Персональный ад Рона Уизли

Прошло десять лет с тех пор, как Рон Уизли в последний раз пересекал порог Хогвартса не как ученик, а как выпускник. Десятилетие — вроде бы миг, а вроде и целая жизнь. За эти годы он успел пройти путь от нескладного мальчишки, вечно прячущегося в тени Гарри Поттера, до взрослого мужчины, уверенного в себе и своих возможностях. Работа у Рона была неплохая: несколько лет он проработал в аврорате, но бюрократия и бесконечные отчёты оказались куда скучнее, чем обещали. В конце концов, он махнул рукой и нашёл себя в другом — открыл вместе с Джорджем ещё одну лавку шуток в центре Лондона. Лавка процветала, приносила доход, и Рон мог с удовлетворением сказать, что он больше не «чей-то напарник», а вполне самостоятельный хозяин своей жизни. Деньги текли в руки ровной рекой, и Рон впервые позволил себе то, о чём в детстве даже мечтать не смел. Хорошая метла последнего поколения, отпуск на морском побережье — не просто у каких-нибудь магглов, а в настоящем волшебном курорте, где океан светился ночью зелёными всполохами чар. Он купил просторную квартиру в Лондоне, на верхнем этаже, с видом на город, и хвастался ей при каждом удобном случае. Женщины? Да, их было достаточно. Рон давно понял, что высокий рост, рыжие волосы и слава бывшего игрока в квиддич вполне делают своё дело. Он умел нравиться, умел произвести впечатление — и делал это с охотой. Правда, надолго его ни с кем не хватало. Он отшучивался, что ему просто не везёт с серьёзными отношениями, но в глубине души не спешил связывать себя. Сейчас он впервые за долгое время задержался в отношениях более, чем на несколько месяцев. Его новая бестия по имени Моника Смит, была поистине роковой женщиной: то, с каким нетерпением и желанием она глядела на Рона из под густо накрашенных ресниц. То, как изящно перекидывала светлые волосы через плечо, с еле слышным вздохом. Она сводила рыжего с ума, в хорошем смысле. Красивая, неглупая и.. раскрепощенная, во всех смыслах этого слова.  Они познакомились в кругу общих друзей, на очередных посиделках у кого-то на квартире. У Уизли сердце упало в штаны, стоило им случайно столкнуться взглядом. Вся такая доступная, открытая к новым знакомствам. Порой, это слегка смущало, но не настолько, чтобы он всерьез об этом задумался. В тот же вечер они переспали. Их секс был похож на бешеный вихрь — лишь похоть и инстинкты. Далее, неделя ухаживаний, свиданий и все в этом роде, в чем Рон был достаточно опытен. И вот — итог был виден всем.  Внешне всё выглядело так, будто у парня жизнь шла как по маслу: работа успешна, доход стабильный, внимания хоть отбавляй, круг друзей широк. И именно это ощущение благополучия он так любил показывать — словно нарочно, доказывая и миру, и себе: он состоялся. Вот только иногда, в особенно тихие вечера, когда квартира гудела пустотой, а огни города за окном казались далекими и чужими, Рон невольно задавался вопросом, не упустил ли он что-то важное тогда, десять лет назад. Но он гнал эти мысли прочь, не позволяя им задерживаться. Ведь проще было сказать себе: «у меня всё прекрасно» — и вернуться к привычной рутине.

***

Обычное утро выходного дня, Рон Уизли сидел за кухонным столом, лениво помешивая ложкой чай, когда сова постучала клювом в окно. Сначала он даже не обратил внимания — совы и письма были частью его обыденности, и обычно ничего интересного там не оказывалось. Но когда пергамент оказался у него в руках, и он заметил золотистую печать с вычурной буквой «м», у Рона неприятно засосало под ложечкой. Только одна фамилия всплывала в голове мгновенно.  — Ну только не это… — пробормотал он себе под нос, разворачивая конверт. Приглашение выглядело чересчур нарядно: буквы сами себя выстраивали, переливались, словно хотели ткнуть его носом в собственное убожество. Почерк был идеальным до скрежета зубов, кто-то сильно заморочился. «Торжественный вечер для выпускников Хогвартса, прошедших десятилетие назад. Старые друзья, новые встречи, незабываемая ночь!» — гласил текст. Место проведения: Малфой-мэнор. В памяти сразу всплыли школьные годы. Этот мерзкий, надменный тип с идеально прилизанными волосами и вечной ухмылкой, которая так и просилась, чтобы её стерли кулаком. Издёвки, подколы, вечное: «Уизли, у тебя грязь на носу». Ненависть тогда кипела в каждом взгляде, и Рон отлично помнил, как сильно он мечтал хотя бы раз поставить Малфоя на место.  А ещё — семейка. Люциус с его ледяным высокомерием, Нарцисса с этим взглядом свысока, словно весь мир ниже её достоинства. Рон с детства ненавидел всё, что исходило от них: эта вечная роскошь, эти мраморные коридоры, шелка, фамильные артефакты. Как будто деньги и статус могли заменить человечность. Слава всем богам, что они давно отбывают свое наказание в ссылке.  И теперь — встреча выпускников именно там? У Рона не укладывалось в голове. Что, в Хогвартсе больше не осталось залов? Трёх метёл для них маловато? Нет, всем захотелось поплясать на коврах Малфоев, словно это почёт. Рон сжал приглашение так, что оно чуть не треснуло. В груди у него клокотало: смесь злости, недоумения и упрямого желания всё же явиться.  — Малфой-мэнор… да чтоб мне треснуть, — он скривился, — У кого вообще в голове родилась эта гениальная идея? Может, ещё и к Волдеморту на вечеринку позвали бы, если б он воскрес. Он попытался отмахнуться, но уже было поздно: в голове зашевелились мысли. Там будет Гарри, наверняка, там будет целая толпа знакомых лиц, и… там будет Гермиона. Имя ударило по нему, как заклинание. Рон поморщился, глотнул остывшего чая и закашлялся. Прошло восемь лет, восемь чёртовых лет, а он всё ещё помнил, как она смотрела на него в последний раз. Их отношения с Гермионой начались сразу после войны. Весь мир тогда казался новым, обнулённым: разрушенные дома, похоронные церемонии, но вместе с этим — чувство, что впереди их ждёт другая, спокойная жизнь. Они были рядом в Хогвартсе, поддерживали друг друга в самые тяжёлые дни, и естественно вышло так, что после победы над Волдемортом они решили попробовать быть вместе. Первые месяцы всё казалось правильным. Рон чувствовал, что наконец-то завоевал то, о чём когда-то только догадывался: Гермиона всегда была рядом с ним и Гарри, всегда спорила, всегда указывала, как правильно, и в итоге оказалась его девушкой. Он гордился этим. Но чем дальше, тем сильнее Рон понимал, что в их паре нет той лёгкости, какой ему хотелось. Гермиона оставалась всё той же: замкнутой, упрямой, слишком серьёзной. Она бесконечно говорила о книгах, о будущей работе в министерстве, о справедливости, о правах эльфов — и, честно говоря, Рон ловил себя на том, что засыпает, пока она увлечённо рассуждает о реформах. Он пытался шутить, переводить разговор в другое русло, но это редко помогало. Даже в близости между ними не было тепла, которого он ждал. Гермиона словно не умела расслабиться: вечно напряжённая, осторожная, будто и там боялась сделать что-то не по правилам. Рон сперва терпел, надеялся, что время всё изменит, но с каждым месяцем его раздражение только нарастало. Ему хотелось лёгкости, страсти, смеха, а он получал холодные рассуждения и привычку читать в кровати до полуночи. Так прошло два года. Два года попыток и ожиданий, которые в итоге превратились для Рона в тяжёлую обязанность. И в какой-то момент он просто понял, что устал. Разговор о расставании был коротким и болезненным. Гермиона смотрела на него, как будто весь её мир рушился прямо в тот миг, а он, упрямо и резко, сказал, что так будет лучше. Не стал вдаваться в объяснения, не стал оправдываться. Просто развернулся и ушёл, чувствуя одновременно и облегчение, и пустоту. Он помнил, как в тот вечер, уходя, бросил последний взгляд: серое платье, опущенные плечи, глаза, полные обиды и слёз. И именно таким образом он сохранил её в памяти — серой мышкой, вечно зажатой и слишком серьёзной для того, чтобы быть женщиной, которая по-настоящему его зажгла. Теперь же ему ужасно хотелось увидеть, во что она превратилась. Кем стала. И, если честно, доказать — себе, ей, всем, что Рон Уизли не какой-то там вечный «лучший друг Гарри Поттера», а вполне себе состоявшийся мужчина. Он ухмыльнулся, откинулся на стуле и сказал вслух, хотя в комнате не было никого: — Ну что ж, Гермиона. Посмотрим, кто из нас скоро пожалеет.

***

Время прошло быстро, несколько дней пролетели незаметно. Уизли драгоценные моменты своей жизни не терял и потому был занят поиском подходящего наряда для пиршества. Судя по приглашению, оно дало ясно понять, что дресс-код у мероприятия имеется. Ещё бы этот высокомерный индюк впустил бы в свой дом толпу «неотесанных» однокурсников, аж смешно.  Также, что было отличной новостью для Рона, в приглашении говорилось о возможности взять на вечер свою вторую половинку. Это было просто замечательно. Все торжество его будет сопровождать жгучая красотка, на зависть всем знакомым. Он уже представлял восхищенные взгляды в свой адрес, особенно ошарашенные глаза одной кучерявой бестии. На этот случай он даже отработал специальную ухмылочку, в которой заключалось все его коварство и обаяние.  И вот, наступит день икс. Рыжеволосый парень стоял в просторном коридоре своей квартиры, глядя на себя в зеркало в полный рост: волосы были в аккуратном беспорядке, что так заводил Монику, идеально отглаженный черный костюм отлично подчеркивал широкие плечи и грудь. На шее виднелась бордовая бабочка из шелковистого на ощупь материала, что поблескивала в свете ярких ламп. На ногах красовались лаковые туфли, которые Рон просто ненавидел всей душой, но ради сегодняшнего случая — можно потерпеть. Глаза ещё раз оценивающе пробежались по всему прикиду, после чего на губах растянулась довольная улыбка. Он был хорош собой.  Где-то позади послышался стук каблучков, что громко, почти навязчиво, раздавался по всему пространству. Рон невольно нахмурился от надоедливого звука, но быстро откинул эту эмоцию, обернувшись к источнику. Моника была как всегда прекрасна: черное платье с пикантным вырезом в зоне декольте, что доходило до середины бедра, отлично украшало хозяйку, подчеркивая все прелести женского тела. И несмотря на длинные рукава, которые, видимо, должны были создавать иллюзию хоть какой-то закрытости, платье было вульгарным. Но Уизли был в восторге, буквально пожирая свою пассию взглядом. В голове даже появилась мысль никуда не идти, однако он заставил себя прийти в себя раньше, чем та могла осуществится. Белокурые волосы девушки легко спадали по плечам волнами, а губы украшала красная помада — в завершение образа.  — Ты выглядишь просто невероятно, — почти прошептал Уизли, протягивая руки к девушке.  Та лишь загадочно улыбнулась и поддалась мужским чарам, сразу же ощущая крепкие руки на своей талии.   — У тебя ещё будет возможность снять с меня всё это, — в глазах загорелся огонёк, тот самый, которого так не доставало в отношениях с Гермионой. Стоп, почему он вообще об этом думает? — Но сейчас нам нужно поспешить, если мы не хотим опоздать на столь важное торжество. Я уже горю желанием увидеть того самого Малфоя, о котором ты поведал столько «хорошего».  Рон сразу же переменился в лице, одаривая девушку не самым добрым взглядом. Та лишь как-то по странному ухмыльнулась, и эта эмоция очень не понравилась парню, хоть тот и промолчал. Ловкие пальчики в моменте залезли в мужской карман, доставая из него заготовленный порт-ключ, что прилагался к приглашению. Взгляд карих глаз вновь покосился на недовольного Рона, после чего Моника наконец произнесла:   — Готов?  Получив утвердительный кивок, парочку мгновенно засосало во временный водоворот.  

