Там где меня стирают

Мне уже двадцать четыре, и я думаю, что никогда не смогу полностью забыть то, что было в прошлом. Эта история сделала меня более пугливым и закрытым человеком, чем я была в детстве. Иногда мне кажется, что каждый человек вокруг что-то против меня замышляет, и я всё время жду удара, даже когда его нет. Всё началось, когда мне было девять. Ей — семь. Я увидела, как она играет в классики со своей сестрой Нэнси. Мама предложила мне подойти и познакомиться. Так я узнала Бетти и Нэнси. С этого дня наша дружба стала частью моей жизни. Годы шли. Мы провожали друг друга в школу и встречали после уроков, ездили вместе в торговый центр, ели бутерброды с маслом и икрой, которые тогда казались чем-то особенным. Я незаметно для себя стала зависеть — сначала от Нэнси, потом всё сильнее от Бетти. Тогда это казалось нормальным. Даже счастливым. Но в один момент всё изменилось. Когда Бетти стала старше, я почувствовала, что люблю её по-настоящему, искренне. Я не знала, что в её мире любовь — это не тепло, а слабость. Зависимость — не близость, а повод для презрения. Она будто ненавидела меня за то, что я нуждалась в ней, хотя раньше сама говорила, что я — человек, от которого не хочется зависеть, но всё равно зависишь. Я не сразу поняла, что стала для неё игрушкой. Она начала пользоваться моими чувствами, нарушая границы, которые я не умела защищать. Мне было страшно, я путалась, винила себя за реакции, которые не могла контролировать. Я думала, что если тело откликается, значит, я сама виновата. Я называла это любовью, потому что не знала другого слова. Потом она ушла. На целый год. У неё появился парень по имени Алан. Она отписалась от меня в Инстаграме, будто вычеркнула из жизни. Я злилась, плакала, но всё равно смотрела, как он дарит ей цветы, браслеты, внимание. Боль была не в нём — а в том, что меня стерли. Спустя время мы снова встретились. В поезде я решилась спросить, чувствует ли она что-то похожее ко мне. Я спросила, как она относится к ЛГБТ. Она ответила с отвращением, сказав, что когда-то в лагере к ней приставала девочка. Я слушала и чувствовала злость, потому что помнила то, что было между нами. Но я не осмелилась возразить. Я терпела этот газлайтинг, заставляя себя сомневаться в собственной памяти. Она говорила, что никогда не любила Алана, и мне казалось, что это сказано нарочно — чтобы сделать мне больно. На пляже я окончательно поняла, что для неё я не равная. Она решала, что мне можно, а что нет: если она не хочет купаться — значит, и мне нельзя. Она могла оскорблять, будить меня ночью, обращаться со мной так, будто я принадлежу ей. После нашего окончательного расставания я поняла: в её голове я оставалась чем-то удобным.Проще тварью быть,чем быть забытой. Иногда я до сих пор плачу, вспоминая всё это. Но уже реже. Я пытаюсь говорить себе, что она больше никто мне. И просто жить дальше.