Руины

Одним утром она просто проснулась. Не от звука его дыхания у спины, не от тяжести его руки на талии. От знакомого скрипа старой пружинной кровати в её собственной комнате. От пыльного луча солнца, падающего через занавеску с принтом Чао, которую она сама сшила год назад. Воздух пах не озоном, сосной и им, а застоялой пылью, старой бумагой и слабым ароматом мыла, оставшимся в шкафу. Эми лежала неподвижно, слушая тиканье часов в гостиной. Её часов. Сердце колотилось где-то в горле, дико, бешено, но не от радости. От парализующего шока. Она медленно подняла руку перед лицом. Знакомые белые перчатки, немного поношенные на костяшках. Она потрогала своё лицо. Щёки, нос, губы… Всё на месте. Всё её. Она встала. Пол под босыми ногами был знакомо прохладным и неровным. Она вышла из комнаты, прошлась по крошечной гостиной. Всё было покрыто тонким слоем пыли. Растения засохли. На полу лежали давние покупки, не достигшие своих полок. Он отпустил её. Просто… отпустил. Без предупреждения, без прощания, без последнего «урока». Как будто выключил сложный, надоевший эксперимент и убрал оборудование. Эта мысль была такой же леденящей, как и его внезапное отсутствие. Внезапно в дверь постучали. Настойчиво, радостно. И прежде чем она успела опомниться, дверь распахнулась, и на пороге возникли Тейлз и Крим. — ЭМИ! Её захлестнула волна объятий, визгов, вопросов. Она стояла, ошеломлённая, позволяя себя обнимать, чувствуя, как её собственное тело кажется чужим, слишком лёгким, не прижатым к чьей-то твёрдой груди. — Где ты была?! Мы обыскали всё! Мы думали, с тобой случилось самое страшное! — Тейлз говорил быстро, его голос дрожал. — Мы обращались к органам правопорядка, к Часовне… — Крим плакала, не отпуская её. Эми смотрела на них, и её губы сами собой растянулись в знакомую, широкую улыбку. Она слышала, как её собственный голос, лёгкий и немного хриплый от неиспользования, говорит: — Ой, ребята, простите! Я так глупо! Отправилась в спонтанное… паломничество! Да, в удалённый монастырь Чао! Там не было связи! Совсем отключилась от мира, хе-хе! Она отшучивалась. Звучало бодро, почти правдоподобно. Она извинялась, махала руками, рассказывала на ходу придуманную историю о духовных исканиях и медитациях. Говорила, что просто устала и хотела побыть одна. Что всё в порядке. И они верили. Потому что хотели верить. Потому что перед ними стояла их Эми — розовая, улыбчивая, немного растрёпанная, пахнущая пылью, а не лесом и грехом. Они обнимали её снова, смеялись сквозь слёзы, планировали вечеринку-возвращение. Эми улыбалась в ответ. Целовала Крим в щёку, трепала Тейлза за уши. А внутри у неё была ледяная, зияющая пустота. И тишина. Та самая гробовая тишина, которая теперь была не в лесном доме, а в ней самой. Она вернулась. Но часть её — та самая, что научилась стонать под властными руками, что дрожала от унижения и невыносимой нежности, что узнала вкус своей полной капитуляции — осталась там, в лесу, запертая в комнатах, которые, возможно, уже и не существовали. Она была дома. Она была свободна. И это было самым страшным ощущением за все эти полгода. Потому что настоящая тюрьма, как она с ужасом понимала, теперь была не снаружи. Она была внутри. И ключ от неё остался у него. Прошло две недели. Четырнадцать дней попыток вписаться в старую кожу, которая оказалась тесной и чужой. Эми улыбалась друзьям, махала молотом на тренировках, пекла печенье, от которого стоял ком в горле. Ночью она лежала в своей кровати и слушала тишину, которая была теперь слишком громкой, слишком пустой. Её тело, привыкшее к определённому весу на другой стороне матраса, к теплу, к звуку ровного дыхания, тосковало с мучительной, физической ясностью. И он пришёл. Не вспышкой Хаос Контроля, не как тень. Он просто стоял на пороге её балкона однажды вечером, когда она пыталась читать книгу и не видела букв. Опершись о косяк, скрестив руки, как будто никогда и не уходил. Сердце у неё упало куда-то в пятки, а затем взметнулось к горлу, бешено заколотившись. Но на лице она не выдала ничего. Только медленно закрыла книгу. — Тебе не положен пропуск, — сказала она тихо, и её голос не дрогнул. Он вошёл, не спрашивая. Его красный взгляд скользнул по знакомой, тесной комнатке, по игрушкам Чао, по незаправленной кровати, будто находя всё это жалким и незначительным. — Ну что, Роуз? — его голос был низким, беззвучным, как скольжение лезвия по шелку. — Как тебе твоя… старая жизнь? Насытилась