***

Резкий рывок порт-ключа, и мир вокруг дернулся, словно перевернулся наизнанку. Рон стиснул зубы, чтобы не выругаться, и приземлился прямо на каменные плиты перед массивными воротами. Рядом с ним Моника плавно встала на каблуки, легко поправила платье и улыбнулась, будто только что ступила на красную дорожку. — Мерлин, ненавижу этот способ перемещения, — пробормотал Рон, массируя живот, словно после сильного удара. Ворота, высоченные, с железными петлями и тиснёными узорами змей, отворились сами, словно кто-то невидимый толкнул их изнутри. Прохладный поток воздуха вырвался наружу, пахнущий свечным воском, благовониями и чем-то старым, напоминало смесь антикварного магазина и склепа. — Ух ты… — снова выдохнула Моника, глаза её округлились, отражая блеск люстр внутри. Рон только фыркнул и шагнул первым. Зал ударил по глазам яркостью. Потолок был таким высоким, что терялся где-то во тьме, но оттуда свисали десятки, если не сотни люстр, парящих в воздухе и освещённых сотнями горящих свечей. Пламя переливалось, бросало золотые блики на стены, украшенные тяжёлыми гобеленами с гербами Малфоев: серебряная змея на изумрудном фоне скользила будто живая. Пол — идеально отполированный чёрный мрамор, блестел так, что отражал людей и свечи, словно гладь озера. Каждый шаг отдавался в нём гулким эхом. Вдоль стен тянулись длинные столы, накрытые скатертями из белоснежного полотна. На них громоздились блюда с закусками: серебряные подносы с миниатюрными пирожками, тарелки с жареным мясом, вазы с фруктами, искрящимися каплями чар. Кубки и бокалы из чистого хрусталя сверкали в руках гостей, словно сами были зачарованы переливаться ярче вина. Между столами бесшумно скользили эльфы-домовики в идеально выглаженных униформах — не жалкие тряпки, как у Добби когда-то, а строгие чёрные фраки с серебряными пуговицами. Каждый еле заметным движением руки наполнял пустой бокал или подливал соус, ни на миг не нарушая безупречный порядок. Где-то сбоку, на небольшом возвышении, стоял квартет магов в чёрных камзолах. Их инструменты — скрипки и виолончели, сами излучали мягкий свет, струны дрожали, рождая лёгкую мелодию, которая разливалась по залу и будто вязала гостей в единое целое. Люди же… вот что больше всего раздражало Рона. Толпы бывших учеников, многие из которых за эти годы заметно изменились. Кто-то обзавёлся брюшком и лысиной, кто-то, наоборот, выглядел так, словно только сошёл со страниц модного журнала. Смех, щебет, рукопожатия, объятия — все казались счастливыми, довольными, будто это и правда была «великая встреча друзей». — Боже, Рон, — Моника чуть прижалась к нему, глаза бегали по залу. — Здесь всё как в сказке. — Ага, сказка, — процедил он сквозь зубы, — Особенно если тебе нравятся сказки про жадных змей и надменных снобов. Внутри у него всё кипело. Он помнил, как ненавидел эту семейку — каждый их жест, каждый взгляд. И теперь — вот он, праздник их выпускников, устроенный именно здесь, в логове Малфоев. Рон оглядел зал снова, и в груди у него поднималась горечь: неужели больше ни у кого не нашлось головы на плечах? Неужели всем действительно нравилось плясать в этой гробнице, будто это честь? Он сжал зубы, расправил плечи и крепче прижал к себе руку Моники. — Ладно, — пробормотал он, больше самому себе. — Пусть это будет логово змей. Но если уж я сюда пришёл — я всем покажу, что Уизли больше не мальчишка, на которого можно смотреть свысока. Рон зашагал по залу с видом человека, которому всё это до ужаса надоело, но который всё равно пришёл исключительно ради приличия. Впрочем, в душе у него кипело раздражение. Малфой-мэнор, эти чертовы люстры, и вот теперь он увидел их — Гарри и Джинни. Они стояли у одного из длинных столов, бок о бок, словно единое целое. Гарри — всё тот же, слегка растрёпанный, в простом чёрном костюме, но с тем самым взглядом, который за десять лет стал спокойнее и увереннее. Джинни — в тёмно-зелёном платье, волосы горели ярким пламенем под светом люстр, и от неё исходило такое ощущение силы и мудрости, что Рон в очередной раз подумал: «моя сестра явно переплюнула меня». — Ну здравствуйте, мои дорогие, — протянул он, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо-легко, будто это он хозяин праздника. Гарри вскинул голову, и его лицо просветлело. — Рон! Мерлин, сколько же месяцев! — он шагнул вперёд, обнял его крепко, хлопнул по плечу так, что Рон едва не закашлялся. Они не виделись несколько месяцев, с того момента, как Гарри с Джинни решили немного попутешествовать по миру. — Ты совсем не изменился. — Ну уж спасибо, было бы странно, если бы за такой маленький промежуток я бы покрылся сединой, — буркнул Рон, стараясь скрыть довольную ухмылку. — Рон, — Джинни тоже подошла и чмокнула его в щёку. — Правда, выглядишь отлично. Рон с готовностью расправил плечи и подтолкнул к ним Монику. — Познакомьтесь, это Моника, моя спутница сегодняшнего вечера. Моника улыбнулась, протянула изящную руку и Джинни тут же пожала её с искренней теплотой. Гарри тоже вежливо кивнул, и несколько секунд все обменивались любезностями. Рон в это время украдкой наблюдал за их реакцией: ему хотелось, чтобы они видели, какая у него шикарная девушка, как он теперь живёт. Сестрица давно затаила на него обиду в связи с его расставанием с Гермионой, но тщательно это скрывала. А Гарри.. Гарри просто держал нейтралитет, не желая обидеть кого-то из друзей.  И вот момент, когда можно было выплеснуть своё недовольство. Он кивнул подбородком в сторону люстр, залов, ковров и блестящих гобеленов. — Ну и как вам всё это? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал слегка пренебрежительно. — Малфой-мэнор, чёрт возьми. Вы серьёзно не чувствуете, что всё это… ну, перебор? Он рассчитывал на единодушный смех, на скривленные лица, на слова вроде: «да, Рон, мерзость, но что поделать». Но Гарри лишь подозрительно переглянулся с Джинни, и только пожал плечами, совершенно спокойно сказал: — Знаешь, здесь довольно прилично. Рон едва не поперхнулся воздухом. — Прилично?! — переспросил он, наклоняясь вперёд. — Да, — повторил Гарри. — Всё организовано, много народу, музыка, еда. Вполне достойное место для встречи. — И, честно говоря, — добавила Джинни, — Я даже удивлена, что Драко решился открыть двери мэнора для.. всех. По-моему, это… ну, своего рода жест доброй воли. Рон застыл, уставившись на них, будто они сошли с ума. Гарри Поттер и Джинни Уизли нахваливают Малфоев? Серьёзно? Его внутренний голос кричал: «это какая-то ловушка! Или вас подменили, или вы все сошли с ума». Он натянуто усмехнулся, чувствуя, как уголки рта дергаются. — Ммм… да, конечно, «жест доброй воли». Прямо добрейший человек этот Малфой, — процедил он. — Наверняка ради нас тут все стены до блеска драили. Он сделал вид, что берёт бокал с ближайшего подноса и спокойно отпивает. На деле же его взгляд заметно дрожал, и он быстро, почти жадно стал скользить по залу, выискивая кого-то одного. Он искал её. Между толпой гостей мелькали знакомые лица: Невилл, слегка располневший, но всё с той же добродушной улыбкой; Парвати Патил, смеющаяся в компании каких-то колдожурналистов, даже близнецы из Хогвартса старших курсов, которых он почти не знал. Все смеялись, обнимались, обсуждали последние годы. Но Гермионы всё ещё не было. И от этого у Рона только сильнее зашевелилось подозрение: словно весь зал сговорился играть по чужим правилам, а он единственный, кто чувствует фальшь. Рон всё ещё ворчливо переминался с ноги на ногу рядом с Гарри и Джинни, когда к ним, словно из ниоткуда, подошла пара — Блейз Забини и Пэнси Паркинсон. Блейз был всё таким же — высокий, в идеально сидящем тёмно-синем костюме, с тем спокойным и уверенным видом, будто весь мир давно лежал у его ног. Рядом с ним шла Пэнси — когда-то презрительная, язвительная и надменная, а теперь удивительно преобразившаяся. Её волосы были аккуратно собраны, на лице сияла мягкая улыбка, и в её манере держаться уже не чувствовалось той школьной спеси, которая так раздражала Рона. — Джинни! — радостно воскликнула Пэнси, и прежде чем Рон успел сообразить, что происходит, она обняла его сестру так, словно они были подругами со времён детства. Джинни ответила с таким же теплом, что у рыжего едва глаза на лоб не вылезли. «Чего, простите?» — только и пронеслось у него в голове. И это был ещё не предел. Блейз, как ни в чём не бывало, протянул руку Гарри. Тот пожал её — не просто формально, а искренне, с какой-то лёгкостью, будто они давно поддерживали знакомство. — Ну, рад тебя видеть, Поттер, — сказал Блейз глубоким бархатным голосом. — Как там Италия? Вы вроде недавно возвращались, да? Рон чуть не подавился собственным дыханием. — Италия?! — рявкнул он, прежде чем кто-либо успел ответить. — Откуда ты вообще знаешь, где они были?! Блейз удивлённо вскинул бровь, а Пэнси даже фыркнула со смешком. Этим слизеринцам явно было забавно с выражения лица Рона, который был в дикой растерянности. Гарри же лишь спокойно кивнул, будто ничего необычного в этом не было. — Да, мы ездили на пару недель, — сказал он, — Неплохо отдохнули.  — Конечно, — кивнул Блейз, как старый приятель. — Ты же знаешь, мы иногда с Драко и… — он замолчал, будто спохватился, и улыбнулся. — В общем, приятно, что у вас всё хорошо. Рон чувствовал, как его мозг закипает. Картина не складывалась: Блейз и Гарри разговаривали, как старые друзья; Пэнси и Джинни переговаривались о каком-то платье и смеялись, словно они регулярно видятся. А он — он стоял, как последний идиот, и не понимал, с какого чёрта все его «враги» вдруг превратились в часть этого дружелюбного сборища. — Простите, — выдавил он сквозь зубы, — Но вы что, все тут… дружите? Джинни бросила на него быстрый взгляд — такой, в котором смешались лёгкое раздражение и снисходительность. — Рон, прошло десять лет, — сказала она спокойно. — Люди меняются. А у него внутри будто всё перевернулось. Меняются? Эти? Он ещё сильнее сжал бокал в руке, чувствуя, что с каждой секундой это мероприятие становится всё более ненормальным. Разговор вокруг становился нелепым и невыносимым. Блейз вкрадчиво что-то рассказывал про Флоренцию, Пэнси щебетала с Джинни о каких-то новых коллекциях магических платьев, Гарри поддакивал, смеялся и всё это выглядело так, словно они и правда знали друг друга много лет и делились воспоминаниями. Рон не мог поверить в то, что видел. Гарри и Блейз Забини — приятели? Джинни и Пэнси Паркинсон — словно старые подруги? Да что, чёрт возьми, здесь творится? Всё внутри него бурлило. Он чувствовал себя лишним в этом кругу, словно случайно оказался в чужой пьесе, где все роли давно распределены. Слова проходили мимо его ушей — он перестал улавливать суть разговора. В груди поднималось знакомое раздражение, перерастающее в ярость: мир словно сошёл с ума, и только он один оставался в здравом уме. Чтобы не взорваться прямо здесь, Рон резко отвёл взгляд от этой нелепой компании и снова оглядел зал. И тогда… он её увидел. Гермиона. Его сердце рухнуло вниз, замерло на мгновение, а потом заколотилось так, будто собиралось пробить грудную клетку. Девушка стояла у дальнего стола, немного в стороне от шумной толпы. В её руках покоился тонкий бокал, наполненный густым красным вином, и она держала его с такой изящной лёгкостью, будто это было естественным для неё. Она слегка наклонилась к собеседнику, внимательная, сосредоточенная, но при этом в её позе читалась непринуждённость и уверенность в себе. Словно она была хозяйкой вечера.  На ней было длинное, струящееся в пол платье насыщенного, кроваво-красного оттенка. Ткань мягко обвивала её фигуру, подчеркивая стройность силуэта, каждый её шаг казался продуманным и почти танцевальным. Глубокий цвет платья выделял её среди всех гостей — словно она была центром зала, притягивающим к себе взгляды. Волосы были аккуратно собраны в высокий, изящный пучок, из которого несколько завитков мягко спадали на шею и виски, придавая её облику женственности и лёгкой романтичности. Макияж был безупречен: лёгкий акцент на глазах, подчёркивающий их глубину, и губы, покрытые бордовой помадой, делали её лицо ещё выразительнее. Если на Монике этот оттенок выглядел до ужаса вульгарно, то Гермиона казалась самой благородной девой в этом зале.  