Тот, кто видит свет

      В доме было слишком тихо. Веяло не той уютной предрождественской ночной тишиной, которая бывает, когда все спят спокойно, а другой — натянутой, будто кто-то хотел застать всех врасплох. Джон лежал с широко открытыми глазами и считал огоньки на гирлянде в гостиной. Сколько часов он так лежал? Он уже сбился, когда вдруг услышал чьи-то шаги. Они были осторожными, но чужими.       Он сел в кровати почти без звука и взглянул на единственный источник света в спящем доме. Свет от ёлки падал полосами, вытягивал тени на полу. У самой ёлки стоял кто-то высокий, в тёмной кофте, с растрёпанными волосами. Со спины не был понятен возраст человека. Он держал в руках свёрток и явно собирался положить его под дерево.       Джон сначала решил, что это отец. Потом — что мать. Но ни походка, ни силуэт не совпадали. — Вы… — голос сорвался, пришлось вдохнуть и попробовать снова, — Вы кто? И что вы делаете в нашем доме? Я сейчас позову родителей и они вызовут полицию!       Парень резко обернулся. На секунду они просто смотрели друг на друга. Он выглядел удивлённым, но не испуганным. Скорее… застигнутым врасплох. — Ты не должен был меня видеть, — сказал он тихо, оглядываясь по сторонам — Это вы подарки кладёте? — спросил Джон, — Это не родители? Я знал! Парень усмехнулся, коротко, почти виновато, и опустил свёрток под ёлку. — Сегодня — я их разношу.       Он говорил спокойно, будто в этом не было ничего странного и необычного. Джон встал с кровати, шагнул ближе, не чувствуя холода пола. Он видел лицо незнакомца слишком отчётливо: молодой, лет шестнадцать, может, семнадцать, с внимательными глазами, в которых не было ни злости, ни обмана, только неуверенность. — А как вас зовут? — Лололошка. Имя прозвучало странно, но почему-то очень правильно. Джон кивнул, принимая его без вопросов. — А вы… вы настоящий? Или вы мне снитесь? Лололошка задумался, словно вопрос был сложнее, чем кажется. — Для тебя — да, я настоящий. Джон сжал край пижамы. Сердце билось быстро, но не от страха, скорее от удивления. — А мы ещё увидимся?       Парень посмотрел на него дольше. В этом взгляде было что-то взрослое и одновременно грустное, как будто он уже знал ответ, но не хотел говорить его вслух. Или просто хотел понять, достоин ли мальчик напротив этого ответа. — Если захочешь, — наконец сказал он, — Только никогда не прекращай верить в чудо. Даже когда вырастешь. Особенно тогда. Даже не думай забывать. — Я не перестану, — пообещал Джон сразу, слишком быстро, даже не подумав. Лололошка улыбнулся. Уже не грустно. — Тогда, может быть, мы встретимся позже.       Он шагнул назад, помахав мальчику рукой, и тень от ёлки словно проглотила его силуэт. В следующую секунду в гостиной никого не было.       Утром родители удивлялись, как подарок оказался под ёлкой раньше времени. Так ещё и тот, который покупали не они. Дверь была закрыта. Окна тоже. А Джон запомнил всё слишком ясно, чтобы когда-нибудь поверить, что это был просто сон.

