Новогодний холивар

***

      Двое парней, совершенно не вписывающихся в общую атмосферу, царящую на входе в ресторан, который студенческий совет выбрал для проведения новогодней тусовки, о чём-то торговались с охранником, проверяющим пригласительные билеты.       — Дядя Сынбу, но вы ведь меня знаете, ничего плохого я не сотворю, — уламывал его о проходе внутрь Юнги, неумело состроив невинное лицо, на что мужчина скептически ухмыльнулся.       — Вот именно, Юнги, я тебя знаю, и друга твоего знаю, и не хочу лишиться работы. Я ведь здесь не один, со мной куча проверяющих. Они только что стояли здесь и отошли лишь на пару минут по организационным вопросам, сейчас вернутся. И поймут, что я вас пропустил без пригласительных. А ещё камеры вокруг, — он старался не смотреть в сторону второго молодого человека, прожигающего его свирепым взглядом. Что-то звериное светилось на дне его тёмных омутов, и мужчине становилось не по себе. — Вы же не сможете спокойно зайти и выйти. Обязательно натворите бед. Нет, Юнги.       Тэхёну, а с Юнги был именно он, надоело наблюдать за унижением друга, и, схватив его за рукав, парень порывисто, нетерпеливо отвернул Мина от несговорчивого мужчины.       — Хорош умолять, — прохрипел он, продолжая буравить гневным взглядом охранника, — валим на хуй отсюда.       Сынбу невольно поёжился от того, каким тоном были брошены эти слова. Отступил на шаг назад, вглубь помещения, будто хотел исчезнуть, но, очнувшись и вспомнив, с какой целью он вообще здесь находится, вновь загородил проход своим телом, кутаясь в тёплую куртку. В этот момент к двери подошли двое парней, одетых с иголочки, с девушками, не уступающими им в безупречности внешнего вида — дорогие костюмы, сияющие вечерние платья, часы стоимостью в квартиру и украшения с камнями, ловящими свет иллюминаций здания и рассыпающими его радужными бликами в ночном воздухе. Охранник расплылся в улыбке, превратившись в душку за несколько секунд.       — И чё, мы так просто сдадимся? — недовольно пробурчал Юнги, когда Тэхён в ярости оттягивал его от входа, перед этим смачно плюнув под ноги ошарашенным напыщенным гостям с пригласительными билетами.       — Хуй им, а не спокойный новогодний бал, блядь, я по-любому туда войду.       — Сука, сколько же у них бабла, что они выглядят как монаршие особы на сраном студенческом балу? — ухмыльнулся Юнги, оглядывая прибывших гостей, а потом себя и друга.       Тэхён был одет в рваные джинсы и кожанку, застёгнутую на молнию до горла, которая обтягивала широкие плечи, норовя не выдержать и треснуть по швам. Тёмные, отросшие после «ёжика» волосы хаотично торчали в разные стороны, руки со сбитыми костяшками пальцев покраснели на холоде, и Тэхён беспрестанно их массировал, чтобы разогнать кровь. На скуле красовался синяк, но парня это не сильно волновало. Он, наоборот, был благодарен за то, что в последней его драке всё обошлось малой кровью, и лишь небольшая гематома напоминала о подлости соперника, который приволок на разборку троих своих друзей. Но Тэхён хорошо их отоварил. Убил бы, если бы Юнги вовремя не подоспел.       — Идём, этот драконий замок по-любому имеет слабые места, — подзадорил Тэхён друга, уже отчаявшегося попасть внутрь. — Я сказал, что ты по-любому станцуешь сегодня со своей Белоснежкой — значит, сука, станцуешь.

***

      Чонгук, в идеально сидящем на мощном теле фраке, с атласной чёрной бабочкой на шее, которая жутко её передавливала, стоял посреди зала, наблюдая за танцующими на площадке, и молился о скорейшем окончании вечера, бесконечно оттягивая «ошейник», как он называл этот аксессуар.       Все официальные мероприятия уже были завершены — поручения администрации, как председатель студенческого совета, Чонгук выполнил, подарки и награждения за активное участие в жизни университета раздал и мог покинуть опостылевшую ему тусовку, но не хотел подвести друга, который скоро по программе должен был исполнить заключительную песню.       — Чонгукииии, — подплыл к нему шатающейся походкой Хосок, — звезда сегодняшнего вечера, — и навалился на парня с объятиями, раздражая пьяными попытками дотянуться до друга и чмокнуть того в щёку.       — Хоби, ты уже пьян, пора домой, — обхватил его за плечи Чонгук, выискивая в толпе Намджуна и Джина, которые чуть ранее пообещали отвезти Хосока восвояси.       — Наш красавчик Чонгуки, — не унимался парень, добравшись-таки с поцелуем до Чона, от чего тот поморщился, но отталкивать Хосока не стал, знал ведь о том, что в пьяном состоянии тот особенно любвеобилен. — Чемпио-о-он, отличник, самый ловкий, самый умный… ух, блять, — Хоби неожиданно отступил от друга и стал неумело боксировать, используя плечо этого самого чемпиона, как боксёрскую грушу, — как ты охуенно отоварил того бугая на ринге, в финале студенческого чемпионата! Намджун горло сорвал, сука, когда орал от счастья, что ты нокаутировал соперника на десятой минуте боя… бляяядь…       — Ага, а я чуть ёжика не родил, — подошёл к ним Чимин и обнял шатающегося Хосока. — Они поставили мою песню последней, Гуки, может, вы не будете ждать, а поедете? Я же вижу, что тебе скучно.       — Скучно?! — Хосок, опешивши, оглянулся вокруг. — Гуки, ты сегодня нарасхват, Соён готова была тебя раздеть прямо на танцевальной площадке. Король и королева Новогоднего бала сегодня смотрелись сногсшибательно! Ты чё? Она на всё готова — бери не хочу!       Чонгук ухмыльнулся на слова друга и единственное, что на это ответил: «Не хочу».       Намджун и Джин, наконец появившиеся в поле зрения, прихватили Хосока под мышки, извинились перед Чимином, что не могут остаться до его выступления, и, выслушав заверение Чонгука, что он всё заснимет и отправит им, покинули ресторан.       Ведущий новогоднего бала наконец объявил о номере Чимина, и Чонгук продвинулся ближе к сцене, достав из кармана телефон, готовый выполнить обещание, которое дал друзьям, и запечатлеть этот фееричный номер. А то, что он будет именно таким, Чонгук ни капли не сомневался.       Чимин выглядел потрясающе. Светлые блондинистые локоны обрамляли красивое лицо, скользя по вискам и подчёркивая мягкие, хрупкие черты. Глаза сияли так, будто вобрали в себя искры всего вечера. В них читались и радость, и лёгкое волнение, и тот самый огонь, который притягивал к нему взгляды снова и снова. Пухлые губы — как лепестки редкого цветка, тронутые утренней росой. В них было что-то опасно-манящее — не вызывающее, а тихо завораживающее, как обещание, произнесённое шёпотом. Хрупкие плавные линии фигуры напоминали выточенную с особой тщательностью статуэтку. Белоснежный костюм, пиджак которого Чимин надел на голое тело, довершал образ, полностью отражая внутренний мир парня — ангел… Ангел, при взгляде на которого возникали исключительно греховные мысли.       У всех, кроме Чонгука. Чон относился к Паку как к младшему брату — с обожанием и братской ревностью, считая всех, кто вьётся вокруг него, недостойными претендентами. Особенно треклятого Мин Юнги, который случайно и неожиданно появился в жизни Чимина и не собирался из неё исчезать. Ну, потому что — кто в здравом уме и светлой памяти может отказаться от этой неземной красоты, если она сама тянет к тебе руки?       Чонгук снимал и наслаждался тем, как Чимин пел высоким голосом, чистым и прозрачным, словно тонкая нить, протянутая сквозь тишину. Этот звук поднимался легко, обволакивая пространство нежностью и хрупкой силой одновременно.       В тот момент, когда Чон приблизил изображение лица друга на экране, он заметил, как черты Пака вдруг озарились особым светом. Предчувствуя неладное, Чонгук резко развернулся и увидел того, кто безумно его раздражал. Даже больше, чем Мин Юнги, который расширившимися от восхищения глазами, словно ребёнок, впервые увидевший Снегурочку и наконец поверивший в новогоднее чудо, пожирал влюблённым взглядом Чимина, исполняющего последние аккорды.       Тэхён смотрел на Чонгука, не отводя тёмных глаз, подкинув одну бровь вверх и нагло задрав голову, будто издевался над Чонгуком, всем этим мероприятием, невозможностью попасть сюда без пригласительных билетов и обещанием Чимина, что он этот самый билет для Мин Юнги добывать не станет. Это студенческий Новогодний бал, и приводить сюда кого-то, не являющегося учащимся Сеульского университета, было запрещено решением студенческого совета, если даже: «Чонгуки, ну я люблю его, как сумасшедший, и кроме Юнги мне никто не нужен».       Чонгук не одобрял выбор Чимина. Не мог принять с самого начала и всем своим существом сопротивлялся этим отношениям. А больше всего он ненавидел самого близкого друга Мин Юнги — Ким Тэхёна, прекрасно осознавая, что ненависть их взаимна.       И, как назло, им всем приходилось часто сталкиваться, хотя Чонгук искренне пытался этого избежать. Совместное времяпрепровождение сложилось само, без слов и решений. На все их общие тусовки Чимин всегда приходил с Юнги, а Тэхён, будто приклеенный к своему другу, всюду следовал за ним. Чонгук как-то уже не выдержал и подколол Пака: «Надеюсь, в постели Ким Тэхён вас оставляет наедине с паразиторием Мином?», о чём горько пожалел в следующую же минуту, наблюдая за обидой, расплывшейся во взгляде Чимина, надутыми губами и сжимающими подол пиджака пальцами. Чон тогда сразу же стушевался, обнял друга и попросил прощения.       — Я их приглашаю только на общие тусовки, — робко оправдывался Чимин, раздирая душу ненавидящего себя в этот момент Чонгука.       — Я шучу, Чимина, — пытался разрядить обстановку парень, но видел, что ничего у него не выходит.       — Гуки, я понимаю твоё беспокойство и помню твои слова о том, что такой, как Мин Юнги, никогда не сделает меня счастливым. Помню твоё «грязь из подворотни, неудачник, вытащивший счастливый билет, парень без будущего», всё помню. Но он не раз мне доказал, что готов меняться. Начал усиленно заниматься, я ему помогаю, ты же знаешь, он теперь хочет сдать экзамен и поступить в универ, даже если, как ты говоришь, «три года после учёбы в школе яйца чесал…» Нужно уметь давать людям шанс, Гуки…       Сейчас Чонгук смотрел на дерзкий образ этих двух парней и не понимал — как в таких можно поверить и дать шанс?       — Чонгуки, малыш, ты решил вместо выступления Чимина посвятить конец вечера нам?       Как же сильно Чон ненавидел этот наглый насмешливый тон и взгляд.       — Вы как сюда попали? — злость заклокотала в душе Чонгука от этого «малыш», но он взял себя в руки, прикрыв ярость маской напускного равнодушия.       — Как-как? Ногами. И готовы воевать со злым драконом за Белоснежку, — фыркнул Тэхён, прервавшись на овации выступающему, которыми взорвался зал.       — Только это и можешь. Воевать, — не уступал Чон, наблюдая за Чимином, спешащим в их сторону, когда все вокруг, наконец, затихли. Пак не шёл, а практически бежал, не обращая внимания на все поздравления, восхищение однокурсников его исполнением и попытки его остановить, чтобы высказать свой восторг. Он прыгнул в раскрытые для него объятия, крепко прижался к сжимающему его Мину и уложил голову на его плечо, наслаждаясь присутствием и теплотой любимого.       — Голубки, — фыркнул Тэхён, провоцируя новую волну раздражения в Чонгуке.       — Да, твой друг хорошо устроился, — ответил он, вложив в эти слова всё своё недовольство и не отводя взгляда от нахмурившегося от этих слов парня.       — На хуй иди, — прорычал тот.       — Ты там частый гость, судя по твоему виду, — парировал Чонгук.       — Сука, блядь прилизанная, вырядился в шмотки, купленные на деньги папочки, и типа крутой?!       Между Тэхёном и Чонгуком разногласия вспыхивали с пугающей регулярностью, неприязнь часто висела между ними невидимой, но осязаемой пеленой. Они старались всегда сдерживаться, но сегодня эта самая ненависть будто приобрела гигантский размер.       — Молись и благодари Бога, что мы находимся сейчас здесь, я с таким бы удовольствием дал тебе понять размеры моей крутизны, падаль уличная.       Кровь залила белки глаз парня напротив. Они разговаривали тихо, но Тэхёну так хотелось орать, разъебать это благопристойное лицо до крови, выбить из богатенького подонка всю спесь и плюнуть в окровавленную морду.       — Хуйло, блядь, ебучее. Молиться ты будешь, когда я заставлю тебя отсосать за эти слова.       — Гомик хуев, — не выдержал Чонгук, хотя никогда не опускался до таких выражений.       — Да ты чё, бля?! А ты нет?       — А я — нет.       — Ты гомофоб? Тогда спешу тебя разочаровать: твой самый близкий друг тоже гомик, мудила, бля, ёбаная.       — Я не гомофоб. У меня фобия на таких паразитов, как ты и твой дружок, приживалы чёртовы.       Это была последняя капля. Тэхён сорвался мгновенно, будто что-то внутри лопнуло с сухим резким звуком. Он даже не осознал движения, тело рванулось вперёд раньше мысли, раньше здравого смысла. В один шаг сократив расстояние и с силой врезавшись в Чонгука плечом, Ким толкнул его назад, выбив из равновесия.       Воздух между ними накалился. Пальцы Тэхёна сжались на лацканах его одежды, ярость клокотала, требуя выхода. В этот момент для него не существовало ни места, ни последствий — только это лицо напротив, эта спесь, эти слова, которые нужно было стереть, заставить замолчать.       Он тяжело дышал, почти рычал, удерживая Чонгука перед собой, вкладывая в каждое движение всю накопившуюся ненависть, всю боль и злость, которые больше не собирался прятать.       Но противник не уступал в силе. Он оттолкнул нападавшего от себя с глухим звуком, вырвавшимся из глубины существа, заставив того отступить на шаг. Чонгук стоял перед Тэхёном, словно выточенный из стали. Плечи широкие, грудь крепкая, мышцы, натянутые под дорогой тканью, говорили сами за себя. Чон был мощью, которая могла остановить или разнести всё вокруг.       Заметив, что рядом начался переполох, Тэхён грациозно, словно пантера, приблизился к парню и прошептал в ухо:       — Сейчас мы это устроить не сможем. Наши друзья не дадут. Я успокою своего, ты своего. Уйдут они вместе. Через час жду тебя в студенческом спортзале, на ринге. Ты же, сука, чемпион? Помнишь о нашем споре? Вот и посмотрим, кто из нас выебет другого.       Чонгук одарил Тэхёна презрительным взглядом:       — И кто тебя туда пустит среди ночи? — фыркнул он.       — А ты не еби себе мозг по этому поводу. Разберусь. Сам-то сможешь попасть к себе же в универ ночью, сраный пушистый мажорчик?       Чон еле собрал волю в кулак, прорычав в ответ:       — Буду ждать с удовольствием, сука…

***

      Чонгук добрался до универа раньше назначенного времени. Успокоить Чимина не потребовало много усилий. Он сам был в нетерпении от желания остаться с любимым наедине и, взяв с Чона десяток обещаний, что он ни в какие разборки влезать не будет, и выдохнув от того, что Тэхён, попрощавшись с ними, отправился восвояси, наконец друга отпустил. Чонгук заскочил к себе на квартиру, переоделся в спортивную одежду быстрее, чем делал это когда-нибудь в своей жизни и рванул в своё учебное заведение, с наслаждением предвкушая, как размажет по рингу наглого ублюдка.       Он ухмыльнулся, с удовлетворением отметив увиденное издалека — на посту университета сидели двое охранников, о чём-то переговариваясь. Их кабинку было заметно с улицы, так как внутри поста горел свет. Обычно их было трое, но, судя по всему, третий совершал дежурный обход.       Чонгук направился не к главному входу, он обогнул здание основного корпуса и через обходные пути добрался к помещению факультета физических дисциплин — спортзал располагался именно там, а у Чона, как у перспективного боксёра и чемпиона, были ключи от двери, напрямую ведущей к раздевалкам и душевым. Оттуда он беспрепятственно мог добраться до зала с рингом.       Улыбка не сходила с лица чемпиона, когда он переодевался в спортивные шорты и натягивал боксёрские перчатки. Чон не мог точно сказать, что доставляет ему большее удовольствие — мысль о неудаче Тэхёна попасть внутрь или предчувствие поражения этого выскочки, когда Чонгук наконец дорвётся до него и расквасит наглую физиономию.       И каково же было его удивление, когда он вышел в зал и застал там развалившегося в углу ринга, уже в перчатках, самонадеянного мерзавца, который, завидев его, тут же вскочил на ноги, встав в стойку посреди площадки, чем удивил противника. Тэхён явно знал о боксе не понаслышке.       Чон не раздумывал ни секунды. Он рванул вперёд, и уже через мгновение они стояли друг напротив друга. Глаза в глаза, дыхание ровное, но напряжение ощутимое, как заряд в воздухе перед грозой.       Первым атаковал Тэхён — резкий выпад, почти выстреливший в лицо Чонгука. Тот с лёгкостью увернулся, скользнув в сторону, и тут же отплатил точным хуком в корпус. Удар пробился сквозь защиту, заставив Тэхёна слегка согнуться, но не сломаться.       — Сука, блядь, ёбаная, — выдохнул Ким, с гневом наблюдая за победной ухмылкой соперника.       Тэхён сменил тактику, двигаясь по диагонали, выводя Чонгука на открытую позицию. Резкий удар справа, но Чон успел наклониться, и рука прошла по воздуху. Чонгук тут же контратаковал, попав точно в челюсть Кима. Звук удара эхом разлетелся по залу.       — Ринг — это тебе не на улице размахивать ручками, как истеричная баба, господин Ким. Хотя, какой ты там господин? Псина уличная.       Тэхён понимал, что не имеет права поддаваться эмоциям, должен себя контролировать, но как же сложно это было сделать с тем, кто играл на его слабостях, как на струнах скрипки. Они двигались по рингу, как тени, не уступая друг другу ни шага. Тэхён пытался использовать скорость, цепляя прямыми ударами, перемещаясь, но Чонгук отвечал силой: мощные хуки, точные апперкоты, контрудары в корпус, каждый из которых был рассчитан и нанесён с полной отдачей.       Бой становился всё более напряжённым. Пот тёк по лбу Тэхёна, но он не сбавлял темпа. Резкий выпад левой, но Чонгук снова увернулся и тут же нанёс встречный правый хук, попав точно в печень.       Тэхён согнулся пополам:       — Псина уличная — твой хуй, сука прилизанная. Хорошо, что Чимин не такой ублюдок, как ты, — он вернулся в атаку, нанося серию ударов.       Оба двигались слаженно, их противостояние было почти как танец: атака — защита — атака, каждый пытался найти слабину в противнике. Сила ударов отдавалась в руках, плечах, корпусе, каждый ощущался всем телом.       Это длилось долго, а они всё ещё стояли лицом к лицу, дыша тяжело, но не уступая ни миллиметра. Ни один из них не собирался сдаваться. Бой был не просто физической схваткой, а отражением их внутренней борьбы, силы, гордости и желания доказать, кто лучше.       Чонгук шагнул вперёд — плечи напряжены, руки подняты в идеальную защиту. Тэхён встретил его взглядом и пустился в атаку. Чон ловко уклонился от первых двух выпадов, третий попал в плечо, и он отскочил назад, но не потерял равновесия — тело работало как часы.       Тэхён тут же попытался захватить инициативу силой: правый хук в челюсть — Чонгук успел чуть наклониться, удар проскользил рядом, а он сразу ответил левым апперкотом в корпус, больно ударив по рёбрам.       — Чимин наивный, — Чон схватил Тэхёна за плечи и оттащил к канатам, — он когда-нибудь поймёт, что таким мразям, как вы, доверять нельзя. Ублюдки, которым не знакомы слова честь, совесть, сострадание…       Тэхён оттолкнул Чонгука, схватился за его корпус, развернув парня спиной к себе, и заставил невольно шагнуть вперёд, теряя устойчивость. Сустав болезненно хрустнул, мышцы напряглись до предела, но Чон не издал ни звука, лишь стиснул зубы и попытался вырваться, упираясь всей массой тела, но Ким не отпускал.       — Да, конечно, честь, совесть и сострадание — вечный соратник таких мразей, как вы, купающихся в деньгах, не продающих друг друга за пару вон, ебущих мозги честным людям. Сострадание в благодарности обнимает вас, нажившихся на труде и бессонных ночах работяг, сука, блядь. Что ты знаешь о чести и совести? Ты судишь о людях по их карману, хуйло, блядь, — и откинул парня вглубь ринга, резко отпустив.       — Ты? — усмехнулся Чонгук, повернувшись лицом к сопернику. — Ты хочешь сказать, что ты тот, кто готов работать днём и ночью? Ты, который спускает свою жизнь в унитаз? Который оказывается в полицейском участке настолько часто, что стражи закона думают, наверное, что ты там свой — дежурный сутки через трое.       Оба стояли, дыша тяжело, ненависть кипела внутри, не позволяя уступить. Бой продолжался. Каждый удар отдавался в костях, каждая комбинация требовала предельной концентрации. Чонгук всё ещё давил силой, но Тэхён, собрав все свои возможности и решив применить стратегию, начал использовать противника против него самого: увёртки, уходы, точные контрудары в корпус, чтобы сбить темп.       В нужный момент Тэхён сделал шаг в сторону, увернулся от мощного правого хука Чонгука и одновременно выдал серию ударов. Первый пошатнул равновесие Чона, второй попал аккурат в рёбра, третий — в челюсть, и тот на мгновение зашатался. Тэхён собрал в кулак всю силу, что оставалась после долгой битвы, и сделал решающий удар — жёсткий, с разворотом корпуса. Чонгук почувствовал, что его защита пробита, и тело непроизвольно выгнулось назад. Ким сделал шаг вперёд, удерживая дистанцию, вложил всю свою дурь в выпад и обрушился на соперника финальным ударом в челюсть, наблюдая, как тот падает на колени. Тэхён стоял молча, сердце колотилось, мышцы горели — он победил.       Но в этом мгновении почему-то не ощущался триумф.       — Ты одержал верх, сука, — тяжело выдохнул Чон, снимая перчатки, стараясь подняться с пола, но плюхнулся обратно.       Сейчас Ким мог сделать с ним что угодно. Избить, как собаку, размозжить его лицо, а потом оставить здесь истекать кровью — у Чонгука больше не было сил драться, но Тэхён протянул ему руку, уже без перчаток, за которую Чон тут же, практически рефлекторно, схватился, принимая помощь. Побеждённый поднял взгляд на победителя и опешил.       — Ты меня не знаешь, Чонгук, — на грани слышимости произнёс Ким, —представления не имеешь, в чём я варюсь, с чем просыпаюсь по утрам, с чем сталкиваюсь изо дня в день, о чём мечтаю, чего хочу…       Чонгук никогда не видел Тэхёна таким. Вместо привычного, наглого, презрительного взгляда — обнажённый трепет в глазах, почти пугающий своей откровенностью. В них сквозили отчаяние, боль, выжженное страдание, которое невозможно было скрыть ни злостью, ни бравадой. На долю секунды он словно выпал из реальности, не понимая, куда делся тот самый дерзкий, несгибаемый Тэхён и откуда взялся этот, надломленный.       