оперевшись о дверной косяк, вальяжно стоял Глеб с дебильной ухмылкой. Наш местный шут, парень с языком без костей. — Слышь, красотка, а это у тебя давно? — выгибая бровь, с нарочито серьёзным лицом спрашивает Глеб.       Боже, какой идиот! Только его сейчас не хватало для полного счастья. Закатываю глаза, беру чашку со свежесваренным кофе и не успеваю ответить, как он вновь произносит: — Нет, ты скажи обязательно, если с тобой вдруг что‑то не так, — поправляет волосы и подходит ближе к стойке с кофемашиной. — А то вдруг ты опасна для общества, — с насмешкой протягивает парень. — А что, сильно заметно? — встревоженно спрашиваю и смотрю самым невинным на свете взглядом. — Для твоего общества опасна, — произношу раздражённо.       Нет, ну на самом деле знал бы этот идиот, что сейчас вообще нет сил парировать его выпады. Каждая наша встреча с Глебом всегда заканчивалась словесной поножовщиной.       Мы друг друга на дух не переносим: он — зазнавшийся папенькин сынок с золотой ложкой в зубах, занимающий руководящий пост просто потому, что… — Ой‑ей‑ей, какие мы злые, — со смешком произносит парень и толкает меня бедром в бок, освобождая себе место рядом с аппаратом. — И вообще, чего ты тут всё ещё торчишь? Дай угадаю: сердечная рана? — спрашивает с наигранным беспокойством. — Топишь одиночество в работе? — говорит параллельно, готовя себе кофе. — Что?! — восклицаю с возмущением и толкаю его обратно бедром в сторону. — Ты бы лучше за своим отделом следил, чем за сплетнями. Если бы вы сдали нормальный отчёт в срок, то меня бы сейчас тут не было. — Да что ты говоришь, красотка? Может, кто‑то прошляпил все сроки ещё месяц назад? А теперь бегает с горящей жопой? — и опять толкает меня бедром. — Я ничего не прошляпила, ясно тебе? — грозно и слегка обиженно говорю, не замечая, как надуваются губы от лёгкой обиды, потому что не хочется признавать, что он прав.       Да, я действительно уделила чуть больше времени книге, чем работе, но это никак не повлияло на общий декабрьский аврал. А вообще, пусть не сует нос не в свои дела.       Делаю ответный толчок в бок, за что незамедлительно получаю от Глеба ещё более ощутимый толчок в сторону. Не выдерживаю и резко поворачиваюсь к нему лицом. Он заинтересованно поворачивается ко мне. — Между прочим, кто‑то тут действительно работает, а не просиживает штаны просто потому, что папочка посадил в кресло, — говорю зло, хмуря брови, и перехожу на яростный шёпот, тычу Глеба пальцем в грудь. — Значит, ты, красотка, считаешь, что я тут просто так торчу по ночам? — неожиданно серьёзно спрашивает Глеб, и я не понимаю, в какой момент мы стали находиться так близко. — Ещё скажи, что это не так, — отвечаю спустя несколько секунд, немного растерявшись от его серьёзного тона и того, как близко мы стоим друг к другу.       Глеб пару секунд внимательно смотрит в мои глаза, и я не успеваю понять, как его губы накрывают мои. Поддаюсь эмоциям и отвечаю на его поцелуй. Его руки обвивают мою талию.       Не прекращая поцелуя, Глеб усаживает меня на столешницу, делая нас одного роста.       Отрываясь от меня, упирается лбом в мой лоб и внимательно, с немым вопросом, смотрит в мои глаза, продолжая удерживать меня в своих руках.       Сердце бьётся в бешеном припадке. Не выдерживаю и целую его сама.       Аккуратное покашливание заставляет нас вздрогнуть и оторваться друг от друга. Всё ещё обнимая его, выглядываю из‑за Глеба, закрывающего меня от внешнего мира, и вижу Раису Ивановну, нашу техничку, стоящую на том же самом месте, что и Глеб десять минут назад. — Бедные дети… С этой работой уже времени на нормальные свидания не остаётся. Вот в мою молодость… — причитала старушка, кажется, сама с собой.       Пунцовая от стыда, прячусь за Глебом, которого, кажется, эта ситуация только веселит. — Расслабься, красотка, ничего страшного не произошло, — успокаивает Глеб и поднимает мою голову, заставляя посмотреть на него, целует в кончик носа.       В ответ мычу что‑то нечленораздельное, обратно пряча лицо, утыкаюсь в его грудь, слышу его хриплый смех. — Так, молодёжь! Давайте‑ка на выход, нечего казённое имущество портить, — пытаясь скрыть смех, угрожает Раиса Ивановна и уходит, наверное, в кладовую, оставляя нас одних. — Думаю, на сегодня с работой мы закончили? — подмигивает Глеб. — Собирайся, подкину тебя до дома, красотка, — усмехается, и я по глазам вижу, что он собирается выкинуть очередной подкол. — А то ещё по дороге свалишься в обморок от культурного шока, — улыбается во все тридцать два зуба, очень довольный собой. — А почему ты всё ещё меня обнимаешь? — спрашиваю теперь уже довольная собой я, замечая намёк на стеснение в его глазах.

…

      Почему‑то идиотская улыбка не сходит с лица.       Пока спускаюсь в лифте к парковке, где меня ждёт Глеб, быстро включаю телефон. Игнорируя непрочитанные сообщения, печатаю Машке новое: Алиса, 22:43 «Я кое‑что натворила… И самое страшное, что, кажется, я не жалею, хотя, наверное, должна?» Ответ приходит незамедлительно. Маруся, 22:44 «Опа, оно живое! Что случилось? Ты когда домой? Попрошу Костю тебя забрать, уже поздно». Алиса, 22:44 «Сейчас поеду, меня Глеб отвезёт». Маруся, 22:45 «ЧТОООО??? КАКОЙ ЕЩЕ ГЛЕБ???» Маруся, 22:45 «Тот самый Глеб, с которым вы всё время ссоритесь как кошка с собакой?» Маруся, 22:45 «Я НЕ ПОНЯЛА, с чего бы это ему тебя подвозить?» Маруся, 22:46 «Алиса, только не говори, что это как‑то связано с чем‑то, что у тебя случилось… Не говори, что ты ему угрожаешь…»       Едва сдерживаю смех, пока читаю шквал свалившихся на меня сообщений. Поднимаю голову и вижу Глеба.       Он стоит, облокотившись на машину, разглядывая падающий крупными хлопьями снег. — Ну что, готова? — спрашивает, заметив меня. Киваю, невольно улыбаясь ещё шире.       И впервые за долгие месяцы я чувствую: всё будет хорошо.

КОНЕЦ.