Она выглядела одновременно недосягаемой и завораживающей. Каждый её жест был точен и красив: как она поправляла пальцами ножку бокала, как слегка кивала собеседнику, как улыбалась уголками губ. В этом не было ни тени той зажатости и неловкости, которую Рон помнил ещё со школьных времён. Теперь это была женщина, элегантная и уверенная, излучающая силу, но не громкую и напускную, а тихую, настоящую — ту, что ощущалась без слов. Рон не мог отвести глаз. Всё вокруг будто исчезло: шум голосов, звон бокалов, смех — всё превратилось в глухой фон. Он видел только её. И это мгновение врезалось в него так глубоко, что он едва дышал.  — Рон, ты вообще меня слышишь? — произнесла Моника, которая уже несколько минут не могла достучаться до своего молодого человека.  Но как же ему было плевать на свою пассию. Гермиона, словно почувствовав на себе взгляд, вдруг подняла глаза и заметила их компанию. Уголки её губ тронула мягкая улыбка — лёгкая, женственная, и от этой улыбки всё её лицо засветилось каким-то особым светом. Она изящно подняла бокал, как бы извиняясь перед собеседником, и неторопливо двинулась в их сторону. Её шаги были размеренными, каждый каблучок тихо касался мраморного пола. Кроваво-красное платье струилось за ней лёгкими волнами, подчёркивая плавность походки. Казалось, весь зал постепенно стихал, пока она двигалась сквозь толпу: кто-то оборачивался, кто-то украдкой провожал её взглядом. Подойдя к компании, она первой обняла Джинни — крепко, тепло, искренне. Обе женщины улыбнулись друг другу с такой радостью, будто не виделись целую вечность. Они ещё с Хогвартса были лучшими подругами, потому такой порыв Рона не удивил.  Следующей Гермиона повернулась к Пэнси. И тут случилось то, что ещё сильнее выбило Рона из колеи: Пэнси шагнула к ней навстречу, и они обнялись легко, без тени неловкости. А потом Гермиона обняла и Блейза, который, как старый друг, чуть наклонился и чмокнул её в щёку, словно это было естественно и привычно. Уизли уже едва понимал, что видит. Картинка рушила все его представления о мире. Грейнджер, Пэнси, Блейз — все они, похоже, жили в каком-то новом пространстве, откуда его давным-давно вычеркнули. И вот Гермиона шагнула к Гарри. Их объятие было спокойным, тёплым и уважительным, как между людьми, прошедшими многое вместе и сохранившими близость на долгие годы. И только потом — потом её взгляд упал на Рона. Она замерла всего на миг, рассматривая его. А у Рона в этот момент всё внутри оборвалось. Сердце гулко ударило в груди, ладони вспотели, а мыслей не осталось. Только одно: она смотрит на него. В глубине души он надеялся, что Гермиона сейчас кинется ему на шею, начнет молить о втором шансе или хотя бы с болью взглянет на его шикарную новую девушку. Но она лишь улыбнулась. Отстранено, вежливо, но вполне искренне. Это заставило Рона на секунду задуматься, плохое предчувствие отдавало в зоне затылка, от чего парень неловко замялся.   — Здравствуй, Рональд, — совершено ровным голосом молвила девушка, все ещё придерживаясь спокойного выражения лица.   — Гермиона, — отозвался он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без дрожи. И главное — чтобы взгляд не задерживался на ней слишком долго. Он изо всех сил заставлял себя смотреть куда-то мимо, в сторону, на бокалы, на люстры, на что угодно, только не на то, как блестят её глаза и как бордовая помада идеально подчёркивает изгиб губ. Рядом с ним Моника слегка переминалась, и вдруг Рон вспомнил о её существовании. Словно ток прошёл по телу: «точно! у меня же есть девушка». И тут же внутри поднялась жгучая мысль — вот сейчас, сейчас-то Гермиона увидит, кого он выбрал, и её кольнёт зависть, может, даже ревность. Он почти предвкушал этот момент, когда в её глазах промелькнёт боль или досада. — Познакомься, — сказал он, с нарочитой лёгкостью подтягивая Монику ближе, кладя руку ей на талию. — Это Моника, моя спутница. Моника улыбнулась своей фирменной ослепительной улыбкой, протянула руку: — Очень приятно, Гермиона. Я столько о вас слышала. Рон едва заметно скосил глаза на Гермиону, ожидая… чего-то. Лёгкого прикусывания губы, ревнивого взгляда, хотя бы неестественной натянутости в улыбке. Но ничего подобного не произошло. — Очень приятно, Моника, — спокойно, даже добродушно ответила Гермиона, пожимая её руку. Её улыбка оставалась тёплой, без тени напряжения. Будто для неё это была просто ещё одна приятная встреча, один из множества здешних светских разговоров. И в эту секунду рыжий ощутил, как под ногами у него словно провалилась почва. Никакой ревности. Никакой досады. Вообще ничего. Она приняла всё так, будто так и должно быть. И это оказалось хуже, чем если бы она разразилась упрёками или отвернулась демонстративно. Рон, стараясь выглядеть непринуждённо, поднял брови и сделал вид, что разговор с Гермионой для него обычная светская формальность. — Ну, и чем ты сейчас занимаешься? — спросил он, лениво покручивая бокал в руках. — Работаешь, наверное, в каком-нибудь министерском отделе? Или всё ещё за книжками? Он бросил взгляд на Монику, как бы намекая: «смотри, сейчас я увижу, что она сидит в пыли и скуке, а у нас-то жизнь кипит». Но Гермиона не моргнула и глазом. Её губы тронула лёгкая улыбка, и она спокойно ответила: — Нет, Рон, я сейчас не работаю. Всё своё время я посвящаю благотворительности. Участвую в аукционах, организовываю вечера помощи, поддерживаю проекты для молодых волшебников и маглорождённых семей. Мне нравится знать, что я могу быть полезна там, где это действительно важно. Она сказала это с такой простотой, что даже Гарри и Джинни одобрительно кивнули, а Пэнси тихо добавила: — Да, Гермиона делает невероятные вещи, в которые многие бы и не ввязались. Рон