Чонгук растерялся. И раньше, чем смог подумать, по старой привычке кинул в лицо:       — Не знаю и знать не хочу всю ту грязь, которая гниёт в тебе и…       Он не успел договорить, его схватили и приподняли на ноги, снесли гневом и сильными руками к углу ринга. Тэхён кулаком снова впечатался в его челюсть:       — Сука, какая же ты сука ёбаная! Мажор хуев, блять!       Чонгук ухватился за правую руку Тэхёна и не успел занести левую, противник перехватил её в тот же миг. Их пальцы жёстко сомкнулись на запястьях друг друга, будто каждый пытался вдавить свою волю в кость и сухожилия другого.       Они застыли в тесном напряжённом захвате — грудь к груди, руки перекрещены, мышцы сведены до дрожи.       И именно в эту долю секунды, когда дыхание сбилось и мир сузился до расстояния между их лицами, Чонгук сделал то, чего не ожидал ни один из них. Он резко подался вперёд, но не ударом. Чонгук коснулся губ Тэхёна своими.       Касание было коротким, почти грубым, как вызов. Тэхён замер, будто ток прошёл по телу, пальцы на мгновение ослабли, а взгляд потемнел от шока и непонимания.       Ринг стих. Канаты перестали скрипеть. Осталось только это дыхание вперемешку с ощущением, что граница, за которую они столько времени не позволяли себе переступить, только что была безжалостно стёрта.       Губы вновь столкнулись с губами. Теперь напористо, безжалостно, с жадностью, в которой смешались ярость, желание и слишком долго сдерживаемое напряжение. Тэхён протолкнулся в рот Чонгука языком, сплетаясь с ним в безудержной ласке, и услышал стон, от которого поджилки затряслись. Он запустил длинные пальцы в жёсткие чёрные волосы парня, сжал их в кулак и потянул, вынуждая Чонгука откинуть голову назад, разрывая поцелуй на рваном вдохе. Между ними повисло что-то острое, густое и оглушающее, будто воздух стал слишком плотным, чтобы им можно было дышать. Потом их лбы почти соприкоснулись. Дыхание сбилось, сердца колотились в унисон, а во взглядах больше не было ни злости, ни презрения — только оголённая пугающая правда, к которой они оба оказались не готовы.       Приникнув к шее Чона, по которой медленно скатывалась капля пота, Тэхён поймал её языком, и это простое, почти невинное движение заставило Чонгука напрячься и выдохнуть судорожно, словно от удара.       Тэхён не спешил. Он вновь и вновь проходился по бархатной коже мягкими, тягучими касаниями, смакуя каждое мгновение, каждую реакцию. Кожа под его губами была тёплой и податливой, а приглушённые стоны Чонгука отзывались в нём сладким эхом, усиливая это опасное, почти невыносимое напряжение.       Чон действовал резко, почти нетерпеливо. Пальцы вцепились в ткань футболки Тэхёна и потянули вверх, оголяя разгорячённое тело. На мгновение Чонгук замер, взгляд скользнул по рельефным мышцам, по линии плеч, груди, по коже, блестящей от пота. В его глазах не было насмешки или злости, только чистое, почти ошеломлённое восхищение, которое он даже не пытался скрыть.       А затем он неожиданно сменил позиции. Одним уверенным движением развернул Тэхёна, вдавив его спиной в упругие канаты ринга. Пространство сузилось до предела, веревки тихо скрипнули, удерживая тело, а Чонгук оказался слишком близко, доминирующе, не оставляя ни шага для отступления. Он обхватил Тэхёна за горло и чуть сжал пальцы, наблюдая, как тот послушно закидывает голову назад, открываясь этому прикосновению, будто сам приглашал продолжить. Чонгук склонился ниже, припадая губами к его груди тягучими, горячими, жадными поцелуями, оставлял их один за другим, смакуя каждое касание, будто изучал на вкус. Губы скользили по разгорячённой коже, задерживались, возвращались, оставляя за собой следы тепла и дрожи. Тэхён отвечал всем телом, грудь поднималась навстречу, пальцы сами сжимались на канатах ринга.       Чонгук медленно спустился ниже, зацепил зубами сосок Тэхёна. Он играл с ним языком и губами одновременно, лёгкими и жадными касаниями, сменяющимися почти томной лаской, словно изучая его в мельчайших подробностях.       Тэхён дернулся, грудь дрогнула под прикосновением, дыхание вырывалось прерывисто. Он сжал кулаки, ощущая, как мурашки пробегали по телу, а напряжение превращалось в острое, горящее наслаждение. Каждый взгляд Чонгука, каждая доля секунды, пока губы касались чужой кожи, усиливали это чувство, делая всё происходящее почти невыносимо захватывающим.       Чонгук наслаждался прикосновениями к груди, плечам, шее, затем постепенно скользнул губами вниз по животу, заставляя мышцы Тэхёна напрячься, а вдохи — становиться всё более поверхностными. Эту медленную ласку Чонгук находил чистым наслаждением, и каждый стон, каждая реакция Тэхёна только подстёгивали его жадность, делая момент ещё более острым. Внутри не было места для страха или сомнений — были только восторг и трепет от них самих, переплетённых в движении, от ощущений, от электричества, которое пробегало по телу и делало каждый стон, каждый вздох неповторимым.       Чонгук опустился перед Тэхёном на колени, движения были уверенные и решительные. Он не спеша стянул шорты парня, открывая бордовую головку, налитую кровью и пульсирующую от возбуждения. Его рука обхватила её с точной силой и намерением, а Тэхён невольно задрожал. Смесь напряжения, желания и нетерпения пронизывала каждую клетку его тела, заставляя сходить с ума.       Чонгук провёл по головке широким, размашистым движением языка, смакуя каждый изгиб жадным прикосновением.       — Ёбаный пиздец, — сорвалось с губ Тэхёна, когда он почувствовал горячий язык на своём члене. А когда Чон обхватил возбуждённый орган губами и протолкнул его глубже — Тэхёну показалось, что на планете Земля не существует больше ничего, кроме этих сводящих с ума ощущений. Всё исчезло, растворилось, провалилось к хуям собачьим, кроме обжигающего мокрого причмокивания, когда его член так голодно обсасывали, и стона, когда заглатывали с таким упоением.       Тэхён не смел дёргаться, сдерживая порыв, боялся причинить боль тому, кого не щадил буквально пять минут назад. Он подавлял желание толкнуться, одновременно наслаждаясь каждым мгновением. Застыл, позволяя себе лишь сжать жёсткие волосы Чона в кулак, чувствуя каждую реакцию парня под своими пальцами. Сердце билось как сумасшедшее, а взгляд цеплялся за то, как его собственный член медленно появляется и исчезает между губами Чонгука. Этот вид, этот ритм, эта близость доводили до умопомрачения, сносили крышу, заставляя задыхаться и сомневаться в происходящем. Тот, кого он всегда считал зазнавшимся мажором и охуевшим от жизни снобом, сейчас стоял перед ним на коленях, заставляя всё его существо дрожать от невыносимого кайфа.       — Посмотри на меня, — рвано выдохнул Тэхён, будто правда хотел убедиться, что ему сейчас так охуенно отсасывает именно Чон.       Парень подчинился, с чмоком выпустил член и поднял голову, заставив Кима снова задохнуться смесью удивления, восторга и того самого нетерпения, которое сжимало грудь. От возбуждённого органа, который Чонгук удерживал в руке, к его припухшим губам тянулась ниточка слюны, глаза, затуманенные пеленой слёз от того, что он пропускал немаленьких размеров член глубоко в горло, смотрели на него с нескрываемым восхищением и жадностью, пальцы, которыми он обхватил яйца Тэхёна и сминал их, оттягивая, поглаживая в руках, тряслись, когда он вновь обхватил ими покрытый голубыми дорожками вен орган.       — Сука, какой же ты охуенно красивый, — выпалил Тэхён, снова задохнувшись от того, как пухлые губы натянулись на член, а язык обвился вокруг головки.       Чонгук теперь не отводил взгляда от тёмных омутов напротив, наполненных огнём нетерпеливой страсти. Сосал так, словно хотел лишить последних сил, уничтожить, размазать по полу ринга, смешав с тягучим, невыносимо огромным наслаждением, которое лишило мыслей, воли, всего того, что было за пределами прикосновений этих губ.       Тело Тэхёна дрожало от напряжения, сердце билось так, что казалось, его ритм задаёт темп всей грёбаной Вселенной, мышцы напрягались и будто ждали команды, кровь пульсировала в висках сильнее некуда, жар и вибрация пробегали по коже волнами. Всё существо Кима было настороже и одновременно растворялось в ощущениях. Внутренний контроль, желание, предвкушение смешались в одном потоке, заставляя его тянуться, вздрагивать, терять счёт времени.       Чонгук широко раскрыл рот и, вытащив язык, начал шлёпать чужим возбуждением по своим губам и языку, затем снова засосал член, проталкивая его глубже глотающими движениями.       Тэхёна сорвало, он схватился за волосы парня и стал вдалбливаться в горло рваными толчками, ощущая невыносимую узость и ни с чем не сравнимое удовольствие. Слёзы брызнули из глаз Чонгука, и Ким испуганно отстранился, но его обхватили за ягодицы и рванули на себя, снова направляя член в рот.       — Чонгук… я не хочу делать больно…       Его засосали ещё глубже…       — Пиздец… ёбаный пиздец… охуеть можно…       Напряжение внутри Тэхёна достигло предела, и всё тело содрогнулось от жара и трепета. Каждая клетка наполнилась электричеством, пульс участился, дыхание стало резким и прерывистым, мышцы непроизвольно сжались и расслабились одновременно. Внутри возникла волна, которая прокатилась через грудь, спину и ноги, и казалось, что весь мир исчез, оставив только это мгновение. Чистая отдача и захлёстывающее чувство освобождения. Голос невольно вырвался наружу, тело судорожно реагировало на каждое прикосновение, а разум растворился, оставляя лишь поток ощущений, которые нельзя описать словами. Горячая сперма брызнула в рот Чонгука, обволакивая солоноватым привкусом вкусовые рецепторы и заставив жадно проглотить каждую каплю. Могучее тело над ним затрясло от удовольствия.       — Гуки-и-и… ма-а-а-а… — вырвалось из груди, доставив неимоверное наслаждение.       Чонгук видел, как ноги Тэхёна подкосились, буквально мгновение — и он рухнет на пол. Парень слизал с ещё твёрдого члена последние капли удовольствия и, приподнявшись на трясущихся от напряжения ногах, прижал Тэхёна за талию к себе, плавно опускаясь с ним на пол. Ким ближе пододвинулся к Чонгуку и крепче прижался к нему, укутавшись в его объятия и закинув одну ногу ему на колено. Он долго не шевелился, уткнувшись Чону в шею, не говорил ничего и, кажется, не дышал, боясь, что после случившегося взглянет в глаза мажора и снова столкнётся с привычным презрением.       — Тэхён, — позвал его Чонгук, и в этом призыве не было ни капли угрозы, только нежность и невыносимое тепло.       — Ммм…       «Только пусть не говорит того, что может разбить меня вдребезги, прошу тебя, Вселенная», — взмолился Тэхён, по крупицам собирая самообладание.       — Ты, кажется, мне задолжал…       Сердце вновь пропустило удар. Тэхён вскинул голову и встретился взглядом с чёрным омутом блестящих восхищением глаз.       — Пошли, — всё, что ответил парень, а после, собравшись с силами, вскочил на ноги, протянул руку растерявшемуся Чонгуку и помог ему подняться.       — Куда?       Чонгук задал этот вопрос, а Тэхён в очередной раз поразился. Ну как человек, который всегда выглядел как ёбаная холодная гора, может быть тем самым, кто сейчас так откровенно, растерянно и трепетно смотрел на него?       — Примем душ, а потом… Я хочу пригласить тебя в одно место, где смогу с тобой расплатиться сполна.

