Руины

Прошло несколько дней. Дни, которые Эми пыталась заполнить рутиной, громкой музыкой и тренировками до изнеможения, лишь бы заглушить назойливый хаос в голове. Воспоминание о его губах, его силе, его равнодушии и собственном унизительном ударе жгло изнутри. Она почти поверила, что этот кошмарный эпизод останется в древних стенах. Она ошиблась. Он появился без предупреждения. Без вспышки Хаос Контроля, без стука в дверь. Просто материализовался в центре ее гостиной, когда она, в спортивных штанах и майке, разбирала покупки. Воздух сгустился, и вот он — весь в черном, с тем же непроницаемым выражением, что и тогда. Она успела лишь вскрикнуть от неожиданности, выронив пакет. Ее рот уже открывался для потока ярости, обвинений, вопросов. Но слова не успели родиться. Вспышка зеленого света ударила по глазам. Ощущение свободного падения, выворачивающего все внутренности наизнанку. И… тишина. Глубокая, лесная тишина, нарушаемая только шелестом листьев и пением птиц. Когда мир остановил свое вращение, Эми обнаружила себя стоящей на скрипучем деревянном полу. Не в своей уютной гостиной, а в просторной, аскетичной комнате с огромными окнами, за которыми бушевало море зелени вековых деревьев. Где-то вдали шумел водопад. Это был дом. Но совершенно незнакомый, затерянный в самой глуши. Ее возмущение не имело предела. Оно перехлестнуло через край, сожгло весь страх и осторожность, превратившись в чистый, белый гнев. — ТЫ СОВЕРШЕННО СОШЕЛ С УМА?! — ее крик, казалось, заставил содрогнуться стекла в окнах. Она развернулась к нему, ее лицо пылало, а пальцы сжались в кулаки так, что побелели костяшки. — КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! ВОРВАТЬСЯ КО МНЕ! УКРАСТЬ МЕНЯ! КУДА ТЫ ПРИНЕС МЕНЯ, УБЛЮДОК?! Она метнулась к нему, не думая об последствиях, намереваясь вцепиться ему в горло, выцарапать глаза, сделать что угодно, лишь бы стереть с его лица это спокойствие. Но он даже не пошевелился, чтобы защититься. Просто стоял, прислонившись к косяку двери, и наблюдал за ее истерикой с видом человека, изучающего бурю в стакане воды. — Успокойся, Роуз, — его голос прозвучал ровно, заглушая ее крик. — Криком делу не поможешь. Особенно здесь. Ближайшие соседи — в тридцати километрах. Это холодное замечание лишь подлило масла в огонь. — ВЕРНИ МЕНЯ НАЗАД! СЕЙЧАС ЖЕ! — она ткнула пальцем в его грудь, но он даже не дрогнул. — Нет, — ответил он просто, как констатировал бы факт смены времени года. — Ты останешься здесь. На время. — На какое время?! ПОЧЕМУ?! — ее голос сорвался на визг. Она чувствовала себя загнанной в угол диким зверем, и это ощущение бессилия сводило с ума. Шедоу наконец сдвинулся с места. Не спеша, он прошел мимо нее к большому окну, глядя на лес. — Ты ударила меня, — сказал он, и в его тоне не было обиды, лишь та же холодная констатация. — Ты бросила вызов. А затем попыталась сбежать. Это недопустимо. Мы начали что-то там, в храме. И мы это закончим. Здесь. Без зрителей. Без Духов. Без возможности для тебя… убежать. Он обернулся, и в его красных глазах горела не ярость, а та самая неумолимая, ледяная решимость, которую она увидела в последний момент в тронном зале. — Ты хотела продолжения тогда. Я почувствовал это. А теперь получишь его. Все, что заслужила. На моих условиях. В моем пространстве. И на мое время. Он сделал паузу, давая ей осознать весь ужас и безвыходность ситуации. Дом в глухом лесу. Он, обладающий силой телепортации, от которого не убежать. И его воля, направленная на нее с новой, пугающей целеустремленностью. — А теперь, — он кивнул в сторону коридора, — можешь осмотреть свои новые апартаменты. Ужин будет через час. Не опаздывай. Дом был просторным, почти пустым и неестественно тихим. После его слов, повисших в воздухе как приговор, Эми, словно в трансе, позволила себе быть отведенной в спальню на втором этаже. Комната была светлой, с тем же панорамным окном в лес. На кровати с простым бельем лежала аккуратная стопка одежды: простые хлопковые футболки, спортивные штаны, теплый свитер. Все в нейтральных тонах и, что самое тревожное, похоже подходящего ей размера. Эта бытовая, почти заботливая деталь вселяла в нее больше ужаса, чем открытая угроза. Он не просто украл ее. Он подготовился. Она была напугана. Не истерически, а глубоко, до дрожи в коленях. Надолго ли она здесь? Вопрос висел в воздухе комнаты, не находя ответа. У него есть вечность. А у нее? Эта мысль сжимала горло ледяной петлей. Она была его пленницей в золотой клетке посреди