Дзен по-якобски

      День был прозрачным и теплым. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь молодую листву деревьев, рисовали на земле причудливые узоры. Артём Пивоваров сидел на старой деревянной скамейке, погруженный в медитацию. Его дыхание было ровным и глубоким, лицо — спокойным, почти каменным. Где-то вдалеке, за густой зеленью, перекликались птицы, их трели сливались в неспешную летнюю песню. Легкий ветерок, пахнущий нагретой землей и травой, ласково перебирал его волосы. В воздухе витала тишина, нарушаемая только шелестом листьев и далеким птичьим хором. Покой царил безраздельно.       Пока на соседнюю скамейку не рухнули, словно груз сброшенного самосвала, трое: Якоб Норргорд, Кевин Хольмстрём и Аксель. Их появление всколыхнуло воздух, нарушив идиллию. Якоб, широко улыбаясь и жестикулируя, первым заметил неподвижную фигуру.       — Опа! — воскликнул он с притворным, но шумным восторгом, указывая пальцем. — Гляньте-ка, наш старый новый знакомый Артём замер, как статуя! Аксель, смотри, твой старый новый Артём, из-за которого ты обосрался от страха в прошлый раз!       Кевин, прищурившись, оценивающе посмотрел на медитирующего:       — Видим, видим. Осваивает дзен прямо посреди твоего королевства, Якоб.       Якоб гордо выпрямился, расправив плечи:       — А то! Моя улица — идеальный заповедник для всяких духовных практик. Проверенно и доказано алкашами и бомжами! — Он самодовольно усмехнулся, но тут же лицо его омрачилось. — Ладно, к делу. Совещание начинаем. В общем, этот хмырь опять нос задрал! Теперь требует, чтобы я, культурный человек, перед ним извинялся! Представляешь?       — Вот скотина бессовестная! — возмущенно фыркнул Кевин, шаря в кармане за сигаретой.       Артём, чутко уловив вторжение в свою ауру, медленно приоткрыл глаза. Его взгляд, еще не до конца вернувшийся из глубины медитации, скользнул по троице. Он не стал вставать, но его внимание теперь было приковано к разговорчивым соседям.       — А у вас что за беда? — переключился Якоб, поворачиваясь к Акселю. Аксель, нервно потирая ладони, начал докладывать, но его взгляд невольно зацепился за холодные, пронизывающие глаза Артёма. В них была какая-то гипнотическая глубина.       — В моей Ленина, 20 творятся… ужасы, — проговорил он, слегка запинаясь, не в силах оторваться от этого взгляда. — Эти глаза… ледяные, будто бездонные… завораживают, черт возьми.       Якоб и Кевин машинально последовали за взглядом Акселя и тоже уставились на Артёма, словно впервые его видя.       — Аксель, ну ты даешь! — Якоб хлопнул его по плечу, заставив вздрогнуть. — Не отвлекайся! Говори про ужасы!       Аксель с усилием отвел взгляд:       — Короче… какие-то подозрительные типы, типа вампиров Шныря, начали маячить возле моей улицы. Шнырятся, понимаешь? А прикиньте, этот Шнырь Томмазо, говорят, вообще их король! И слуги у него всякие ползают!       — Вот же тупорылые! — взорвался Якоб, раздраженно сжимая кулаки. — Совсем оборзели!       В этот момент скрипнула дверь ближайшего дома, и на крыльцо вышел Лучо Корси. Троица, как по команде, повернула головы в его сторону.       — О, чучело огородное вылезло, — процедил Якоб с откровенной брезгливостью. — Лучо волево ессеро придуро… Опять свои сорняки поливать пошёл?       Лучо, не обращая внимания на Якоба, заметил Артёма. На его лице расплылась любопытная, чуть ехидная улыбка.       — Ого, — протянул он, спускаясь со ступенек. — Новые лица завелись на нашем дворе. Интересненько…       — Каком «нашем»?! — моментально взвился Якоб, вскакивая со скамейки. — Этот двор мой, царский! А ты тут просто оккупант незаконный! Убирайся к своим цветочкам!       Лучо лишь презрительно фыркнул и направился к клумбе, где цвели яркие лилии. Он наклонился к ним с неожиданной нежностью, его голос стал мягким, почти воркующим:       — Здравствуйте, мои хорошие, мои красавицы… Вас этот шумный Якоб не обижал? Бычков не накидал, пивом не пытался напоить? Всё в порядке?       — На хуй обосрались твои сорняки! — рявкнул Якоб, но в его голосе уже слышались нотки привычного раздражения, а не настоящей злобы. Артём, наблюдавший за этой перепалкой, спокойно спросил:       — А что так сразу, агрессивно? — спросил он тихо, но четко. — Если человек просто любит свои цветы?       — Артём, да они же сорняки самые настоящие! — парировал Якоб, махнув рукой в сторону клумбы. — Он их как детей любит, дурачок!       