***

Сначала Джон просто ждал. Ждал чуда, которое не должно было случиться.       Он просыпался раньше всех и первым шёл в гостиную, каждый раз надеясь увидеть под ёлкой что-то новое, что-то не от родителей. Иногда находил обычные подарки, которые видел ещё давно у родителей, и делал вид, что этого достаточно. Иногда не находил ничего и всё равно думал, что, может быть, просто ещё рано.       В восемь лет он всё ещё оставлял свет в коридоре включённым. Не потому что боялся темноты или не хотел оставаться в ней, а потому что так было легче заметить тень, движение, чужие шаги. Он сидел на кровати, прислушивался к дому, к каждому звуку и злился на себя за то, что сердце каждый раз начинало биться быстрее.       В девять он перестал вскакивать и оглядываться при каждом скрипе. Сказал себе, что люди не появляются просто так, что у всего есть объяснение. Иногда ему почти удавалось в это поверить. Почти.       В десять Джон рассказал об этом один раз. Не родителям — однокласснику. Тот засмеялся, сказал, что Джон просто перепутал сон с реальностью. Джон смеялся вместе с ним, громче и дольше, чем было нужно. Больше он никому ничего не рассказывал. Посчитал, что всё и правда было сном.       В одиннадцать он убрал коробку с рисунками, на которых был тот высокий парень у ёлки. Сложил их аккуратно, но засунул подальше, в самые недры шкафа, будто боялся, что кто-то найдёт и задаст вопросы про то, что кажется бредом.       В двенадцать он впервые почувствовал стыд. За то, что когда-то ждал несуществующего чуда. За то, что верил словам, сказанным тихо и без доказательств. Он сказал себе, что взрослые не приходят к детям ночью. Что чудес не бывает. А если кто-то и был, то вероятнее всего, актёр от родителей. Но это точно было сном.       В тринадцать Рождество стало просто датой. Удобным поводом ничего не делать. Он научился улыбаться на семейных фотографиях и не думать о том, что смотрит на огни без прежнего тепла, без надежды и без трепета в душе.       В четырнадцать он перестал считать годы. Если что-то не приходит долго, значит, его и не было. Вот и всё, это всё было просто детсткой глупостью, а он, дурак верил во всё это. Вот это конечно будущий учёный. Верит в чушь для малолеток.       В пятнадцать он поймал себя на мысли, что почти не помнит лицо того парня. Остался только голос и ощущение, будто когда-то ему сказали правду, которую он сам потом отменил. Он быстро отмёл всё в сторону. Чушь и только.       В шестнадцать он уже знал, как объяснить это рационально. Детская фантазия. Недосып. Желание быть особенным, нужным кому-то. Всё складывалось слишком логично, чтобы оставалось место для сомнений. Всё всегда можно объяснить наукой и физическим состоянием.       В семнадцать он шёл по городу в предрождественский вечер и думал, что люди странные. Цепляются за свет, музыку, традиции, лишь бы не признавать, что ничего особенного не происходит. Какая глупость — тратить столько времени на бесполезные вещи.       Город гудел, как слаженный механизм. Музыка из динамиков накладывалась на громкие голоса, снег под ногами превращался в серую мерзкую кашу, свет гирлянд резал глаза. Джон шёл быстро, с руками в карманах и с мыслью, что зря вообще вышел. Рождество снова делало вид, что оно для всех. Он почти прошёл площадь, когда что-то заставило его остановиться. Не звук. Не движение. Ощущение, смутно всплывшее в его голове, пытаясь преодолеть все предустановки. Будто кто-то смотрит именно на него.       Джон обернулся без особой надежды, скорее ради того, чтобы убедиться в очередноц раз, что чудес не бывает, и сразу понял, что не ошибся. Зрачки расширились, а плечи напряглись. Джон просто в голову взять не мог, как это вообще вышло. В паре шагов от него, у уличного фонаря, стоял парень. Тёмная кофта, знакомая осанка, растрёпанные волосы. Он был без куртки, словно и не нуждался в тепле. Прохожие шли мимо, будто ничего не замечали. А может, действительно не замечали? Слишком молодой для своего взгляда и слишком знакомый, чтобы быть просто прохожим. Лололошка. Имя врезалось в голову, как осколок стекла.       