свободой? Наигралась в героиню? Он подошёл ближе, и она почувствовала его запах — озон, холодное пространство и что-то неуловимо знакомое, от чего в животе ёкнуло. Она не отступала. — Она… нормальная. — «Нормальная», — повторил он с лёгкой, ядовитой насмешкой. — Ты просыпаешься одна. Ешь одинокий завтрак. Слушаешь их болтовню и думаешь о том, как скучно. Как плоско. Как… не хватает остроты. Напряжения. Меня. Каждое слово било точно в цель, вскрывая ту самую гниющую рану, которую она пыталась игнорировать. — Я не думаю о тебе, — солгала она, глядя в пол. Он коротко, беззвучно рассмеялся. Шагнул так близко, что его ботинки почти касались её босых ног. — Врешь. Ты думаешь обо мне, когда ложись в эту холодную постель. Ты думаешь обо мне, когда чьё-то неосторожное прикосновение заставляет тебя вздрагивать, потому что оно — не моё. Ты ищешь меня в каждом тёмном углу этой своей «нормальной» жизни. И не находишь. Он был прав. Чёрт возьми, как он был прав. Она чувствовала, как по спине бегут мурашки, как предательское тепло разливается по низу живота. От ненависти? От тоски? Она уже не различала. — Чего ты хочешь, Шедоу? — её голос сорвался на шёпот. — Ты получил всё, что хотел. Ты сломал меня и выбросил. Зачем ты вернулся? Чтобы посмотреть, как я разваливаюсь? Он наклонился, и его губы почти коснулись её уха. — Чтобы убедиться, что ты разваливаешься без меня. И чтобы предложить тебе выбор. Не тот, где ты притворяешься, что всё в порядке. А настоящий. Она отшатнулась, наконец подняв на него глаза. В них плескались слёзы ярости, боли и той самой, ненавистной слабости. — Какой выбор?! Вернуться в ту золотую клетку? Стать твоей тихой, послушной тенью снова? Нет. Больше нет. — Тогда что? — его голос внезапно потерял насмешку, стал почти… обыденным. — Продолжить эту пародию? Улыбаться, когда тебе больно? Обнимать их, мечтая о других руках? Она закрыла глаза, сжимая веки так, что потемнело в глазах. Всё внутри неё кричало, рвалось, разрывалось на части. И тогда, из самой глубины этого хаоса, вырвались слова, которых она сама от себя не ожидала: — Тогда не мучай меня. — Она открыла глаза, и в них не было прежней пустоты. Была усталая, измождённая решимость. — Если ты… если тебе правда нужно быть со мной… если всё это было не просто игрой в власть… то живи в моём мире. На моих условиях. Не укради меня. Не запри. Будь… будь здесь. Со мной. И со всем, что со мной связано. С этой тесной квартиркой, с друзьями, которые будут спрашивать, с жизнью, которая не умещается в четыре стены твоего леса. Она выдохнула, как будто сбросила огромный камень. Тишина повисла между ними, густая и невероятная. Шедоу смотрел на неё, и в его обычно непроницаемых глазах мелькало что-то сложное — изумление, раздражение, и в самой глубине — проблеск чего-то, что могло бы быть… вызовом. Но иного рода. — Ты просишь невозможного, — наконец произнёс он, но это не был отказ. Это была констатация сложности задачи. — Я прошу тебя выбрать, — парировала она, чувствуя, как в груди загорается странная, хрупкая искра надежды. — Или я, вся — со всем своим багажом, своей «нормальной» жизнью, своей свободой, которую ты так презираешь. Или твой лес, твой контроль и твоё вечное одиночество. Но полумер… больше не будет. Он долго смотрел на неё. Затем, не сказав ни слова, повернулся и шагнул на балкон, растворяясь в вечерних сумерках не вспышкой, а просто скрывшись в тени. Он не дал ответа. Но он и не сказал «нет». И в этом молчании, в этой неопределённости, Эми впервые за долгое время почувствовала не пустоту, а возможность. Страшную, невероятную, почти невозможную возможность. Игру, в которую теперь правила диктовала она. И ставка в которой была её душа — не сломанная, а целая, со всеми трещинами и шрамами, но её. Одиночество стало физической болью — гулкой, ноющей, заполняющей её квартиру до самых углов. Улыбки друзей казались масками, их прикосновения — слишком лёгкими, чужими. Тело, избалованное месяцами интенсивного, пусть и болезненного, внимания, тосковало. По напряжению. По ощущению, что каждое её движение кто-то видит, оценивает, на которое есть ответ — грубый, властный, но ответ. Идея пришла пьяной, отчаянной мыслью под утро. Если он не хочет быть в её мире на её условиях… может, стоит найти кого-то, кто сможет его заменить? Хотя бы на одну ночь. Хотя бы в пьяном бреду, чтобы чужие руки и чужие губы обманули память тела, заставили забыть о специфическом запахе озона