headphones

Оскар заходит в пустую водительскую комнату Норриса в поисках тишины — в его собственной проводятся подготовки к съёмке, которую Зак запретил переносить под угрозой расстрела (к сожалению, не реальной, потому что, в таком случае, Оскар уже протягивал бы ему заряженный револьвер шесть из шести). Ландо лежит на полу, подмяв под голову командную толстовку цвета папайи, и, если Оскару не изменяет память, она была его собственной. Норрис поправляет большие наушники, съехавшие с головы, из них играет какая-то странная песня из тик тока, и, приоткрыв глаза, кивает Пиастри в знак приветствия. — Ээ, не против, если я тут посижу? — Оскар чувствует, как сердце начинает биться сильнее, потому что вид заспанного Ландо с красным следом от ладони на щеке — это СЛИШКОМ для его влюблённого рассудка. — Зак и Андреа снова- — Мне без разницы, — Ландо надевает поверх наушников капюшон и отворачивается к стене. — Разбуди к интервью, будь другом. Солнечный свет бликует на одежде Норриса: перескакивает с чёрных носков на медовую кожу поясницы, усыпанную родинками и открывшуюся из-за попыток Ландо лечь удобнее. Дыхание сбивается. Оскар запоминает каждую деталь, как одержимый. Это началось давно. Оскару было двадцать; он сидел в квартире, листал ленту в инстаграме, потому что все истории друзей уже были просмотрены — чаще всего ему попадались фотографии Артура из зала и записи поющего в душе Логана, но внимание привлёк внезапный кружок около имени Ландо Норриса. Он нажимает на аватар Ландо и щёки покрываются румянцем. Какого чёрта? А молодой и зелёный Ландо решил, что выставить сторис из клуба — хорошая идея; вот только Норрис был безбожно пьян, а девушка, — он правда считал так весь тот вечер, — внезапно оказалась парнем, целующим ключицу прямо в момент записи. Оскару рассказывали, что Зак обещал уволить Ландо после ещё одной такой выходки. Но выходок было много, а Ландо всё оставался на месте первого пилота; чудеса индустрии. Это продолжается сейчас. Оскару двадцать четыре, и ему кажется, что он влюбляется в Ландо с каждым днём сильнее. — Ээ, ты слышал, что Зак говорил насчёт разделений интервью? Глупости, правда? Кто в здравом уме будет делать две разные записи, ээ, когда люди смотрят их только из-за тебя, — в голове огромная обезьяна бьёт в тарелки, плюща мозги. — Я имею в виду, ээ, что, очевидно, фанатам ты нравишься больше, и я их понимаю. В смысле, понимаю, потому что ты активный и гиперэмпатичный, а не потому что ты мне нравишься. Ээ, типа, ты мне нравишься, но не так. Какой кошмар. Оскар хочет провалиться сквозь землю от стыда и неловкости. Что за чушь он только что сказал? — Ландо, — Пиастри подходит к сокоманднику, трясёт его за плечо, дожидаясь нахмуренных бровей и сонного взгляда глаза в глаза. — Ты не слушал? — Оска, отъебись.