Он выглядел ровно так же, как тогда. Ни старше, ни младше. Шестнадцать лет, будто время вокруг него просто не работало. Как будто он просто вышел из того же дня, когда Джон видел его в последний раз.       Люди проходили мимо, задевая плечами, но никто не смотрел в его сторону. Один мужчина прошёл прямо сквозь пространство рядом с ним, даже не притормозив. Джон почувствовал, как внутри поднимается злость. Глупая, детская, неожиданно живая. Он правда был, но не пришёл к нему тогда, когда Джон нуждался в этом. Зато объявился сейчас, когда Джону было плевать. — Ты, — сказал он, подходя ближе, — Это правда ты. Ты был не глупой фантазией. Что ж, удивлён. Лололошка улыбнулся, словно ждал именно такой реакции. — Привет, Джон, — Лололошка коснулся плеча парня и время словно замедлилось. Все прохожие замерли, музыка перестала играть. Вот только имя ударило сильнее, чем всё остальное. — Не называй меня так, будто мы виделись вчера, — резко сказал Джон. — Ты исчез на десять лет. И не объявился, когда я ждал. Неужели ты думаешь, что можешь просто так появиться? — Для тебя — на десять, — спокойно ответил Лололошка. — Для меня — не очень то и много. Джон огляделся, будто надеялся найти подтверждение, что он не сошёл с ума. Люди. Свет. Смех. И только они двое стояли в этом пространстве. Таком пустом, но наполненном множеством людей. — Я перестал верить, — сказал он наконец, — Если тебе важно это услышать. Ты пришёл поздновато. Мне уже не семь лет, чтобы я восхищался твоим присутствием. Лололошка покачал головой. — Нет. Ты просто научился делать вид, что не веришь. Я вижу больше, чем ты думаешь. До этого ты не нуждался в празднике так, как сейчас.       Он шагнул ближе. Теперь между ними было слишком мало расстояния для случайности. Джон заметил мелочи, которых не мог помнить с детства: шрам на пальце, привычку наклонять голову, когда слушает. — Ты злишься, — продолжил Лололошка. — Значит, душа в тебе ещё жива. А пока жива душа, жива и вера. — Слушай, давай только без этих речей проповедника. Мне плевать, что ты там видишь. Я не ребёнок, чтобы ты мог убедить меня такими речами. — Ты всё ещё видишь меня. Несмотря на то, что пытаешься строить из себя независимого взрослого. Остальные могут не видеть. Но я не человек. Меня в целом не существует в материальном понятии. Ты не должен был меня видеть, но видишь. Ты разве не заметил, что другие не видели меня? Что проходили насквозь? Они потеряли своих внутренних детей. А ты в попытках забыть, просто запер его. Ты не смог убить его полностью в себе. Как бы не пытался.       Джон не нашёл слов для ответа, слишком уж хотелось верить Лололошке. Поэтому он просто промолчал, ожидая продолжения монолога. — Пошли пройдёмся. Здесь очень красиво. Жаль, ты этого не замечаешь.       Они шли медленно, почти без цели, по пустой улице. Снег не падал, а висел в воздухе, иногда прерываясь светом фонарей, которые отражались в мокром асфальте. Джон чувствовал, как холод пробирается сквозь куртку, но рядом с Лололошкой он почти не замечал его. Казалось, что шаги друг друга как-то подстраиваются, сами собой становятся ритмом. Ритмом этого Рождества. — Никогда не думал, что снова увижу тебя, — тихо сказал Джон, глядя на огни замерших витрин, — И ещё в такой толпе. Как ты нашёл меня? — А я не думал, что захочу появляться именно здесь, — ответил Лололошка, слегка улыбаясь, — Но тут тебе комфортно. Похоже, это важно. Поэтому я здесь.       Джон повернулся к нему. Лицо Лололошки было спокойное, будто он мог видеть сквозь пространство и находить только Джона. Джон чуть напрягся, смущённо отводя взгляд, потом снова посмотрел — и что-то внутри подсказывало, что быть рядом с ним безопасно, как будто это слово «безопасно» впервые приобрело вкус. — Ты не поменялся, — сказал Джон почти шёпотом, — Всё тот же дерзкий и странный. — А ты… вырос. Серьёзный. И холодный, — Лололошка усмехнулся, — Но не полностью. Но знаешь, я полагал, что ты не сможешь меня увидеть.       