почувствовал, как в его голове что-то скрипнуло. Благотворительность? Аукционы? Светские вечера? Это было не похоже на ту Гермиону, которую он знал. И уж тем более не похоже на жизнь «серой мышки». Но его больше всего кольнуло другое: откуда у неё деньги? Он мысленно прикинул: благотворительные взносы, помощь нуждающимся, участие в мероприятиях… Это требовало не только времени, но и огромных средств. Он знал это лучше, чем многие: слишком часто на подобных вечерах главную роль играли кошельки, а не красивые речи. А Гермиона… Гермиона, которая когда-то экономила на новом платье и всегда ходила с растрёпанными волосами, теперь спокойно говорила о меценатстве. Рон нахмурился, пытаясь скрыть недоумение. Но в груди уже зашевелилось тяжёлое подозрение: как? откуда? Пока мысли крутились одна за другой, неожиданно в диалог включилась Джинни, которая с ожидаемым энтузиазмом начала заваливать Грейнджер вопросами:   — А что насчёт твоего последнего проекта помощи сиротам-волшебникам? Есть успехи? — глаза девушки сияли неподдельным интересом, словно от ответа Гермионы зависела вся её жизнь.  Он кое как притупил желание закатить глаза. Хоть что-то в этом мире стабильно, скукота смертная, однако он все же невольно прислушивался к каждому слову из этих красивых уст.   — Потихоньку делаем успехи. В скором времени я собираюсь организовать благотворительный вечер, все пожертвованные средства пойдут на строение главного здания, — с губ волшебницы не меркла улыбка, которая, казалось, уже отпечаталась на её лице. — Дел ещё много, но большая часть организационных моментов позади. Нарцисса очень помогает мне во многих вопросах, любезно наставляет, имея большой опыт в этом.  Ему показалось, что она оговорилась или он ослышался. Та самая Нарцисса, которая служила темному лорду и была подстилкой семейства Малфой? Не может быть. Взгляд прошелся по окружающим, однако лица тех выражали лишь понимание и бескрайнюю радость. Их совершенно ничего не смущало. В этот момент Рон вновь ощутил себя до нельзя отвратно. Сколько ещё он пропустил, когда же закончатся эти негаданные сюрпризы?  Ему очень хотелось вывалить на Гермиону шквал вопросов, однако он заставил себя сомкнуть губы, дабы не портить вечер своим длинным языком. У него ещё будет шанс опросить её, по крайней мере — он надеется на это.  Разговор постепенно сходил на нет. Рон бросал фразы наугад, Гермиона отвечала спокойно и сдержанно, Моника кивала, стараясь поддержать его, но всё это было натянуто, сухо и неловко. Словно между ними стояла невидимая стена, и никакие слова не могли пробить её. Рон уже начал чувствовать, как раздражение вновь поднимается к горлу, когда вдруг позади него раздался смех. Бархатистый, низкий, тягучий и вместе с тем лёгкий, с оттенком насмешки и уверенности. Смех, который невозможно спутать ни с чьим другим. У Рона внутри всё будто сжалось в тугой узел. Сердце на мгновение замерло, и тёплая волна воспоминаний нахлынула: школьные годы, колкости, ссоры, бесконечные дуэли взглядов через класс, и тот самый голос, всегда звучавший снисходительно, будто принадлежал хозяину мира. Не может быть… Он медленно обернулся и увидел его. Драко Малфой. Он словно сошёл с глянцевого журнала. На нём был идеально скроенный костюм из дорогой ткани — явно ручная работа, сидящий так, будто его создавали исключительно под его фигуру. Ни единой складки, ни малейшей небрежности — каждая деталь подчеркивала его высокий рост и выправку, словно он только что сошёл с подиума. Его волосы — светлые, гладкие, зачёсанные назад — блестели в свете хрустальных люстр, и было видно, что на укладку ушло немало усилий, но именно та естественность, с какой они ложились, делала её безупречной. Кожа — всё та же мраморно-бледная, аристократичная, без единого изъяна, будто холодная и отточенная временем. Но больше всего внимание привлекало лицо. Губы изогнуты в той самой фирменной, до боли знакомой ухмылке, в которой сливались насмешка и самодовольство. И, как бы Рон ни старался отрицать, в этом было что-то притягательное, опасное, словно мёд. Да, он всё также выглядел аристократом до кончиков пальцев, всё так же источал холодную надменность. И всё также был охмурительно красивым — настолько, что это раздражало ещё сильнее. Рон замер. Внутри всё кипело — злость, удивление, давняя ненависть и странный, липкий страх. И где-то глубоко-глубоко под этим — предчувствие, что именно сейчас его жизнь начнёт рушиться. Драко шёл к ним не торопясь, словно хозяин на свой собственный праздник. В его походке читалась уверенность и привычка держать внимание толпы. Ухмылка не сходила с его лица, от которой у Рона внутри всё переворачивалось. — Поттер, Джинни, Забини, Пэнси, — короткие приветствия скользнули с его губ, сопровождаясь крепкими рукопожатиями и дружескими кивками. Каждый в их компании ответил так, будто это было самым естественным делом — словно они и правда давно были в кругу Малфоя, словно он всегда принадлежал к их обществу. Рон едва сдержал гримасу. Он жадно перевёл взгляд на Гермиону, будто ища у неё поддержки, хотя бы крошечной искры старой неприязни. Ему так нужно было увидеть в её глазах то, что испытывал он сам: раздражение, недоверие, отвращение. но… То, что он увидел, заставило его сердце болезненно сжаться. В её глазах не было ни капли злости. Напротив — они смотрели на Драко с мягкостью, с теплом, с нежностью, которую Рон не видел в них никогда, даже когда они встречались. В её взгляде было то, что невозможно спутать ни с чем другим — любовь. И в тот миг Рон понял, что происходит нечто, чего он никак не ожидал. Драко тем временем подошёл ближе, его рука привычно и уверенно легла на тонкую талию Гермионы, и он чуть склонился к её лицу. — Скучала, любимая? — негромко, почти интимно произнёс он, легко коснувшись её щеки поцелуем. Воздух будто вышибло из Рона. В ушах загудело. И он понял, что всё это время он жил в сладком самообмане. Гермиона едва слышно рассмеялась в ответ на слова Драко, но