леса, и срок ее заключения определялся лишь его непостижимой волей. Теплый душ стал попыткой вернуть себе хоть какую-то иллюзию контроля. Она стояла под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя липкий страх. Взять ситуацию в руки. Хотя бы мысленно. Но единственное, что приходило в голову — это беспомощная ярость и тот самый предательский трепет, который она испытала в храме, когда он не отпускал ее. Что он хочет? Что он сделает? Ужин проходил в гробовой тишине огромной столовой с дубовым столом. Он приготовил что-то простое — пасту с соусом. Ел молча, методично, не глядя на нее. Эми не поднимала глаз от тарелки, ковыряя еду вилкой. Еда была вкусной, что лишь усиливало сюрреалистичность ситуации. Внутри нее бушевал ураган: леденящий страх перед неизвестностью, унижение от похищения, ярость на его самоуверенность и — самое отвратительное — тихое, неподдающееся контролю предвкушение. То самое, что заставило ее почувствовать разочарование, когда он отступил в зале. Оно было здесь, под слоем страха, живое и пугающее. Что будет, когда эта тишина лопнет? Закончив трапезу, она отпила воды, пытаясь проглотить ком в горле. Тишина давила, становясь невыносимой. Надо было что-то сказать. Хоть что-то. Она подняла на него глаза. Он уже смотрел на нее через стол, его выражение было нечитаемым. — И что теперь? — ее голос прозвучал тише, чем она хотела, немного хрипло от напряжения. — Каков твой… план, Шедоу? Ты притащил меня сюда, обеспечил одеждой и едой. Это выглядит как… — она с трудом подбирала слова, боясь произнести их вслух, — как подготовка к чему-то длительному. Или к чему-то конкретному. Что ты хочешь? Она спросила прямо, уставившись на него, пытаясь разгадать малейшую тень в его глазах. Готова ли она услышать ответ? Боится ли его? Да. Но молчание и неизвестность были хуже. Она хотела знать правила этой новой, пугающей игры, в которую он ее втянул. Даже если эти правила написаны им единолично. Он не ответил сразу. Он откинулся на спинку стула, и его красный взгляд скользнул по ней с такой медленной, изучающей интенсивностью, что ей захотелось провалиться сквозь пол. Тишина сгустилась, стала сладковато-тягучей и невыносимой. — План? — наконец произнес он, и в его голосе зазвучала низкая, опасная нота, которая заставила мелкие волоски на ее руках встать дыбом. — Ты хочешь услышать мой «план», Роуз? Хорошо. Он встал. Не спеша, обошел стол, приближаясь к ней не как угроза, а как тень, неизбежно накрывающая все вокруг. Он остановился в шаге от ее стула, и она, застыв, могла видеть только пряжку его ботинка и складки его черных брюк. — Мой план начинается с того, чтобы стереть с твоих губ память о том первом, жалком касании, — его голос стал тише, но каждое слово обжигало, как раскаленный металл, впиваясь прямо в сознание. — Заставить их забыть, что они когда-то были только твоими. Я хочу почувствовать их сопротивление. Хочу, чтобы они дрожали под моими, как дрожали твои пальцы, когда ты ударила меня. А затем… хочу, чтобы они разомкнулись. Сами. От желания, которое ты так отчаянно пытаешься отрицать. Эми чувствовала, как по ее лицу, шее, груди растекается волна невыносимого, жаркого стыда. Румянец был таким густым, что она слышала пульсацию крови в висках. Она пыталась отвернуться, но его слова пригвождали ее к месту. — А этот стол… — он провел ладонью в перчатке по гладкой полированной поверхности рядом с ее тарелкой, и звук скольжения кожи по дереву прозвучал неприлично громко. — Он кажется достаточно прочным. Я хочу видеть тебя здесь. Не в пыльном храме, не в спешке. А здесь. Когда ты будешь знать, что никуда не денешься. Что лес вокруг молчит, а в этом доме есть только я. И мои руки. И мое желание завладеть не только твоими губами. Он наклонился чуть ниже, и его дыхание коснулось ее уха, заставив ее содрогнуться всем телом. — Я хочу слышать, как ломается твое упрямство. Не в драке. А в тишине. Хочу чувствовать, как твое тело, которое ты сейчас так напрягаешь, начнет сдаваться. Сначала нехотя. Потом — с тем самым отчаянным предвкушением, что ты ненавидишь в себе. Я буду исследовать каждую дрожь, каждый вздох, каждый стыдливый рубец, который оставили на тебе твои дурацкие битвы. И я научу тебя, Эми, — он произнес ее имя с таким интимным, властным шипением, что у нее перехватило дыхание, — что есть сила, против которой твой молот и твои крики бессильны. И что сдаться — иногда значит выиграть куда более важную войну. Он выпрямился, глядя на ее пылающее, отчаянное