***

      Чонгук доверился Тэхёну безрассудно, просто отключил голову и мысли, позволив вихрю ощущений подхватить себя целиком. Он перестал сопротивляться, перестал анализировать, лишь чувствовал, как напряжение, существовавшее между ними всё это время, уступило место теплу и странному, почти пугающему покою.       Сейчас они ехали на такси в неизвестном направлении, молча держась за руки, и Чонгук отворачивался к окну, пытаясь скрыть улыбку от воспоминаний того, как ещё совсем недавно презираемый им человек сегодня трепетно, ласково, обводя каждую мышцу грубыми мозолистыми ладонями, намыливал в дУше его тело. Тэхён Чонгука искупал, прерываясь иногда на безумно нежные, тягучие поцелуи. Сам тоже принял душ, заставляя Чона задыхаться от того, как красиво перекатываются его мышцы под бархатной, карамельной кожей. Никогда до этого Чонгук не чувствовал такой сильной жажды до чужих прикосновений. Он вернулся под горячие струи воды к Тэхёну, когда тот смывал с себя пену, и обнял сзади, прижимаясь своим возбуждением к крепким ягодицам. Почувствовал дрожь парня, когда проехался членом по мокрой коже округлых полушарий.       — Не здесь, Гуки, — заведя руку назад и обхватив чужой орган пальцами, Тэхён пару раз прошёлся по его длине, сдерживая улыбку от бурной реакции на это прикосновение. — Обещаю, тебе будет хорошо. Только не здесь.       Они выехали с территории университета лёгкие и счастливые, перебрасываясь добрыми подколками, смеясь без напряжения и недосказанности. Взгляды искрились интересом, в словах вспыхивали яркие, живые огоньки, такие, что появляются лишь тогда, когда рядом кто-то по-настоящему свой. И для обоих это было необъяснимо странным, но анализировать, искать поводы и причины никто из них не хотел. Может, потом, но сейчас…       Дорога стелилась ровно, город за окнами мелькал размытыми огнями, а между ними витало редкое ощущение правильности момента. Ни спешки, ни сомнений — только тихая радость от присутствия друг друга. Казалось, даже музыка в салоне подстроилась под их настроение, вплетаясь в смех и обрывки разговоров.       Куда они направляются сейчас? Что может предложить Чонгуку этот парень в качестве первого свидания? И свидание ли это вообще?       Чон не мог ответить ни на один вопрос. Гнал подальше свою рассудительность и отголоски тревоги, и в этом ему помогало тепло крепкой ладони, которой Тэхён обхватил его пальцы. А когда этот задира в моменте поднёс руку Чонгука к губам и нежно поцеловал — Чон понял: он готов умереть от разочарования… только не теперь… может, завтра, когда горькая действительность рассеет невыносимое чувственное наваждение, может… Но сегодня ему хотелось верить, что это не иллюзия, а начало.       И каково было удивление Чонгука, когда они подъехали к самому дорогому отелю в Сеуле, остановившись у парадного входа. Мягкий свет фонарей скользил по мрамору и стеклу, швейцар уже сделал шаг вперёд, а мир роскоши и безупречного сервиса раскрылся перед ними без единого вопроса.       И вот тут Чонгук по-настоящему опешил.       Это он привык к таким местам. Его мир — дорогие отели, закрытые клубы, рестораны с меню без цен. Это он знал, как выглядят подобные входы и каким тоном здесь говорят. А Тэхён…       Тэхён был из другого мира. Из мира, где считают деньги, где нет лишнего, где подобные двери остаются по ту сторону жизни.       Чонгук перевёл на него взгляд, пытаясь уловить хоть тень неловкости, сомнения, стеснения — но не нашёл ничего. Ким держался спокойно, естественно, будто привёз его не в символ чужой роскоши, а в обычное знакомое место. Будто именно он здесь хозяин ситуации.       И это сбило с толку Чонгука сильнее всего. Не сам отель, не блеск и статус — а то, как уверенно его вели за руку, не пытаясь впечатлить, не оправдываясь, не играя роль.       Когда Тэхён, забрав ключ на ресепшене и поднявшись с Чонгуком на самый верхний этаж отеля, отворил перед ним дверь в пентхаус, Чон не сдержался:       — Но как?       — Я говорил тебе, Гуки, ты меня не знаешь… — но заметив, что удивление не исчезло и светится ярко в глазах напротив, добавил: — Я ничего не украл, никого за это не убил, не подставил… я воспользовался тем, что предлагали мне давно…       — Чем ты должен расплатиться за это? — прозвучал вопрос, который заставил Тэхёна нахмуриться, но он всё же посмел надеяться, что Чонгук просто о нём беспокоится.       — Надеждой отца, что сын, которого он бросил много лет назад вместе с больной матерью, вышел на тропу примирения и прощения…       — Оно того стоит?       — То, что я сейчас испытываю, стоит большего, Чонгук.       Чон слушал молча, и с каждой секундой внутри него что-то медленно, но неотвратимо смещалось. В груди разлилось странное тепло, смешанное с тревогой. Его поразила не роскошь пентхауса, не сам факт того, как Тэхён здесь оказался, а цена, которую этот парень, похоже, был готов заплатить. Чонгук поймал себя на том, что ему хочется шагнуть ближе, закрыть Тэхёна от всех неприятностей, о которых Чон действительно не знал. Взгляд задержался на нём, таком спокойном снаружи и — Чонгук был уверен — куда более уязвимом внутри. Впервые за долгое время он почувствовал не потребность доказать превосходство и не контроль, не раздражение и гнев, а тихое, почти пугающее желание быть рядом. Поддержать. Остаться. Удивление сменилось уважением. А уважение — чем-то гораздо более опасным и глубоким, от чего уже не так просто отвернуться.       Чонгук подошёл к Тэхёну и легко огладил ладонью его щёку, подался вперёд, трепетно касаясь его губ, отстранился, заглядывая в глаза. Заметив во взоре напротив благодарность за нежность, он снова бережно прикоснулся поцелуем, словно боялся спугнуть мгновение, от которого сжималась грудь. Тэхён тихо выдохнул и ответил, мягко, принимая эту ласку как нечто очень хрупкое. Их губы двигались медленно, будто они учились друг другу доверять. Сердце Чонгука билось гулко и неровно.       А Тэхён дрожал едва заметно, словно этот поцелуй задел в нём что-то глубоко спрятанное.       — Я с ума схожу от твоей нежности, — выдохнул он, — меня растаскивает от неё в тебе на части.       Его глаза, всегда наполненные наглостью и дерзостью, сейчас были другими. Будто он перед Чонгуком обнажён до самой сути. В них читалась растерянность, смешанная с жадным чувством, от которого невозможно спрятаться. Он смотрел так, словно впервые позволил кому-то увидеть себя настоящего — без защиты, без привычной маски, с распахнутой душой.       Поцелуи становились смелее, увереннее, и Чонгука буквально крошило изнутри от каждого прикосновения. Его будто выворачивало наизнанку от этого тепла, от близости, от того, как Тэхён касался — не торопясь, но так точно, что под кожей вспыхивали искры.       Каждое движение отзывалось в груди тяжёлым, сладким напряжением. Пальцы, скользящие по коже, заставляли дыхание сбиваться, мысли рассыпаться. Чонгук ловил себя на том, что цепляется за Тэхёна, словно за единственную точку опоры, потому что иначе его просто разнесёт этим ощущением.       Его ломало от невозможности отстраниться, от желания быть ещё ближе, от того, как легко Тэхён находил самые уязвимые места — не на теле даже, а где-то глубже.       — Я… хочу тебя… — произнёс Чонгук между коротким вдохом и выдохом. — Хочу, как сумасшедший…       Замешкался, обдумывая следующие слова, ведь он не знал, как любит Тэхён, не был уверен, в какой позиции предпочитает быть — принимающим или доминирующим, но решил продолжить, рискнуть:       — Хочу почувствовать твою узость, хочу, чтобы мой член оказался в тебе…       Слишком откровенные слова повисли между ними. Тэхён на мгновение замер. Не от отторжения, а от неожиданности, смелости.       «Хотя куда уже дальше удивляться? — думал он. — Не порывом ли Чонгука было закончить бой поцелуем? Разве не благодаря ему мы смогли увидеть в ненависти, которую испытывали до сих пор, нечто иное? Да и вообще — ненависть это была или неприятие невыносимого притяжения? И, в конце концов… Парень, который сейчас невозможно робко озвучил своё желание, невозможно трепетно просил о близости, смог… чёрт возьми… он просто встал передо мной на колени и подарил ощущения, которые снесли меня к херам собачьим… Смелость? Да я ёбаный трус рядом с ним!»       Взгляд Тэхёна потемнел, дыхание стало тише, будто он пытался удержать внутри бурю чувств, накрывших его разом.       А Чонгука это молчание ударило почти физически. В груди что-то болезненно сжалось. Он тут же испугался своей напористости. Что на него нашло? Что он творит с самого окончания боя? Слишком прямо. Слишком резко. Слишком честно. Мысли метались одна за другой, в голове сияло красным: «Я поторопился, я перегнул, я сказал не то и не так». Рука, ещё секунду назад уверенно лежавшая на теле Тэхёна, дрогнула и чуть ослабла.       — Я… — Чон выдохнул неровно, будто хотел что-то исправить, но не находил слов. В глазах мелькнула почти детская тревога: — Если я… если это слишком…       Он замолчал, не договорив, боясь услышать отказ. Испугавшись, что этой откровенностью разрушил то хрупкое, что только начало зарождаться между ними. Напряжённая линия плеч, взгляд, полный ожидания и неуверенности, выдавали его состояние, но лукавый взор Тэхёна, то, как он приник языком к его шее и провёл им от ключиц к линии подбородка, заставили всё внутри трепетать. Ким отстранился и потянул Чонгука из холла королевского номера в большой зал с огромным кожаным диваном, камином, раскиданными перед ним пушистым ковром и мягкими подушками, с плазмой на противоположной стене, размером в обеденный стол. Он усадил Чона на диван, достал из бара вино, пару бокалов и, наполнив один из них кроваво-красной жидкостью, вручил его парню.       — Подожди меня, пожалуйста, несколько минут, — попросил Тэхён, а Чонгук замер в предвкушении, догадываясь о том, на что тому нужно время. Снова не сдержался и выпалил:       — Сильно не старайся, я… сам хочу тебя подготовить…       Многообещающая улыбка и озорные искры в глазах Тэхёна подействовали лучше, чем любой афродизиак. Член в спортивных штанах дёрнулся в предвкушении, сердце пропустило удар, а мысли вновь кордебалетом понеслись в голове, снося напрочь нормальное функционирование нервной системы.       — Я могу здесь осмотреться? — Чонгуку снова было неловко от непонятно откуда взявшейся несдержанности, ему вообще не характерно было обнажать настолько свои чувства, поэтому он отвёл взгляд от пронизывающих до глубины души глаз.       — Ты можешь всё, что твоей душе угодно, — бархатистый голос, которым ему ответили, проникал в самую глубь существа, обволакивая, лишая опоры и одновременно даря её.       Чон встал, сделал несколько шагов вперёд, обогнув Тэхёна, будто действительно собирался осмотреться, но внимание рассеивалось, цепляясь не за интерьер, а за присутствие Кима за спиной. Он ощущал тепло его взгляда почти физически. Каждое движение отдавалось внутри напряжённой струной, а воздух казался слишком плотным, но когда Чонгук всё-таки обернулся — Тэхёна рядом уже не было.       Он медленно двинулся вперёд, словно опасаясь нарушить хрупкую тишину этого пространства. Коридор вёл вглубь пентхауса, и Чонгук отметил про себя, сколько здесь воздуха и тишины. Первая комната оказалась кабинетом — строгим, почти аскетичным. Большой стол у окна, книжные полки, кресло, в котором легко представить долгие вечера размышлений. Здесь чувствовалась сосредоточенность, внутренняя собранность.       Ещё одна дверь — и перед ним открылась спальня. Просторная, но удивительно тёплая. Большая кровать с мягким изголовьем, светлое бельё, приглушённые оттенки стен. Лёгкие шторы колыхались от едва ощутимого движения воздуха, пропуская ночной свет города. Рядом ванная, почти как отдельный мир: камень, стекло, мягкое освещение, огромная ванна у окна. Место, где можно забыть о времени.       Покинув спальню, Чонгук двинулся дальше по коридору, следующая дверь вела в зал, обставленный с такой же роскошью, как и остальные комнаты, из зала он попал ещё в одну спальню, размером поменьше, осмотрел её и, судя по тому, что из смежной комнаты доносился звук плещущейся воды, понял, что там расположена ещё одна ванная, где Тэхён принимает душ.       Чон отпил глоток вина из бокала, улыбнулся заговорщически собственным мыслям и покинул комнату, возвращаясь в том же направлении, откуда пришёл.

***

      Ночь в номере ощущалась бархатной темнотой, будто прикосновением. Мягкий свет города просачивался сквозь панорамные окна, ложился на стены тёплыми отблесками, делая пространство почти интимным. Воздух был наполнен тишиной, той редкой густой тишиной, в которой слышно собственное дыхание и биение сердца. Всё вокруг будто замедлилось, подстраиваясь под этот вечер, под их присутствие, под ожидание чего-то важного и хрупкого.       Когда Тэхён вышел из душа, влажный пар ещё держался в воздухе, а капли воды скользили по коже, оставляя за собой прохладные дорожки. Полотенце сидело низко на бёдрах, волосы были мокрыми, и он чувствовал себя странно спокойным — редкое состояние для человека, привыкшего держать оборону. Мысли текли сладко и лениво. Тэхён поймал себя на том, что едва заметно улыбается. Внутри разливалось тихое удовлетворение, не победное и не дерзкое, а какое-то почти домашнее.       Ему нравилось это чувство — быть желанным. Нравилось знать, что кто-то смотрит на него не как на вызов или проблему, а как на выбор. И, выходя из ванной в мягкий свет спальни, затем гостиной, Тэхён думал о том, что эта ночь уже оставила след где-то очень глубоко. Там, где остаются только самые настоящие моменты.       Тэхён вошёл в комнату, где оставил Чонгука, но его там уже не было. Он обошёл зал, заглянул в спальню, прошёлся по коридору, открыл одну дверь, затем другую — и с каждым шагом внутри что-то сжималось всё сильнее. Просторный пентхаус, ещё недавно наполненный теплом и присутствием, вдруг стал чужим и холодным, будто выдохнул жизнь. Липкая тревога поднималась медленно. Мысли, ещё минуту назад ленивые и сладкие, резко обострились, начали биться о виски: «Куда? Почему? Что я упустил? Что не так сделал?» Сердце сбилось с ритма, дыхание стало неглубоким, а в груди появилось неприятное тянущее чувство потери.       Тэхён остановился посреди спальни, прислушиваясь, словно Чонгук мог отозваться шагами или дыханием. Но в ответ была только тишина. Та самая, от которой становится не по себе.       Тэхён сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладонь. «Сука, отчего так больно?» — пронеслось в голове разрушительным вихрем. Неоправданная тревога ломала изнутри, не позволяя рационально мыслить. Но дверь из спальни в ванную комнату медленно отворилась, и оттуда шагнул Чонгук.       Облегчение ударило так резко, что перехватило дыхание, а следом — злость, страх и что-то отчаянно-нежное, смешавшееся в одном порыве. Тэхён сделал шаг, потом ещё один — и уже в следующий миг оказался рядом. Чонгук не успел ничего сказать — его перехватили за плечи и почти впечатали в стену, будто Ким боялся, что тот снова исчезнет, стоит лишь ослабить хватку. В глазах полыхнуло что-то дикое, необузданное, ком у горла мешал дышать. Его губы накрыли губы Чонгука резко, жадно, с той силой, в которой было больше паники, чем агрессии.       Поцелуй сносил напором. В нём было всё: «Где ты был, не смей, я испугался, останься». Тэхён прижимался ближе, словно пытался убедиться, что Чонгук здесь — настоящий, тёплый. Пальцы вцепились в его плечи, их дыхание смешалось, сердца бились слишком громко. И только когда Чонгук, не сопротивляясь и не отстраняясь, ответил — напряжение в Тэхёне дрогнуло, дало трещину. Поцелуй стал глубже, медленнее, всё ещё требовательным, но уже наполненным не страхом, а отчаянным желанием удержать. Не потерять.       — Не уходи, — прошептал он прямо в губы, — пожалуйста…       — Не уйду, — ответили ему и прижались всем телом, — пока не прогонишь…       — Никогда не прогоню, — Тэхён отстранился, чтобы Чонгук мог разглядеть его глаза и правду, которую он постарался вложить во взгляд.       Чонгук увидел.       Тэхён только теперь заметил, что тот тоже принимал душ. Он стоял перед ним обнажённый, лишь полотенце на бёдрах, так же, как и у него. Кожа ещё хранила тепло воды, капли медленно скользили по ключицам и груди, и Тэхён невольно задержал дыхание, глядя на него.       Чонгук поднял руку и коснулся его осторожно, почти робко: сначала пальцами по плечу, затем — ладонью по шее, вдоль линии челюсти, скользнул по груди Тэхёна, задержался на сердце, чувствуя, как под кожей бешено бьётся пульс. Большой палец прошёлся по ключице, затем медленно потянулся к спине, оставляя за собой тёплый след. Чонгук наклонился ближе, дыхание опалило кожу — будто писало на своём собственном языке какие-то признания. Тэхён закрыл глаза, позволяя до себя дотрагиваться, чувствуя, как каждое движение снимает напряжение, оставляя лишь тихую сладкую дрожь. Чонгук обошёл его и прильнул сзади всем телом, чувствуя мурашки, рассыпавшиеся по широкой карамельной спине, потянулся к загривку и провёл по нему языком, обхватив пальцами соски, пощипывая их под тихий возбуждённый выдох.       — Чонгук… мне так…       — Хорошо?       — Охуенно…       Чонгук опустился ниже и, прихватив губами тонкую кожу на сгибе шеи, не удержался — засосал, оставив там розовую отметину.       — Я не знаю, как это возможно… учитывая… историю наших взимоотношений… но… мне кажется, я хочу тебя сожрать, — усмехнулся он и оставил новый засос на позвоночнике, между лопаток.       Тэхён развернулся лицом к Чонгуку. Огладил крепкие мышцы, отстранился и, оглядев широкие плечи, грудь, кубики пресса, повёл взглядом по дорожке волос, которые исчезали в складках махрового полотна. Дёрнул полотенце, которое еле держалось на бёдрах, и полностью обнажил парня, любуясь крупным членом, призывно приподнявшимся от того, что кровь прилила к венам.       — Везде красивый, — посмотрев прямо в глаза, произнёс Тэхён и, обхватив чужое возбуждение мозолистыми руками, прошёлся по его длине.       — Тэхён, — взмолился Чонгук, сам не понимая, о чём его просит.       — Скажи мне это ещё раз, — глаза не отводил, ласкал член, наслаждаясь тем, как рушится парень напротив него. Как закатывает глаза от удовольствия, толкаясь в ладонь, как хватается за крепкие плечи, чтобы не рухнуть от остроты ощущений.       — Я хочу тебя, Тэ… — вырвалось у Чонгука на срыве дыхания.       Чон осторожно отстранился, перехватил его за запястье и повёл к кровати. Уложил мягко и тут же накрыл собой, прижимаясь всем телом, позволяя теплу и весу сказать больше любых слов. Поймал его нижнюю губу, чуть оттянув в медленном, смакующем поцелуе, наслаждался её мягкостью, тем, как Тэхён отзывался на каждое движение, как тихо выдыхал, теряясь в ощущениях. Поцелуи рассыпались по лицу, щеке, виску, уголку губ, и каждый сопровождался шёпотом, полным восхищения:       — Красивый… такой желанный… сладкий…       Он медленно спустился ниже, устроился между его ног, уверенно, но без спешки приподнял одну, оставив горячий поцелуй на щиколотке, и повёл губами по лодыжке, будто пробуя на вкус каждый сантиметр кожи. Поцелуи ложились тёплой дорожкой, сменяясь лёгкими прикосновениями дыхания, от которых по телу Тэхёна пробегала дрожь. Чонгук не спешил, смакуя реакцию: едва заметный вздох, напряжение в бёдрах, пальцы, сжимающие простыню.       Он задержался на колене, коснулся его мягко, почти игриво, а затем вновь двинулся вверх, позволяя ожиданию стать сладкой мукой. Его ладони поддерживали ногу бережно, как нечто хрупкое и бесконечно желанное, а губы оставляли за собой ощущение жара, будто кожа запоминала каждое прикосновение.       