и тёмного меха, о точности его прикосновений. Она надела что-то короткое, яркое — костюм для роли, которую не чувствовала. Отправилась в бар на окраине, куда заглядывали грубоватые, не задающие лишних вопросов типы. Шум, музыка, липкие от пролитых напитков столы. Она пристроилась у стойки, заказала что-то крепкое и невкусное. Пыталась улыбаться. Ловила на себе взгляды. Один, другой… Кто-то куда более крупный, с шершавыми лапами и наглым взглядом, уже подсел поближе, его дыхание пахло пивом и сигаретами. Он что-то говорил, она кивала, глотая обжигающую жидкость, пытаясь представить, что эти грубые черты лица — другие, что эти руки… Его руки. Именно в этот момент, когда чужая ладонь уже тянулась к её колену, а в голове звенел алкогольный туман, воздух у стойки содрогнулся. Не вспышка. А резкий перепад давления, будто кто-то вырвал кусок пространства и вставил на его место что-то другое, чёрное и смертельно опасное. И он был там. Шедоу. Не в тени, не на пороге. Прямо в полуметре от неё, между ней и усатым поклонником. Его появление было настолько внезапным и противоестественным, что на секунду в баре воцарилась гробовая тишина, прерванная лишь шипением перегоревшей неоновой лампы над стойкой. Его глаза в полумраке горели не красным, а каким-то ядовито-багровым светом чистого, нефильтрованного гнева. Поклонник ахнул и отпрянул, опрокинув стул. — Эй, дружок, это не твоё де… Он не закончил. Шедоу даже не взглянул на него. Просто коротким, невидимым движением, возможно, импульсом Хаоса, швырнул того через три стола. Грохот, звон бокалов. В баре поднялась паника. Но Шедоу уже смотрел только на неё. Он шагнул вперёд, и его рука впилась в её запястье с такой силой, что кости затрещали. — Что, — прошипел он, и его голос был тише падающего стакана, но разрезал шум, как бритва, — ты здесь делаешь, Эми? Она, опьяневшая от алкоголя и адреналина, попыталась вырваться. Не вышло. — Отстань! — крикнула она, и её голос сорвался. — Я свободна! Могу делать что хочу! Могу найти кого хочу! — Найти? — он дёрнул её к себе так резко, что она врезалась грудью в его твёрдый торс. Его лицо было в сантиметрах от её. — Этого? Этого мусора? Ты думаешь, его грязные лапы смогут стереть меня с твоей кожи? Его пьяное дыхание заставит тебя забыть мой вкус? — Может, и да! — выкрикнула она, и слёзы злости и отчаяния брызнули из её глаз. — А что мне ещё делать, а?! Сидеть одной и ждать, пока твоя вечность соизволит качнуться в мою сторону?! Я не собираюсь помирать в одиночестве, Шедоу! Если ты не хочешь быть здесь, со мной, в моей реальной, дерьмовой, шумной жизни, то я найду того, кто захочет! Хотя бы на час! Хотя бы чтобы забыть о тебе! Последние слова она выкрикнула прямо ему в лицо, и в них была не только ярость, но и вся её боль, вся её изматывающая тоска. Она видела, как его глаза сузились до алых щелей, как мускулы на его челюсти напряглись. Он не сказал ничего. Просто, всё ещё держа её за запястье так, что она чувствовала, как немеют пальцы, он резко развернулся и потащил её за собой. Не к выходу. К дальнему, тёмному углу бара, к маленькой кабинке для переодевания персонала. Он пихнул её внутрь, сам зашел следом и захлопнул дверь, отгородив их от внешнего мира тонкой фанерой и звуком бьющегося сердца Эми. В тесной, тёмной кабинке пахло пылью и старым деревом. Он прижал её к стене, и его тело было сплошным напряжённым мускулом. — Ты права, — прошипел он, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Ты не будешь помирать в одиночестве. Потому что ты моя. Даже когда ты ненавидишь меня. Даже когда пытаешься сбежать в пьяный угар к первому встречному ублюдку. Эта часть тебя, что ищет того, кто будет сильнее, кто будет владеть — она откликается только на меня. И я пришёл напомнить тебе об этом. И прежде чем она успела что-то ответить, его губы нашли её — не в поцелуе, а в жёстком, властном захвате, который не оставлял места для протеста. Это был не секс. Это был акт отметины. Заявления. В тесной темноте, под приглушённые звуки бара, он напомнил ей — без нежностей, без сложностей её условий — кто она, когда все её «нормальные» маски слетают. И она, захлёбываясь слезами, стыдом и непрошенным, всепоглощающим облегчением, что он здесь, что он не позволил, ответила ему тем же — зубами, ногтями, всем своим отчаянием. Потому что он был прав. Даже в этом унижении была страшная, порочная правда. И она ненавидела его за это. И цеплялась за него, как утопающий.