лицо, на губы, которые она закусила до крови, чтобы не выдать дрожи. — Вот мой план. Не спешный. Не для чужих глаз. Он для нас. И он будет исполнен. До последней детали. Ты спросила. Теперь ты знаешь. Он отступил на шаг, оставив ее одну с вихрем его слов, пылающих в ее голове ярче любого костра. Страх смешался со стыдом, а стыд — с той самой запретной, темной дрожью предвкушения, которую он так точно назвал. Она знала теперь. И это знание было страшнее любой неопределенности. — Верни меня домой. Сейчас же. Ее голос прозвучал, пытаясь быть твердым, но в нем проскальзывала надломленная дрожь. Она вцепилась в край стола, будто он мог стать якорем в этом бушующем море его слов. — Я не пробуду тут долго. Меня найдут. Меня… меня спасут. Последняя фраза повисла в воздухе вызовом. Слабым, детским, но вызовом. Она думала о нем. О синем еже, который всегда появлялся вовремя, который был символом свободы и спасения. Именно это имя — не произнесенное, но витавшее в комнате — заставило Шедоу резко, почти незаметно, скрестить зубы. Легкий, едва слышный скрежет наполнил пространство между ними леденящей яростью. В его глазах вспыхнул алый огонь, тусклый и опасный. — Спасут? — он повторил слово с ледяным, убийственным спокойствием. — Его тут нет, Роуз. Здесь, в этих стенах, под этим небом… есть только я. Только моя воля. И твое ожидание, которое ты так бессмысленно тратишь на призрака. Он сделал паузу, давая осознанию одиночества просочиться в каждую ее пору. Затем уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты. — Ты хочешь знать план до конца? Не только начало? — его голос стал тише, заговорщицким, словно он делился великой тайной. — Хочешь услышать, что будет после того, как твое упрямство превратится в шепот, а тело научится отвечать на мои прикосновения без твоего дурацкого разрешения? Он смотрел на нее, выжидающе. В его позе была абсолютная, хищная уверенность. Он знал, что она хочет услышать, даже если она сама в этом не признается. Любопытство, смешанное с ужасом, — мощнейший наркотик. Эми замерла. Ее разум кричал, чтобы она заткнула уши, выбежала, сделала что угодно. Но ее тело, предательское тело, застыло в ожидании. Она чувствовала сухость во рту и бешеный стук сердца. Она медленно, почти неосознанно, кивнула. Один раз. Словно под гипнозом. Признание было получено. На лице Шэдоу не дрогнул ни один мускул, но в его взгляде что-то щелкнуло, как замок, защелкивающийся на месте. — Тогда, — он произнес, и его голос стал бархатным, повелительным, — подойди ко мне. Это был не вопрос. Не просьба. Это был приказ. Первый, конкретный шаг в том самом «плане». Пространство между ними, всего в несколько шагов, внезапно стало пропастью, которую ей предстояло перейти по собственной воле. Он не двинулся с места, не протянул руку. Он просто ждал. Смотрел. Позволял давлению его воли и ее собственного мучительного любопытства сделать всю работу за него. Эми почувствовала, как ее ноги, тяжелые, как из свинца, отделились от пола. Она сделала шаг. Потом еще один. Каждый шаг давался с невероятным усилием, будто она шла против ураганного ветра. Но она шла. И с каждым сантиметром, на который она сокращала дистанцию, воздух вокруг нее становился гуще, электризуясь от его приближающегося присутствия и от невысказанного обещания того, что последует за ее повиновением. Она замерла в полушаге от него, ее тело напряжено до дрожи. Шедоу не спеша взял ее руку — ту самую, что нанесла ему пощечину. Его пальцы в перчатке обхватили ее ладонь, и это прикосновение было не грубым, а неожиданно твердым и безошибочно точным. Он поднес ее к своим губам. Его поцелуй на внутренней стороне ее запястья был не нежным. Он был… означающим. Губы, шершавые от меха, прижались к тончайшей коже, где синела сеточка вен. Он задержался там, и она почувствовала влажное тепло его дыхания, а затем — легкое, почти неуловимое движение его языка, коснувшегося того места, где под кожей отчаянно пульсировала ее кровь. Он заострил внимание на этом ритме, будто слушая самый сокровенный секрет ее тела — испуг, возбуждение, жизнь. Затем он приложил ее ладонь к своему лицу. К той самой щеке, что она ударила. Ее пальцы коснулись прохладного черного меха и твердой линии скулы. В этом жесте не было просьбы о нежности. Было что-то иное, более сложное — демонстрация власти. Вот. Тронь. Ты хотела оставить след? Он здесь. А теперь почувствуй, кто на самом деле держит твою руку. Эми таяла. Беспощадное тепло его ласк, лишенных сантиментов, но полных