***

Это стало его личным спасением — разговоры со спиной спящего Ландо. Оскара не слушали — он изливал душу, не надеясь на ответ. Ничто иное, как взаимовыгодная сделка со своей совестью, которая перестаёт душить его по ночам из-за чувств к напарнику. Иногда, правда, по коже бегут мурашки от того, как резко снимает наушники Норрис — страх быть услышанным пугает, как никогда. — Андреа снова припомнил мне ту оплошность в Баку, — Оскар садится на пол, опираясь спиной на панельную стену, и смотрит на расслабленное лицо спящего Ландо: ресницы мелко подрагивают, губы слегка приоткрыты, а по лицу расплывается румянец от духоты в помещении. Монолог лишь изредка прерывается шипением Элтона Джона из наушников. — Все просили помочь тебе на квалификации, какой сюр, потому что ты и так проехал лучше. Ээ, что вообще включают в себя чёртовы правила папайи о которых все говорят? То, что ты вырываешь из моих рук возможность получения кубка или то, что я отдаю его тебе сам? Какая разница, если это происходит и без моего содействия. Разочарование разливается в груди Оскара: обида на команду, на себя, на ничего не подозревающего Ландо. Все его виды на титул чемпиона мира рушатся на глазах, а он просто наблюдает за этим. Как-то Зак обмолвился, что ему, Оскару, и Ландо лучше не разговаривать до конца гоночного сезона — мол, не сбивать настрой. Брифинги теперь проводятся раздельно, гаражи не разговаривают. Ландо и Оскар всё реже сидят на интервью и совместных фотографиях вместе. И вот эти минуты спокойствия, когда Ландо спит, а Оскар продолжает говорить, ощущаются, как латентная преступность. Если кто-то из команды узнает — к ним снова будут приставлять по паре пиарщиков, как было два года назад из-за ссоры после Венгрии. Внезапно Ландо открывает глаза. Оскар чувствует ток, пробегающий по телу от взгляда зелёных глаз. — Сколько сейчас? — голос у Норриса сонный, хриплый, едва слышный за гулом люминесцентных ламп. — Ээ, через пять минут интервью в тик ток Макларен. Ландо стягивает наушники, поднимается с импровизированной кровати, состоящей из четырёх стульев, накрытых командным пледом, и, подходя к Оскару, протягивает руку к светлым волосам, ворошит их. А сердце Пиастри на секунду останавливается. — Спасибо, Оска.

***

Оскару кажется, что он сходит с ума: вся его жизнь, проходящая от гонки к гонке, внезапно становится ничем иным, как существованием; теперь всё скатывается к призрачным монологам. Он думает о Ландо утром, после пробуждения; ищет взглядом в паддоке перед тренировками и находит улыбающимся и разговаривающим с инженерами; идёт вечером с уставшим и сонным Норрисом в отель, но едут на разные этажи. В его жизни внезапно и отчётливо стало слишком много Ландо. Слишком много для влюблённого сердца Оскара. — Ээ, я говорил с Шарлем на эту тему. Боже, это уже звучит, как что-то выходящее за рамки. Я говорил с Леклером о, ээ, чувствах к тебе, — Оскар усмехается, проводит вспотевшей ладонью по раскрасневшемуся лицу, мельком бросает взгляд в сторону Ландо, кивающего в такт музыке из наушников, и, убедившись, что его никто не слушает, продолжает монолог в затылок сокомандника. — Он сказал, что чувствовать что-то — нормально, но он не понимает, как это чертовски тяжело: я вижу тебя на подиуме; во время брифингов; когда просыпаюсь посреди ночи из-за, ээ, стука в дверь и твоего грёбанного страха оставаться одному; во время разговоров с Заком ты всегда маячишь перед глазами, как назойливая муха; на интервью. Чёрт, моя жизнь ни на секунду не отлипает от твоей, и, ээ, эти странные чувства легче не делают. И как спортсмену, видеть тебя на подиуме — тяжело, но ещё тяжелее, ээ, когда ты не на нём; когда стоишь в тени, коришь себя за ошибки команды, думаешь, что всё произошедшее — только твоя вина и ненавидишь себя. Если бы ты только видел себя моими глазами и чувствовал то, ээ, что чувствую к тебе я, ты бы- Оскар замолкает, потому что Ландо поворачивается к нему всем корпусом, достаёт один наушник и протягивает его Пиастри. — Что ты там опять бубнишь? У Тейлор Свифт вышла новая песня, послушай. И Пиастри, пряча страх быть раскрытым, дрожащими пальцами берёт наушник, вслушиваясь в песню об Офелии. Он чувствует на себе взгляд Ландо и закрывает глаза, не готовый с ним встретиться. «And if you’d never come for me I might’ve drowned in the melancholy» Глупости. — Ээ, это неплохо, — шепчет Оскар, открывая глаза и всё же сталкиваясь с зелёными изучающими глазами. — Я знаю, Оска.