этот смех был совсем иным — лёгким, почти кокетливым, радостным и чуть смущённым. Она словно на миг забыла обо всём вокруг, кроме него. Её щеки порозовели, глаза заискрились, и Рон понял: это была реакция женщины, которая счастлива видеть своего мужчину. А Драко… он смотрел на неё так, как Рон никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-либо. Без язвительности, без привычной холодной насмешки, без этого вечного превосходства. Его взгляд был мягким, тёплым, и вместе с тем таким жадным, желанным, словно в ней действительно заключался весь его мир. Для Уизли это было слишком. Слишком неправильно. Слишком больно. Слишком невыносимо. Его дыхание сбилось, в висках заколотило. Всё тело наполнила ярость, будто волна огня хлынула изнутри. И прежде чем он успел себя остановить, слова сами сорвались с губ — громко, грубо, перекрыв собой весь гул вечеринки: — Да что за херня здесь творится?! Какого, мать его, чёрта?! Что это вообще всё значит?  Тишина вокруг накатила мгновенно, тяжёлая и липкая. Несколько голов обернулись в их сторону, разговоры стихли, а Рон стоял, пылая от злости и непонимания, будто единственный нормальный в этом безумии. Моника резко дёрнула своего парня за руку, её глаза расширились — то ли от испуга, то ли от возмущения: — Рон! Ты чего? — прошипела она сквозь зубы, будто пытаясь хоть как-то приглушить его вспышку. Вся компания обернулась к нему. Гарри нахмурился, Джинни поджала губы, Пэнси и Блейз обменялись быстрым взглядом. Никто не поддержал его — напротив, все смотрели так, будто он единственный здесь потерял самообладание. Косые взгляды, лёгкое недоумение, презрение — мол, зачем он устраивает сцену. А Драко, словно наслаждаясь этим зрелищем, чуть склонил голову набок. Серые глаза сверкнули. — Тебя что-то смущает, Уизли? — его голос прозвучал спокойно, даже лениво, но от этого лишь сильнее резанул по ушам. — Или, может быть, тебе здесь что-то не нравится? Он произнёс это с той лёгкой язвительностью, с какой всегда цеплял его в школе. Только теперь это звучало не как подростковая насмешка, а как уверенный вызов мужчины, хозяина положения. И у Рона внутри всё заклокотало ещё сильнее, словно сейчас он взорвётся. Моника, заметив, что напряжение в компании растёт, поспешно встряла в разговор, словно пытаясь сбить накал. Она натянуто улыбнулась, глядя то на Гермиону, то на Драко: — Простите, — её голос дрогнул, но она старательно держала вежливый тон, — Я, наверное, плохо знакома с вашей историей, но насколько я знаю, в школе вы ведь были врагами. А сейчас, как мне показалось, вы пара? Все взгляды в этот момент устремились на Гермиону и Драко. Она чуть смущённо улыбнулась, её глаза мягко заискрились, а он посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло то самое тепло. Они будто обменялись молчаливым сигналом, который был понятен только им двоим. Лёгкий, почти незаметный перегляд.  — Не совсем пара, — протянул Малфой, и в его голосе прозвучала ледяная уверенность. Он на секунду задержал паузу, как будто специально, чтобы все замерли в ожидании. Потом обвёл компанию спокойным взглядом и чуть крепче сжал талию Гермионы. — Мы помолвлены. Тишина накатила тяжёлая, гулкая. Даже хрусталь в руках гостей будто перестал звенеть. У Рона внутри что-то оборвалось. Слова эхом гремели у него в голове, выбивая все мысли, все оправдания. Помолвлены… Гермиона… С Малфоем… Он почувствовал, что его лицо заливает жар, а сердце с силой ударяет в грудную клетку, будто готово вырваться наружу. Гермиона, будто желая подчеркнуть слова будущего мужа, опустила взгляд на свою руку. На её пальце блеснуло кольцо — он только сейчас разглядел его по-настоящему. Массивное, старинное, явно родовое. Серебро, оплетённое филигранью в форме змеи, сверкавшей зелёными глазами из изумрудов. По ободку переливались редкие драгоценные камни, а в центре мерцал глубокий, тёмно-синий сапфир, игравший в свете люстр. Кольцо выглядело так, будто само было частью всего — наследное украшение рода Малфоев, которое передавали невестам из поколения в поколение. И это кольцо теперь было на пальце Гермионы. Как он мог не заметить раньше? Оно словно всё это время насмешливо светилось прямо перед его глазами. Будущая Малфой подняла голову, и её взгляд скользнул к компании. В глазах отражалось счастье и гордость. Она чуть прикусила нижнюю губу, словно решив поделиться воспоминанием, которое было для неё слишком дорогим. — Это всё случилось неожиданно, — начала она мягко. — После войны все мы были другими. Мы пытались собрать себя заново, понять, что теперь значит «жить». Тогда я столкнулась с Драко в министерстве — мы оба помогали комиссии по восстановлению. Сначала это было трудно, слишком много прошлого. Но потом, как ни странно, оказалось, что нас связывает куда больше, чем разделяет. Она на секунду замолчала, взглянув именно на Монику, которая с интересом слушала рассказ.  — Мы спорили бесконечно, — продолжила она, и её глаза блеснули озорным огоньком. — О законах, о книгах, о новых правилах. Он всегда раздражал меня и, наверное, именно это и стало началом. Потому что каждый спор разжигал нас всё сильнее. В какой-то момент я поняла, что уже жду этих встреч, что мне нужны его язвительные реплики, его взгляд, его присутствие рядом. И однажды… один из споров закончился не словами. Драко посмотрел на Гермиону — и в его глазах мелькнул огонь — желание, глубокое, живое, почти осязаемое. Взгляд его напомнил о той первой ночи, когда всё между ними вспыхнуло страсть и напряжение, о которых Рон мог только догадываться. Пальцы Драко крепче сжались на её талии, слегка прижимая к себе, словно говоря: «это ещё не конец». Жест был одновременно защитой и утверждением — она принадлежала ему.  