Между ними было достаточно места, чтобы дышать, но слишком мало, чтобы забыть, что рядом кто-то важный. Лололошка внезапно протянул руку, и Джон понял, что она почти касается его. Он не отдернул руку, просто позволил пальцам встретиться на мгновение, и тепло прошлось по ладони, тихое и неожиданное.       Перед глазами всё поплыло и на секунду Джон подумал, что теряет сознание и закрыл глаза. Но когда открыл их, он оказался не на той улице, где они были. Он огляделся, но Лололошки нигде не было.       Снежная ночь вокруг была особенно темной, несмотря на праздничные огни, которые мерцали далеко в городе. Какой-то мальчик шёл по узкой улице, спеша домой с последними покупками. Он держал коробку с игрушкой в руках, осторожно, чтобы не уронить, и наблюдал за тем, как горят свечи в окнах соседей.       Он оступился на скользком мостовой, потерял равновесие и упал вниз, к замёрзшей воде. Чудом он успел остаться на земле, но повредил шею о ветку и кровь полилась фонтаном. Джон испуганно побежал вниз в мальчику. Артериальные кровотечения опасны, но он что-то смыслит в медицине и помочь бы смог. Но Джон с ужасом понял, что руки просто проходят сквозь тело мальчика. На крики прохожие не отзывались, не видели его. Сердце билось слишком быстро, холод проникало в лёгкие. Он слышал лишь своё дыхание и тихий звон колокольчиков вдали. Люди проходили мимо, не замечая мальчика, а снег продолжал падать, скрывая всё вокруг.       И тогда он увидел свет. Не тот, что от фонарей, а странный, мягкий, тёплый, будто сам воздух решил согреться. Мальчик поднял взгляд, но смотрел сквозь Джона. Перед ним стоял силуэт — высокий, почти прозрачный, с длинными волосами, с глазами, которые светились слабым золотым светом. Тот, кто стоял там, улыбнулся без слов, протянул руку мальчику.       Он попытался спросить, кто это, но голос, по всей видимости, умер в горле. Из уст мальчика послышался только хрип. Силуэт наклонился, оставил в руках мальчика коробку с игрушкой и прошептал: «Не бойся. Ты ещё увидишь чудо».       В ту же секунду дыхание мальчика остановилось. Он упал назад, но стука не послышалось. Снег снова стал тихим, темнота поглотила улицу, а свет исчез.       И именно тогда появился рядом с Джоном Лололошка. Мальчик исчез. Его жизнь закончилась, но осталась ночь, когда он мог видеть тех, кто ещё способен верить. Время для него больше не шло. Он остался между мирами, не видимый большинству, но всегда рядом с теми, кто мог видеть. Он просто появлялся там, где было достаточно веры, чтобы чудо стало возможным.       Джона снова вырвало из реальности и он оказался на улице, где и был изначально. — Что это чёрт возьми было? Кто этот мальчик? Почему никто не помог? Неужели, люди такие изверги? — Ты уже не поможешь ему. Это произошло даже до того, как ты родился. Этим мальчиком был я. Просто захотел, чтобы ты увидел. Не знаю, почему. — Прости, я не знал, — Джон нахмурился, — мне правда жаль, что с тобой так поступили тогда. Но можно вопрос? Тебе же было лет десять. Так почему сейчас ты выглядишь таким взрослым? Разве ты не должен был остаться таким же? — Я могу выбирать облик, который мне нравится больше. Просто из всех возможных вариантов приелся именно этот. Но давай сейчас не будем об этом. Пошли лучше пройдёмся ещё немного, — Лололошка улыбнулся, а Джон просто кивнул, обдумывая всё произошедшее.       Они говорили о простых вещах: о снеге, который слишком редок для этого города, о том, что огни гирлянд всегда мигают хаотично, о том, что взросление странное и противоречивое. Иногда Джон смеялся, иногда молчал, а Лололошка умел слушать так, что молчание не становилось тяжёлым, словно и должно было звучать. — А потом снова исчезнешь? — спросил Джон, чувствуя, как стучит сердце. — Не сейчас, — тихо сказал Лололошка, — Пока что я останусь здесь.       И они продолжили идти, никуда не спеша, в холодном свете фонарей, но с каким-то тихим теплом, которое не зависело от времени или людей вокруг. Просто они были рядом, и этого хватало.