Тэхён закрывал глаза, теряясь в этом медленном ритме, где не было резкости — только обещание, растянутое во времени. И Чонгук чувствовал: именно так, шаг за шагом, он доводит до грани — не действием, а предвкушением.       Когда язык Чонгука добрался до внутренней стороны бедра — он остановился. Совершенно неожиданно его дыхание коснулось кожи между ягодицами, и от одного этого Тэхён судорожно втянул воздух. Чонгук провёл по ложбинке языком медленно, лениво, оставляя за собой ощущение жара и предвкушения, словно намеренно дразнил, играя на грани терпения. Его ладони уверенно удерживали бёдра, не позволяя ни сжаться, ни уйти.       Чонгук одним размашистым движением шершавого языка снова провёл между двумя полушариями, задевая розовое отверстие ануса, чувствуя, как тело под ним напрягается, как каждая мышца откликается на эту мучительно медленную ласку, поднял тёмный, полный желания взгляд и встретился с таким же.       — Смазка… и презервативы… у меня в кармане, — выдохнул Тэхён, — я по пути сюда… М-м-м… Чонгук…       Его ноги распахнулись ещё шире, потому что невозможно было вытерпеть то, как Чонгук ласкал языком чувствительное отверстие, исследуя его, проталкиваясь вглубь и оглаживая стенки. От каждого прикосновения внутри сжималось и тянуло, будто напряжение собиралось в одну-единственную точку, становясь невыносимо сладким.       — Я видел, Тэ, прости, я залез в твой карман… и забрал уже всё.       Чонгук открыл маленькую баночку, и в воздухе мелькнул едва уловимый блеск. Он неторопливо распределил содержимое по руке, ещё порцию нанёс на розовое колечко мышц и протолкнулся пальцем внутрь, на половину фаланги. Почувствовав напряжение Тэхёна и то, как он замер в ожидании, Чонгук обхватил губами головку его члена, посасывая её, играя кончиком языка по уретре и отвлекая партнёра от дискомфорта. Затем убрал палец под рваный выдох Тэхёна, поднял голову и поймал взгляд тёмных омутов.       — Если больно… Тэ… у тебя впервые? Снизу?…       Тэхён лукаво ухмыльнулся, потянулся к парню и, захватив его в объятия, резко перевернул на спину. Уселся на него и провёл рукой по середине груди, жадно оглядывая каждый изгиб.       — А ты, Гуки? Любишь доминировать? А, мажорчик?       Чонгук молчал, принимая ласку. Плавился от движения горячих ладоней по телу. Громко выдохнул, выгибаясь навстречу, когда Тэхён коснулся горошины его соска.       — Так нравится? — шептал он, рисуя языком узоры на ключицах.       — Очень, — отвечал Чон.       — А так? — повёл кончиками пальцев по кубикам пресса, склонился и облизал косые мышцы.       — Нравится, — выдохнул Чонгук.       — А так? — Тэхён обхватил головку и стал ласкать круговыми движениями, заставляя тело под собой дрожать.       — Нравится, Тэ… не мучай… Я…       — Ты?       — Ты не хочешь быть снизу?       — Я универсал, Чонгук, расслабься, но прямо сейчас я хочу, чтобы ты оттрахал меня до дрожащих поджилок, хочу почувствовать твой красивый член в своей заднице… Блядь… Я пиздец как этого хочу…       — Тэ-э-э, я готов кончить уже сейчас… — взмолился Чонгук, которого с новой силой захлестнули яркие, разноцветные эмоции. — Я тоже... Мне нравится и так, и так, но именно сейчас я так сильно хочу в тебя… Я… ты напрягся, и я…       — Иди ко мне, Чонгук, — Тэхён вновь перевернулся, позволяя ему оказаться сверху. — Я хочу тебя в себе, мажорчик.       Сейчас, получив подтверждение возможности доставить удовольствие партнёру на все сто процентов, Чонгук действовал смелее. Он снова склонился к возбуждению парня, обхватив его губами и нежно посасывая, рукой приподнял отяжелевшие яйца и перекатывал их в ладони, ласково оттягивая и сминая, ещё раз огладил колечко мышц и протолкнулся в горячее отверстие. Согнул палец, исследуя чувствительные точки, и когда в моменте Тэхёна подкинуло, будто разряд электричества прошёлся по всему телу, Чонгук понял, что нашёл то самое средоточие наслаждения. Он двигался внутри сначала медленно, без конца задевая простату и заставляя партнёра мычать от удовольствия, растягивал в стороны стенки ануса, не переставая облизывать и вбирать член настолько глубоко, насколько возможно. Добавил второй, третий палец, вбивался уже резкими, жёсткими толчками.       — Чонгук… это пиздец… — выгибался Тэхён, растворяясь в ощущениях. — Поцелуй… поцелуй меня в губы, мажорчик.       Чонгук повиновался. Улёгся рядом и обхватил губы парня в нежном поцелуе, продолжая вбиваться уже четырьмя пальцами, свободно скользящими внутри, задевая простату. Тэхён сжал в руке жёсткие волосы на затылке Чона и целовал в ответ так, словно сойдёт с ума, если перестанет чувствовать эти голодные засосы, горячий язык, сплетающийся с его собственным. Он отвечал всем телом, дыханием, порывистым движением навстречу, тем, как доверчиво раскрывался под этим вниманием. В каждом его выдохе звучала уязвимость, от которой у Чонгука перехватывало грудь. Он прижал Тэхёна ближе, лбом ко лбу, позволяя им на мгновение просто дышать вместе, деля один ритм на двоих.       — С тобой… — прошептал он, не договорив, потому что дальше слова были лишними.       Тэхён слабо, чуть дерзко улыбнулся, окутывая невообразимым теплом, от чего Чонгук почувствовал, как что-то внутри окончательно сдаётся.       Он сорвался первым. Терпение рассыпалось, как тонкое стекло, и Чонгук притянул Тэхёна ближе, жадно, будто воздуха стало катастрофически мало. Поцелуи утратили прежнюю мягкость, в них появилась нетерпеливая, пульсирующая жажда. Губы сталкивались, дыхание сбивалось, зубы едва ощутимо задевали кожу, оставляя после себя горячие вспышки.       Тэхён отвечал так же — вслепую, на инстинктах. Его ладони скользили по спине Чонгука, сжимались, тянули к себе, будто он боялся, что тот исчезнет, если ослабить хватку хотя бы на миг. В каждом движении было требование: ближе, ещё, не останавливайся.       Чонгук навис над ним, их лбы снова соприкоснулись, горячее рваное дыхание смешалось. Он прошептал что-то несвязное, почти потерянное, и в этом было столько желания, что у Тэхёна перехватило горло.       — Чонгуки… хочу… тебя… в себе, — потребовал парень и тут же почувствовал головку на входе, задыхаясь от того, как мучительно-прекрасно Чонгук наполняет его собой.       Тэхён выгнулся навстречу — нетерпеливо, отчаянно, позволяя страсти вытеснить остатки осторожности.       Комната наполнилась звуками — шорохом простыней, сдавленными выдохами, тихими, почти сорванными стонами. Всё стало быстрее, острее, ярче. Нежность никуда не исчезла, но теперь она переплелась с голодом, с потребностью взять и быть отданным — не откладывая, не сдерживаясь.       Их движения стали резче, поцелуи — короче, но глубже, словно каждый из них боялся потерять этот накал, эту искру, что уже разгорелась в пожар. Мир окончательно сузился до жара тел, нетерпения и чувства, что дальше — только вместе, только до конца. Чонгук практически рычал, не сдерживая громкого стона, ритмично вбиваясь в податливое тело, удерживая Тэхёна за бёдра.       — Господи боже, как в тебе горячо, — вырвалось у него хрипло, будто это признание он больше не мог удержать внутри.       Эти слова обожгли Тэхёна. Его накрыло волной почти болезненного удовольствия. А Чонгук, вбиваясь во влажную узость, чувствуя, как между ними трётся возбуждённый член Тэхёна, сходил с ума от того, как тело под ним отзывалось, как дрожало, как доверчиво позволяло вести. В груди теснилось что-то дикое, тяжёлое, слишком живое.       Чонгук терял контроль. Его дыхание сбилось, движения стали рваными, почти отчаянными. Весь мир погас, и в этом мгновении были только они — потерявшие идентичность, ставшие продолжением друг друга. Два разных мира, соединившиеся в один.       Жадность Чонгука смешалась со страхом не успеть, не выдержать, не сгореть дотла в этом ощущении. Он чувствовал Тэхёна каждой клеткой, видел, как тот широко распахивает губы, разрывая воздух несдерживаемым стоном, видел запрокинутую голову, закатывающиеся от наслаждения глаза, чувствовал хаотичные ласки по всему телу, затем руки Тэхёна сжались в кулаки, стягивая под собой простыни, волосы влажными прядями прилипли ко лбу, тело покрылось капельками пота — вся эта фантасмагория визуальной красоты, невероятной остроты ощущений и неги сводила с ума, вышибала из реальности этой планеты, превращаясь в отдельную Вселенную, пронося по своим просторам быстрее скорости света, но не останавливаясь.       Тэхён выгибался навстречу, и это ломало Чонгука окончательно. В горле застрял сорванный стон, в голове — пустота, только гул крови и пульс, который бился где-то между ними. Он прижал Тэхёна ближе, будто хотел спрятаться в нём, раствориться, исчезнуть вместе с ним в этом жаре. Они шли к краю одновременно, не договариваясь, не контролируя. Тэхёна накрыла яркая, ослепляющая вспышка, вырывающая стон из самой глубины, он дрожал, будто мир разламывался на части.       И в тот же миг Чонгук сорвался следом — резко, оглушительно, будто его выбросило за грань собственного тела. Всё, что он сдерживал, прорвалось разом: желание, напряжение, чувство обладания и — страшно признаться — почти любви. Его накрыло горячей волной, от которой перехватило дыхание и потемнело в глазах. Сперма густым потоком брызнула между ними и в презерватив, тела сотрясало долгим, глубоким оргазмом. Каждый из них выкрикивал свои признания и каждый слышал чужие.       Они замерли, тяжело дыша, липкие от пота, дрожащие, всё ещё сцепленные друг с другом. Чонгук уткнулся лбом в плечо Тэхёна, не в силах отстраниться, а Тэхён машинально сжал его, будто боялся, что если отпустит — всё это окажется сном.       — Чонгуки… мне… я… — он не в силах был говорить, но ему хотелось. Хотелось обязательно рассказать, насколько остро он почувствовал партнёра, какое огромнейшее удовольствие только что получил.       — Мне тоже, Тэ-Тэ… я тоже…       Объяснять дальше нужды не было. Они прижались ещё ближе друг к другу и сами не заметили, как уснули.