невероятной, сосредоточенной интенсивности, накрывало ее с головой. Каждый нервный узел в ее теле, который секунду назад был зажат от страха, теперь отзывался гулом, сладким и оглушающим. Разум пытался протестовать, но тело уже сдавалось, подчиняясь этой гипнотической последовательности. Он приблизился, сократив последние сантиметры между ними. Его пальцы нашли край ее футболки и, не спрашивая, медленно оттянули ткань в сторону, обнажая плечо и изгиб ключицы. Воздух коснулся кожи мурашками, но прежде чем она успела содрогнуться от холода, его губы уже были там. Он припал к ее ключице, и его поцелуи легли дорожкой — не нежными птичьими касаниями, а влажными, ощутимыми печатями, каждая из которых оставляла на коже жгучую метку. Они спускались вниз, к началу груди, и каждый раз, когда его губы или кончик языка касались особо чувствительного места, она не могла сдержать короткий, перехваченный вздох. Он вырывался сам, против ее воли, звуча в тишине комнаты неприлично громко. Ей было приятно. Черт возьми, до головокружения, до потери воли приятно. Он переместился к ее лицу. Его губы коснулись щеки, скользнули к виску, заставив ее вздрогнуть всем телом от щекотливого, интимного ощущения. Его дыхание обжигало кожу. Он приблизился к ее губам. Она почувствовала его тепло, его запах — озон, пыль и что-то темное, исконно его. Он был в миллиметре. Его губы почти касались ее, дразня, обещая, но не давая. И тогда он прошептал. Голос его был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, и каждое слово было подобно удару прямо по ее уже расшатанной защите: — Поцелуй меня, Эми. Это не было приказанием в прежнем, жестком тоне. Это была просьба, вырванная из самой глубины, но прозвучавшая как последний, неоспоримый ультиматум. Он требовал не подчинения силе. Он требовал ее выбора. Ее капитуляции. Чтобы она сама, сознательно, закрыла эту последнюю, ничтожную дистанцию и признала то, что уже отрицать было невозможно. Он дал ей все — страх, стыд, невыносимое удовольствие. А теперь требовал знака. Самого простого и самого сложного одновременно. И она поцеловала его. Это было не движение, а падение. Маленький, невесомый шаг вперед, который перевесил все ее страхи, гордость и упрямство. Ее губы, неуверенные и дрожащие, нашли его. И в этот миг что-то щелкнуло, как сломанный замок. Точка невозврата была пройдена. Исчезла последняя преграда. Его действия, до этого выверенные и контролируемые, перестали быть осторожными. В них пробудилась та самая темная, необузданная интенсивность, которую она лишь мельком видела в его глазах. Его руки — те самые, что держали ее в беспомощной хватке, — теперь скользили по ее телу с новым, жадным знанием. Они опускались на ее бедра, сжимая округлые формы, которые так невольно привлекли его внимание у озера. Они обвивали ее талию, прижимая ее так близко, что она чувствовала каждый напряженный мускул его торса. Осознание, что это возможно — что она не отталкивает его, а, наоборот, ее руки вцепились в складки его куртки, ее тело выгибается навстречу, — будоражило его сознание, как мощнейший наркотик. Он не просто покорял. Он открывал. И то, что он открывал, было бесконечно более пьянящим, чем простая победа. Это была взаимность. Грубая, запутанная, полная противоречий, но взаимность. Она была согласна. И это сметало все оставшиеся границы. Его контроль, такой абсолютный секунду назад, дал трещину, уступив место чему-то более примитивному и властному. Он уже не изучал ее реакцию — он потреблял ее. С глухим, удовлетворенным звуком, больше похожим на рычание, он одним движением сорвал ее с пола. Его руки подхватили ее под колени и спину, легко, как перышко, подчеркивая всю разницу в их силе. Эми вскрикнула от неожиданности, инстинктивно обвив его шею руками, но протеста не последовало. Было только головокружение и нарастающая, всепоглощающая волна ожидания. Он понес ее. Не к столу, о котором говорил с такой откровенностью. Он понес ее по лестнице, в спальню. То самое помещение, которое несколько часов назад казалось ей позолоченной клеткой, теперь стало логичным, неизбежным финалом пути, который они начали в пыльном тронном зале. Каждый его шаг по деревянным ступеням отдавался в ее крови тяжелым, ритмичным стуком. Лес за окнами проплывал темным маревом, безмолвный свидетель. Он переступил порог, и дверь с тихим щелчком захлопнулась за ними сама собой — маленькое проявление его силы, напоминающее, кто здесь хозяин пространства, времени и, похоже, теперь и ее.