Тем временем возле старого дуба что-то мелькнуло синим. Маленькая механическая сойка, ее корпус отливал полированным металлом под солнцем, ловко прыгала по веткам. Ее стеклянные глаза-сенсоры заметили Артёма. С характерным тихим жужжанием и щелчками шестеренок она слетела вниз и подлетела к его кроссовкам. Осторожно, но настойчиво металлическим клювом она начала постукивать и как бы обтирать его обувь, издавая короткие, мелодичные чирикающие звуки — явно приглашая поиграть. Артём, удивленно улыбнувшись, протянул руку. Сойка без колебаний вспорхнула ему на ладонь. Он нежно провел пальцами по гладкому, прохладному корпусу. Механическая птица замерла, издав довольное урчание, и перебралась ему на колено, устроившись там, как живая. Якоб, заметив синюю красавицу у Артёма, засиял:       — А это наша красавица двора! Механическая синяя сойка! Изобретение Гильерме!       Лучо, наблюдавший за этой сценой, не выдержал и громко расхохотался:       — Ой, не могу! — он схватился за живот. — «А это наша красавица двора! Механическая синяя сойка»! — передразнил он Якоба, коверкая слова. Лицо Лучо покраснело от смеха, он уже открыл рот, явно собираясь обозвать Якоба чем-то крепким.       Но Якоб опередил его:       — Сам ты ебанько! — гаркнул он, указывая пальцем на Лучо. Артём, услышав грубую матерщину, резко поднял голову. Его глаза, до этого спокойные, широко раскрылись от явного шока и неприятия. Он молча смотрел то на Якоба, то на Лучо.       — Можно вопрос? — спросил Артём наконец, его голос звучал ровно, но в нем чувствовалось напряжение. — В этом дворе… всегда такой… колоритный диалог?       — Чуть ли не каждый день, родной, — махнул рукой Якоб, уже успокоившись. — Привыкай. А вообще, Артём, — он вдруг подсел ближе, его лицо приняло заговорщическое выражение. Артём инстинктивно отодвинулся, его спина выпрямилась. — Я тут хотел у тебя кое-что узнать… Ты этим… медитациями… давно занимаешься?       — Давно, — кивнул Артём, слегка расслабившись. — А еще я увлекаюсь восточными единоборствами и смешанными боевыми искусствами.       — Ничего себе! — Якоб искренне удивился, его брови поползли вверх.       — Вот и прекрасно! — Лучо не упустил момента вставить язвительное замечание, подойдя поближе. — Пусть он тебе, Якоб, все почки отбивает как следует. Только так ты поймешь, где твое место, «царь»!       — Кто бы говорил, хмырь! — рявкнул Якоб, но тут же снова повернулся к Артёму, и его лицо расплылось в широкой, почти хищной улыбке. — Слушай, Артём, ты начинаешь мне нравиться. Очень. А если царю Якобу кто-то или что-то нравится… — он многозначительно постучал пальцем себя в грудь, — …то я это присваиваю. По праву сильнейшего и харизматичнейшего!       — С этого места поподробнее, пожалуйста, — попросил Артём, приподняв бровь, его голос стал холоднее, а взгляд — настороженным.       — Ну как тебе объяснить… — Якоб развел руками, его глаза блестели азартом. — Вот ты сидишь тут… и прямо излучаешь эту… загадку, спокойствие, силу. Харизма! Мне это нравится! Значит, теперь это мое!       — Всё к себе, всё к себе, — язвительно бросил Лучо, скрестив руки на груди. — Как ворона блестяшки.       — Ты заткнись, хмырь! — заорал Якоб, вскакивая. — Я его первым нашел! Он мой!       — А что значит «первым»? — возмутился Лучо, тоже поднимаясь. — Я тоже его увидел! Одновременно! Он ничей!       Пока Якоб и Лучо яростно спорили, перебрасываясь оскорблениями и тыча друг в друга пальцами, Артём тихо поднялся. Механическая сойка встревоженно чирикнула. Он погладил ее по головке, поставил на скамейку и, не оглядываясь, спокойно направился к выходу со двора. Его спина была прямой, шаги — размеренными.       Якоб и Лучо, увлекшись перепалкой, заметили исчезновение Артёма не сразу. Когда они наконец осознали, что объект их спора ушел, они замерли, разочарованно глядя на опустевшую скамейку.       — Это всё потому, что ты хреновый царь! — обвинил Лучо, снова указывая на Якоба.       — Это всё потому, что ты хмырь! — парировал Якоб, ткнув пальцем в грудь Лучо.       Их спор продолжился, но теперь уже без главного свидетеля, под аккомпанемент щелчков механической сойки, устроившейся на спинке скамейки и наблюдающей за ними своими стеклянными глазами. Солнце продолжало светить, птицы — петь, но мирная медитация этого двора была окончательно разрушена привычным хаосом его обитателей.