***

Изливать душу не слушающему Норрису стало традицией: за это время Оскар произнёс больше слов, чем за всю свою жизнь; и за это время он почти избавился от «ээ» в каждом предложении, за что его по-детски хвалят пиарщики, каждый раз вороша волосы после удачного дубля. И это его сожрёт. — Ты мне так чертовски нравишься; я не могу ничего с этим поделать. Ходишь по паддоку в этой дурацкой узкой кофте, — ээ, кто вообще сказал тебе, что она нормальная? — улыбаешься направо и налево, ведёшь себя со всеми дружелюбно — и со мной, хотя сейчас мы соперники номер один. Блять, ты так мне нравишься, Ландо, — лицо краснеет ещё сильнее, потому что Оскар, наконец, это сказал; он чувствует необъяснимую лёгкость в груди от произнесённого. — Ээ, вряд ли тебе бы понравилось услышать это, хах. Ты ведь типа такой крутой: зависаешь на вечеринках каждые свободные дни, сидишь в окружении моделей. Чёрт, звучит так, будто я одержим. Не то… Ээ, я имею в виду, что ты мне действительно нравишься, и это так глупо. Глупости… Оскар очень хочет подобрать нужные слова, крутящиеся на языке: сказать, как восхищается силой Ландо, потому что читать про себя эти странные комментарии под каждым постом — явно не просто; рассказать о любви к его возвращённому маллету; что его улыбка-сердце сбивает напрочь дыхание; сказать, что тот инцидент в Сингапуре больше не волнует. Но Ландо неожиданно снимает наушник, смотрит на Оскара нечитаемым взглядом и приглашающе хлопает ладонью по стулу рядом с собой. Сердце падает в пятки. Багровые пятна перескакивают с щёк на уши. Оскар чувствует, как подскакивает его давление, и он вот-вот может упасть в обморок от секундного контакта их с Ландо бёдер. В комнате для переговоров становится внезапно слишком душно для двух людей. — Песня классная, — севшим голосом произносит Норрис, как обычно протягивая Оскару наушник. Пиастри ждёт. Проходит минута, но звук мелодии так и не доносится до него. Сначала Оскар думает, что дело в сломанном наушнике: он достаёт его из уха, поворачивается к Ландо, ожидая ответа, но сталкивается с прямым взглядом — таким Норрис обычно просматривает в гараже на повторах особенно неудавшиеся прохождения поворотов. Сердце снова падает в пятки без шансов на восстановление. Ландо слышал. Он слышал всю постыдную историю Оскара, которую тот рассказывал, думая, что остаётся без слушателей. Ландо слышал в этот раз и, возможно, во все предыдущие. Почему ничего не сказал? Почему не дал знать, что всё слышал? Что ему неприятно? Что им лучше не общаться? — Ты, — Оскар не может произнести ни слова: горло дерёт от страха и внезапного стыда, окутывающего с ног до головы. — Заткнись, — Ландо впивается пальцами в волосы на затылке Пиастри и притягивает его ближе, оставляя крошечное расстояние между их лицами. Оскар слышит шум в ушах. Прикосновение сухих губ Ландо ощущается так правильно, так нужно. Он улыбается в поцелуй, удобнее поворачивает голову, чувствуя подбородком щетину, и случайно сталкивается зубами в попытках почувствовать больше — забрать, отдать, разделить. Это странно, непривычно и абсолютно точно сумасшедше. Возможно, Оскар сошёл с ума, или он бредит, но прямой взгляд зелёных глаз Норриса точно настоящий. — Ты идиот, Оска, — шепчет Ландо, оставляя смазанный поцелуй на щеке, и выходит из комнаты, оставляя Пиастри наедине со своими мыслями.