***

      Утро застало Тэхёна ощущением прикосновения тёплых губ и мягких поцелуев вдоль позвоночника. Его крепко прижали к себе и доверчиво уложили голову на спину, обнимая за талию.       — Нам нужно освободить номер? — лениво спросил Чонгук, а Тэхён напрягся.        — Ты этого хочешь? — спросил он в пустоту перед собой, не поворачивая головы, будучи не готовым расшифровывать, чем наполнены с утра глаза, неожиданно ставшие очень важными для него.       — Меньше всего на свете, Тэ-Тэ, я просто хотел уладить вопрос с продлением, если в этом есть необходимость.       — Необходимости нет, — прозвучало слишком резко.        В номере воцарилась тишина. Тэхён почувствовал, как Чонгук забирает с его талии руки, и, ухватившись за них, крепко прижал их к своей груди.       — Мне было девять лет, — его голос был слишком хриплым, чтобы Чонгук мог позволить себе игнорировать это бархатное, низкое звучание. — Он приезжал несколько раз в неделю. Вылизанный, выглаженный, в дорогом лимитированном костюме. И наш дом наполнялся светом. Мне казалось, что он любит меня и мать. Ей было тридцать, ему тридцать пять. Она — простая служащая в банке, которым он владел, наравне ещё с несколькими, помимо этого — информационные агентства и фабрики по производству технических аксессуаров. Дом, в котором мы жили, тоже купил он. Жизнь матери превратилась в вечное ожидание и бесконечные взгляды в окно — не подъехал ли к нам автомобиль представительского класса. Я тоже научился его ждать. Скучать научился. Любить. Каждый раз, когда он приезжал в дом с огромным количеством подарков и рассказывал о том, что скоро заберёт меня, вот только решит пару проблем, и мы навсегда будем вместе — моя душа наполнялась надеждой. А потом я снова ждал и скучал. В ночь, когда мама узнала о его женитьбе, она выскочила из дома в сорочке и понеслась по улицам босая...       Тэхён прервался, а Чонгук крепче прижался к его спине.       — Несколько километров практически без одежды не прошли даром. Она заболела. Лечилась долго, не могла встать с кровати. Я потом узнал, что она уже была больна, а этот случай лишь ускорил процесс прогрессирующей онкологии. Мы держались на плаву, но деньги имеют, сука, свойство заканчиваться. Моя тётушка в конце концов взяла меня за руку и повела в незнакомый особняк. Я впервые в жизни видел такую роскошь и не понимал — почему, если у отца столько денег, он не может помочь матери, спасти её. Нам сообщили, что отца дома нет. Но я видел его. Точно видел. Он наблюдал за нашим унижением из окна второго этажа и не шевелился, когда моя бабка орала на всё поместье, что мать моя шлюха, а я — ублюдок. Тётку мою схватили за шкирку и поволокли со двора. Я помню каждый квадратик плитки, которой был уложен этот огромный двор, цвет, форму, структуру, потому что видел, как её, споткнувшуюся, тянут по полу, а подол её платья ползёт по той самой плитке.       Тэхён замолчал и глубоко вдохнул, ему не хотелось жалости, он просто чувствовал острую необходимость объяснить всё этому человеку, просто открыться — без страха, без оглядки.       — Я наплевал на гордость и ринулся к окну. Упал перед ним на колени и умолял спасти мать, плакал, звал его, но он задёрнул занавеску, ограждая меня от себя. Вот так просто. Мать умерла через пару месяцев, а я возненавидел себя за беспомощность. Потом возненавидел его, — он горько усмехнулся. — Представляешь, первое время я пытался его оправдать — может, он не понял, не услышал, ведь окно не было открыто. Потом, наконец, посмотрел правде в глаза. Я возненавидел каждого прилизанного, разодетого с иголочки человека, для которого чужая жизнь — дерьмо собачье, который может спасти кого-то, лишь отказавшись от пары ботинок из своей коллекции, но не станет этого делать. Я презирал каждого, кто считает себя королём вселенной из-за множества нолей на банковском счёте…       Тэхён провёл по чужой ладони на своей груди большим пальцем, даря эту незамысловатую ласку тому, кто продолжал прижиматься к нему сзади.       — Пока не появился Чимин. Он, сука, потрясающий, — Ким развернулся к Чонгуку и продолжил: — Ты когда-нибудь видел, чтобы человек с кайфом намывал кастрюлю в костюме, стоимостью с квартиру, где эта кастрюля варилась?        Чонгук улыбнулся, отрицательно размахивая головой.       — А Чими кайфует, сука, если с ним рядом Юнги, — сам себе ответил Тэхён. — Мин сильно изменился. И Чимин ни разу его не упрекнул, не встал в позу учителя или наставника — он принял его таким, но стал светом, за которым Юнги хочет идти и без которого подохнет нахуй. Сидит вечерами дома, утонув в своих книжках. Поступать хочет.        — А я? — робко спросил Чонгук.       — С самого начала мне хотелось размозжить твоё наглое лицо, на котором читалось: «Вы хуесосы, а я, бля, фу-ты ну-ты». А потом я подумал: «Не мог Чимин считать самым близким и так сильно любить такое дерьмище», — Тэхён оставил лёгкий поцелуй на кончике носа недовольно сморщившегося Чонгука. — А когда там, на ринге, ты поцеловал меня, встал передо мной на колени и… Чонгуки, ты будто позволил мне увидеть свои трещины… — а потом так осторожно спросил: — Кто тебя сломал?       Вопрос повис между ними будто дамоклов меч. Чонгук прикрыл веки и сжал руку в кулак. Тэхён не настаивал, не переспрашивал, он просто ждал, ласково обводя чёрные брови кончиками пальцев, пройдя по очертаниям носа и глаз, склонился и нежно поцеловал в губы.       — Мы жили в Пусане, — начал Чонгук, а Тэхён судорожно выдохнул, благодаря беззвучно за смелость и желание ответить откровенностью. — Огромный особняк на берегу моря. Отец — владелец нескольких судостроительных верфей. Мать — главный редактор модного журнала.       Чонгук распахнул глаза и внимательно посмотрел в те, что напротив. Что он в них искал? Ким не знает. Но, наверное, нашёл, потому что продолжил:       — Родители были против того, чтобы меня баловать — никаких излишеств, частных школ и индивидуальных уроков. Требовали с меня со всей строгостью. Сами не любили тусовки и модные вечера, хотя деятельность матери вынуждала находиться в самом эпицентре модного бомонда. Их друзьями были обычные люди — рыбаки из соседней деревни, владельцы небольших прибрежных кафешек. И мне самому они нравились больше, чем те напыщенные гости, которые изредка посещали наш дом. Я сделал вывод, что человек из народа более искренний, правильный. Они честнее, что ли, откровеннее… За два года перед выпуском я познакомился с парнем. Новенький. Переехал в Пусан с родителями. Жили они хуже, чем просто бедно. Он приезжал в школу на велосипеде, и путь его составлял несколько километров. Мы быстро сдружились. А потом я его полюбил и понял, что жизнь свою я смогу связать только с парнем. Я готов был ради него на всё. Просил водителя сначала заехать за ним по пути в школу, замечал, если у него нет настроения, и, выслушав проблему об отсутствии денег и еды дома, тут же её решал. Я был влюблён и счастлив. Когда у нас случился самый первый раз — я думал, сойду с ума от переполнявшего меня чувства эйфории, превратился в собачку на его поводке и исполнял любые желания. Пока не услышал разговор троих ребят — его и ещё двоих наших одноклассников. Он хвастался моим последним подарком — телефоном. Я наврал родителям, что потерял где-то свой телефон — новенький, который они только купили, и подарил его ему. Скольких трудов мне стоило уговорить отца не обращаться в полицию... Я попросил самый дешёвый взамен на этот. Обещал, что буду ходить с ним до тех пор, пока сам не смогу купить себе хороший. А сейчас мой любимый хвастался им друзьям со словами: «Буду разводить этого олуха, пока есть возможность». Те хохотали, стучали ему поощрительно по спине, а он продолжал: «Моё будущее обеспечено. Нахуя мне учиться или работать, если этот чмошник сам мне всё несёт на блюдечке с голубой каёмочкой».       Чонгук снова зажмурился, его будто лихорадило от холода, и Тэхён обвил его тело руками и ногами.        — Я убежал тогда от него. Не знал, что делать. Плакал на берегу моря и стыдился самого себя, своей слабости и своих слёз. Несколько дней не мог вернуться на учёбу, и он пришёл ко мне на третий день. Весь такой сочувствующий, любящий, прям до тошноты. Я избил его. Не смог сдержаться, хотя он мне угрожал, что отправит моим родителям видео, где, как он сказал, «трахает их сыночка, как низкопробную шлюшку».        Ким подорвался на месте. Лицо, только что излучающее нежность, вмиг преобразилось, и перед глазами Чонгука появился тот самый сильный, дерзкий, наглый Тэхён, которого он знал ещё вчера. Чон обхватил его ладонь и поцеловал её тыльную сторону.       — Он всё-таки отправил то видео родителям. Это был грандиозный скандал и страшные дни в моём доме. Помимо всего прочего, этот урод потребовал огромную сумму денег взамен на то, чтобы видео не попало в интернет. Отец тогда решил этот вопрос. Никаких денег подонок не получил, а я… я остался с кровавой пустотой в душе и ненавистью, которая меня наполнила ко всем людям определённого сословия. А потом…       — Что потом?       — Потом появился ты, Тэ-Тэ… весь такой бесцеремонный, самоуверенный, нахальный. Я злился на тебя. Не просто злился, — Чонгук одарил Тэхёна обворожительной улыбкой, — я тебя просто органически не переносил. Но наедине сам с собой я восхищался твоей откровенностью: ни капли подхалимажа, лести, угодничества — чистая, искренняя ненависть. Даже в Юнги я больше сомневался, наблюдая за тем, как он прогибается под Чимина, терпит меня, не проронив ни слова в ответ. Но так же, как и ты, я решил, что раз он твой лучший друг — он не может быть подлецом, скрывающим свою истинную сущность, и разводить Чимина, как когда-то разводили меня. Но твои унизительные прозвища… я не мог игнорировать — ненависть и раздражение, которые я испытывал к вам, превратились будто в привычку, и я будто всегда искал доказательств, что я прав, но не находил, и это раздражало ещё больше… Но никогда я искренне не считал тебя подлецом… и всегда… думал о тебе. Ненавидел, наверное, больше себя за эти мысли и всегда убеждал, что тебе нельзя доверять.       Тэхён вновь улёгся рядом с Чонгуком, оглядывая его лицо с другими чувствами, будто заново узнавал.       — Нам, наверное, нужно освободить номер, если ты не хочешь его продлевать? — робко поинтересовался Чонгук. Снова сводя с ума Тэхёна этой самой робостью, которую Ким никогда в Чоне не замечал.       — Не надо…       Чонгук вопросительно взглянул на Тэхёна, и тот объяснил:       — Этот номер закреплён за мной всё время. Отец несколько лет назад нашёл меня. Сука, вспомнил, что у него есть сын… Предлагал переехать в его особняк. Тётка и я живём в многоквартирном доме, в том же районе, где живёт Юнги. Я прогнал отца, не хотел видеть и слышать. А потом он предложил мне квартиру, которую купил, но я… в общем, не захотел. А потом он позвонил и сказал, что этот номер всегда будет забронирован на моё имя.       — Ты хочешь пойти на примирение? Тебе интересно моё мнение? — улыбнулся Чонгук.       — Да, любопытно.       — Я бы не простил, Тэ, но глупо отказываться от того, что может помочь тебе изменить качество жизни. В общем и целом — он тебе должен. Если ты захочешь жить иначе, займёшься своим становлением, то твоего упорства и характера хватит на разные вершины… вот такое у меня мнение…       — Надо подумать, — встал с кровати Тэхён, осматриваясь вокруг. — Нужно заказать завтрак. Я голодный, как волк.        — А я приму душ, — Чонгук поднялся с постели, и Тэхён засмотрелся на крепкую подкачанную фигуру.       — Сука, как можно быть таким красивым, — выпалил он, — и как можно в себе сочетать навык быть одновременно таким сильным и таким трогательно милым?       — Как и ты, — улыбнулся Чон, словив себя на мысли, что ему неловко от этих слов.       Тэхён подошёл ближе, обнял Чонгука и склонился к его губам с трепетным поцелуем, наслаждаясь вкусом и запахом молодого человека — он пах рассветом, надеждой на лучшее, утренней росой, солнечным теплом, и Тэхён испугался всего спектра чувств, которые сейчас испытывал.        — Ты приводил сюда когда-нибудь кого-нибудь? — спросил Чонгук.       — Никогда и никого. Сам приходил, интересно было, — Тэхён провёл рукой по мощной груди, поднялся к подбородку, погладил по губам, оттянул большим пальцем нижнюю и захватил её в плен.       — Сука, даже с ванной комнатой не хочу тобой делиться, — хриплый стон вырвался из глубины существа Тэхёна, когда его окрепший член захватили длинные пальцы.       — Не делись, — звучало как просьба.        — Я хочу тебя… — признание, не требующее доказательств: возбуждённый орган увеличился в руке Чонгука, и он наслаждался его рельефной поверхностью и тяжестью.        — В этот раз я хочу тебя принимать, — господи, как же потрясающе сейчас выглядел в лучах утреннего солнца, пробивающихся сквозь окна, этот великолепный красавец.        Дыхание Тэхёна вновь перехватило, руки голодно, но бережно прижали крепкое тело к себе, губы снова и снова находили чужие — не требовательно, а с той щемящей нежностью, от которой внутри всё сжималось. Они позволили себе опуститься на кровать, словно мир за её пределами вновь перестал существовать, и Тэхён мягко перевернул Чонгука на живот.       Он не спешил. Ладони медленно скользнули по спине, рисуя на ней признание собственной зависимости от каждой реакции Чонгука. Под пальцами кожа была тёплой, и Чон отозвался едва заметной дрожью, доверчиво расслабляясь. Тэхён наклонился ниже, коснулся губами плеча, затем шеи — не оставляя поцелуев, а словно собирая дыханием тепло чужого тела.       — Господи, как хорошо, — прошептал Чонгук в тишину комнаты, наполненной лишь их сбившимся дыханием и пронзительными ощущениями.       Тэхён провёл ладонью по его боку, задержался, будто спрашивая без слов, и, почувствовав ответ, приблизился. Прикосновения были осторожными, почти благоговейными, наполненными желанием не взять, а быть рядом, сохранить этот хрупкий, трепетный момент.       Чонгук тихо выдохнул, уткнувшись лицом в подушку, и в этом звуке Тэхён услышал столько доверия, что у него сердце отозвалось тянущей нежностью. Он прижался к нему всем телом, не наваливаясь, а словно укрывая, и на мгновение они просто замерли так — в тепле, в ожидании, в сладкой паузе, где каждое следующее касание обещало быть ещё глубже, ещё важнее.       Тэхён медленно, успокаивающе провёл ладонями по его бокам. Под пальцами чувствовалось, как Чонгук постепенно отпускает напряжение, как дыхание становится ровнее. В этой тишине было хрупкое, почти священное ощущение близости. Совершенно отличное от того, что они испытывали друг с другом до сих пор. Голод и жажда обладать уступили место иным чувствам: будто они насытились, и сейчас, в эту самую секунду, происходит признание: не секс — что-то иное.       Тэхён наклонился и легко, почти невесомо, коснулся губами между лопаток, будто боялся оставить слишком заметный след. Поцелуй за поцелуем он спускался ниже, не торопясь, позволяя моменту растягиваться, наполняться смыслом. Чонгук отозвался тихим выдохом, пальцы сжались в простыне, но тело оставалось доверчиво расслабленным.       Тэхён задержался, прижавшись грудью к его спине, обнял, его выдох коснулся затылка, и он замер, позволяя Чонгуку почувствовать себя в безопасности, желанным, нужным. Это была не спешка и не требование — это было обещание.       Они лежали так несколько мгновений, разделяя тепло и ритм дыхания, словно весь мир сузился до этой кровати и этого тихого, трепетного «мы». В этой паузе, наполненной ожиданием и нежностью, каждое следующее прикосновение рождалось само — естественно, правильно, неизбежно.       Тэхён вновь стал осыпать чужую спину невесомыми поцелуями, прокладывая дорожку вниз, к крепким округлым полушариям. Затем обхватил Чонгука за талию и чуть приподнял задницу, поставив его на колени с раздвинутыми ногами.        То, что началось после, довело Чонгука до предела, за которым уже не было разума. Язык и губы Тэхёна были везде, и Чон уже не мог предугадать траекторию их движений. На ягодицах, между ними, облизывая, посасывая колечко мышц, проникая языком в анус, обхватывая яйца, всасывая их одно за другим и лаская, хватаясь за истекающую предэякулятом головку члена. Когда Тэхён растянул Чонгука достаточно хорошо, он вновь начал сладкую пытку, окунувшую Чона в состояние, где удовольствие и мука неразличимы. Пальцами раздвинув полушария, начал вылизывать растянутый анус, проникая глубоко внутрь напряжённым языком, оглаживал стенки, цепляя осторожно зубами края, при этом легонько надрачивая член и повторяя: «Какой же ты сладкий, Гуки».       — Тэ, прошу тебя, умоляю, — взвыл парень от этой муки, — слишком… мало…       Тэхён не слушал и продолжал размазывать границы дозволенного и возможного. Чонгук то толкался вперёд, в ладонь мучителя, изнывая от слишком нежного обхвата длинных пальцев и недостаточности трения из-за этого, то подавался назад, стараясь насадиться на горячий язык глубже. Смазка, которой Ким обильно полил уже растянутый задний проход Чона, мешала сполна почувствовать палец, которым Тэхён вдалбливался в анус, жадничая и не добавляя второй и третий.       — Тэ… я молю тебя… пожалуйста, — снова взмолился Чонгук после едва уловимого прикосновения пальцев, ласкающих член, — милый, родной, хороший мой, я умоляю…       Чон уже был в состоянии, когда хочется не красиво, а до одури, и Тэхён сжалился. Натянув презерватив, он оттянул задницу любовника вверх, чтобы войти под правильным углом, и проник в дрожащее от желания тело одним плавным движением, задев простату и заставив Чонгука взвыть от наслаждения. Сам Ким еле держался. Всё то время, когда он ласкал Чона, сам сходил с ума от отзывчивости и чувствительности парня и боялся, что кончит сразу же, как только войдёт в него. Первый толчок обрушился на Чонгука потребностью, больше похожей на зависимость. Следующие просто-напросто отключили Землю, оставив его наедине с острыми, заставляющими не выбирать, а только падать глубже и глубже ощущениями. Тэхён сорвался на сумасшедший темп, долбя точно по простате. Обхватил болезненно возбуждённый член крепкой хваткой длинных пальцев и при первом же движении по нему услышал стон, больше похожий на мольбу о спасении…       — М-м-м-а-а-а, Тэхё-о-о-он….       — Да, Гук, кончи… сука… это просто пиздец… кончи для меня красиво…мажорчик…       И всё вокруг взорвалось. Рассыпалось на тысячу осколков, разлетелось к чертям собачьим, не оставляя ничего вокруг, внутри расплелась сладкая дрожь, уводящая в другие миры. Оргазм накрыл сперва Чонгука, заставляя Кима захлёбываться в восхищении от того, как красиво кончает парень под ним, а затем утопил самого Тэхёна, принудив потеряться в этом моменте. Глаза закатились, руки крепко вцепились в тело Чонгука, и казалось, что если отпустить хоть на миг — не выплывет из этого сладкого сумасшествия никогда.       Чонгук повалился на кровать, утягивая за собой Тэхёна и прижимая его к себе со спины, не позволяя выскользнуть. Они долго так лежали, приникшие друг к другу, в потоке тёплого дыхания и гулкого сердцебиения, будто мир вокруг снова стал возможным только потому, что они рядом. После, когда покой и сладкая истома разлились по телу, Тэхён сполз с Чонгука, и тот тут же повернулся к нему лицом.        — Тэ… я, кажется, чувствую прямо сейчас то, что не должен… — признался Чонгук.       — Это не было похоже на секс, — поддержал его Тэхён сорванным голосом.       — Слишком откровенно.       — Слишком чувственно.       — Слишком хорошо.        Двое парней, которые до этого не могли найти ни одной точки соприкосновения, вдруг говорили словно одним голосом, продолжая друг друга без пауз и сомнений. Они ощутили, что весь тот холивар, который раньше разделял их, был пустой тенью, бесполезной стеной, за которой скрывалась настоящая близость. 

***

      Они решили не покидать гостиницу сегодня, и завтра, и послезавтра. Заказывали еду в номер, принимали вместе душ, смотрели фильмы, рассказывали о жизни и о дальнейших планах, смеялись, шутили, занимались сексом на всех возможных поверхностях, разрушались друг под другом и вновь восстанавливались, крепко держась за руки. Они потеряли счёт времени и запутались в днях, пока в одну из ночей за панорамными окнами не прогрохотал салют. Сначала они не поняли, что происходит, а когда до них дошли причины всего безумного калейдоскопа разноцветных залпов и искрящихся в небе фонтанов — опешили от того, как быстро пролетели эти дни.       — С Новым годом, Тэ-Тэ, — обнял Чонгук Тэхёна и поцеловал прямо в губы.       — С Новым счастьем, Гуки, — ответил на поцелуй Ким.       — Кажется, моё счастье теперь зависит от этого, — Чонгук уложил ладонь на середину груди Тэхёна, прямо туда, где стучало чужое, а сейчас такое родное сердце.       — Я обещаю приложить все усилия для этого, Гуки, — глаза, наполненные светом, Чонгуку улыбались, — потому что вот тут,  — Тэхён накрыл ладонь на собственной груди своей мозолистой рукой, — кажется, появилось очень важное чувство, которое я постараюсь уберечь для нас обоих.        Следующим утром два парня покинули отель и направились в кофейню к друзьям, что разыскивали их все эти дни, судя по смс, которыми они их завалили.        Юнги и Чимин встретили их обалдевшими взглядами, замечая сцепленные пальцы двух, казалось бы, врагов, Хосок присвистнул, пересев на стул и уступая им место на диванчике, а Намджун и Джин будто вовсе не удивились.        — С тебя сто баксов, — ровным голосом произнёс Джин, протягивая руку к Намджуну.       — Погоди ещё, — проворчал Нам, застыв в ожидании.       — Нами, отдай ему сто баксов, — обнял Чонгук Кима, и по всему залу кофейни пронёсся визг Чимина, который вскочил и начал тискать глядящих на него с улыбкой парней.       — Вот это Новогодний холивар, — выкрикнул Хосок, наблюдая за тем, как Чонгук, глаза которого светятся счастьем, принимает поцелуй в ладонь от Тэхёна.