Гермиона на мгновение смутилась, её щеки порозовели, и, не отводя взгляда, она мягко прижалась к нему, положив голову на его плечо. Её нос скользнул по воротнику его рубашки, будто она хотела спрятать смущение, которое пульсировало внутри. Драко лишь тихо, рассмеялся — глубокий смех, полный удовольствия, который заставил Рона почти физически вздрогнуть. И все наблюдали за ними. Никто не осуждал, никто не пытался вмешаться. Напротив, взгляды были мягкими, теплыми, с лёгким одобрением. Даже Моника, стоя рядом с Роном, слегка улыбнулась и кивнула, принимая происходящее, словно признавая законность их близости. Это было предательство.  Рон насупился, скрестил руки на груди и словно волк окинул взглядом всех знакомых. Внутри него всё бурлило: ревность, раздражение, недоумение. Он чувствовал себя лишним, чужим в этом обществе, где каждый здесь будто давно был в одной банде, а он — случайный прохожий. Тем временем Пэнси вдруг прижалась к Блейзу, легко взяла его под руку и чуть улыбнулась. Её взгляд скользнул по остальным, а голос прозвучал мягко, но уверенно: — Кстати, мы с Блейзом хотели предложить вам через недели две съездить на выходные в его поместье во Франции. Мы давно не развлекались все вместе.  Она кивнула на Гермиону и Драко, а затем на Гарри с Джинни: — И вам тоже, конечно, стоит присоединиться. Там будет много знакомых: Тео с Дафной, Астория, Гойл.. Мы оторвемся на славу!  Блейз не удержался и добавил с ухмылкой: — Помню, как в прошлый раз Тео и Гермиона до утра разговаривали на кухне по душам, а наутро вся кухня была в таком плачевном состоянии, будто бы там была армия пьяниц.  Джинни тут же рассмеялась и перебила его: — А я помню, как Гарри с Драко ночью решили порыбачить… вернулись под утро, почти замёрзшие и с пустым ведром.  Вся компания весело переглядывалась, смеялась, оживлённо делилась воспоминаниями. Было видно, что между ними существует долгий, привычный комфорт, лёгкость, и доверие, которое не возникло за одну встречу. Каждый знал историю других, все были частью одного живого, знакомого мира. Рон же стоял с нахмуренными бровями, скрестив руки, и понимал: он здесь совершенно не в теме. Уизли слышал истории, которые касались Гермионы и Драко, Гермионы и Тео, Гермионы и всего этого общества, и осознавал, что пропустил целую жизнь, которая формировалась без него. Пропустил её. Рон долго терпел — слушал все эти разговоры о поездках, дружбе, смехе, который не касался его. Чем дольше он стоял, тем сильнее росло внутри напряжение, смешанное с болью. Наконец, он не выдержал и, тихо проскользнув мимо остальных, направился к выпивке. Пара бокалов крепкого вина ударили ему в голову сильнее, чем он ожидал. Тепло разлилось по телу, разум затуманился, а внутри вспыхнуло ощущение, что всё вокруг — ложь, театр, в котором он оказался лишним. Пьяная смелость придала ему силы. Он заметил микрофон у музыкантов, подхватил его, и, шатаясь, вышел в середину зала. — Ребята! — громко начал он, пытаясь говорить уверенно, хотя каждое слово дрожало. — Я скучал по вам всем! Я правда скучал! Он замолчал на мгновение, оглядываясь. Разговоры, легкость — внутри Рона все это только разжигало ярость. Глаза остановились на Гарри и Джинни — на их улыбках, на том, как они счастливы вместе, как легко им. Рон почувствовал себя чужим, вычеркнутым. — А вы тут… вы все счастливы без меня! — его голос дрожал, а смех прорезался через слова. — А я? А я всё ещё остаюсь один! А моя бывшая, — он резко повернул взгляд на Гермиону, — Она трахается с этим.. — он указал на Драко, — с этим мерзавцем, бывшим пожирателем смерти и не думает обо мне! Зал на мгновение замер. Шёпоты, удивлённые взгляды, кто-то моргнул, не зная, как реагировать. Рон продолжал, не смея остановиться: — И вы все тут смеётесь, говорите, вспоминаете свои милые истории, а я вижу, как моя Гермиона счастлива с ним, каждый день ложится под него, вместо меня!  Его руки дрожали, голос поднимался, слова срывались в рвущуюся бурю: — Вот это и есть ваша дружба?! Вот это и есть ваше доверие?! А я? Я для вас никто? — он насмешливо хмыкнул. — А вы продолжайте! Продолжайте делать вид, что это норма! Ждите очередь, может и вам перепадет какой-то нибудь слизеринский гад или гриффиндорская шлюха.  Он откинулся назад, смех прорвался сквозь слова — хриплый, пьяный, безудержный. Рон больше не думал о приличиях, о Монике, о друзьях — он выливал наружу всю боль и чувство предательства. — Ну что ж! — закричал он наконец, почти роняя микрофон, — Приятно было всех увидеть! — и, с диким, пьяным смехом, Рон рванул прочь, через зал, мимо людей, слыша сзади гневные крики Драко, Блейза, Пэнси и остальных. Они звали его обратно, но он не слушал.  Он остановился на дорожке перед особняком Малфоев, холодный вечерний воздух ударил в лицо, а внутри всё сжалось от ярости и обиды. Мраморные башни, сверкающие окна, огни праздника — всё это теперь казалось ему чуждым, чуждым и издевательским. Он стоял, скрестив руки на груди, дыхание клубами поднималось в морозном воздухе, а сердце стучало так, будто сейчас готово было вырваться наружу. Мысль о том, что он один, преданный и разбитый, сдавила грудь сильнее любого удара. И вдруг до него дошло: он обложался. Не просто упустил шанс, не просто оказался лишним, а целиком и полностью — пролетел мимо всего, что имело значение для него. Гермиона, Драко, их светская жизнь, их счастье — всё это теперь навсегда вне его досягаемости. В голове промелькнуло глухое, болезненное чувство: весь этот мир, вся компания, вся атмосфера праздника — они действовали словно единым механизмом, в котором его места никогда не было. И теперь, глядя на особняк, на сияющие окна, на мерцающий свет внутри, он понял, что попал в ловушку собственной гордыни, собственной слепоты и собственной глупости. Обложался… и теперь цена этого станет ясна очень скоро. Он сжал кулаки, ощущая холод и злость, дыхание разрывалось на вдохах и выдохах. Ночь была темной, ветреной, и казалось, что сам особняк смеётся над ним, показывая: теперь последствия неизбежны. Рон посмотрел на силуэты празднующих за стеклом, и в его груди поднялась грусть, смешанная с отчаянием. Он знал одно — вечер только начался, и теперь ему предстоит расплачиваться за свои ошибки.