пока мерцает гирлянда.

свет в комнате погас, гирлянда на пышной, роскошной сосне осталась единственным источником сияния. мир стал другим, был он не больше этой самой комнаты, но для ёлочных игрушек этого было достаточно, чтобы лицезреть целую вселенную. плюшевый цветной котишка висел чуть ниже середины ёлки. сине-розовые пайетки, переливающиеся, как встретившиеся рассвет и закат, тихо шуршали вместе с едва покачивающейся веткой. он любил этот момент: день закончился, а праздник ещё не начался. тишина была звенящей, наполненной лишь потрескиванием иголок и еле уловимым гулом за стенами. котик медленно повёл головой, и его стеклянные персиковые глаза, отражающие свет гирлянды, нашли ту, с кем он делил эту зиму уже пятый год подряд.  чуть ниже, на прочной еловой лапе, восседала белка. не плюшевая, а пластиковая, ослепительно белая, с аккуратным бархатным хвостиком и крошечными лапками, сжимавшими позолоченную веточку. та выглядела хрупкой и в то же время вечной.  белочка повернула к нему свою изящную мордочку, в её чёрных глазах-бусинках читалась спокойная грусть.  – скоро, – прошелестел котик, его пайетки отозвались тихим перезвоном, голос был похож на шуршание чьей-то шерсти.  – да, скоро, – согласилась белка. её голосок был тонкий, хрустальный, как звон колокольчика. – они придут. будет шумно, весело, будет снова пахнуть мандаринами и шампанским…  кот вспомнил прошлую зиму. и позапрошлую тоже. и так вплоть до самого первого своего праздника, когда его только забрали с полки магазина, где он беспризорно сидел среди таких же котиков, собачек, мышек, енотов и многих других зверей. затем он не помнил ничего, но отчётливо в памяти отпечаталось то, как он восседал где-то близко к верхушке ёлки, ощущал себя таким большим, значимым, видящим сверху, как толпы странных двуногих существ громко смеётся, топает, пляшет. весь этот шум бил по ушам котёнка, вызывал лишь желание вернуться обратно на полку тихого, мирного магазина к своим сородичам. но теперь этого не было, лишь необычайное дребезжание, грохот, музыка и прочая суета. казалось, что теперь он сам стал этим шумом и является его источником, и это было замечательно.  а потом его схватил один из тех двуногих, да так нагло и грубо, будто котик вовсе ничего не значил для всего того, что было чуть ранее, бросил в коробок. сверху на него начали также беспощадно падать и другие игрушки, которые он видел на празднике. свет сверху становился всё более приглушённым, пока не исчез вовсе. послышался шорох откуда-то сверху, стало тесно и душно. он надеялся, что скоро его снова повесят на ёлку, снова он будет большим и шумным, и, всё глубже погружаясь в свои мечтания, кот просто… уснул? потерял сознание? что такое сознание?.. спустя какое-то время он проснулся, и всё повторилось: шум, запах фруктов и сосны, темная коробка, мечты, сон. и так год за годом, праздник за праздником… менялось лишь нечто едва уловимое. иногда гирлянды становились ярче, музыка другой, двуногие то выше, то ниже, то с новыми голосами. но ёлка всегда была ёлкой, а зима была зимой. и каждый раз, когда свет погасал, котик находил глазами белку. появилась она не в первый же праздник. просто однажды появилась, но этот момент он тоже помнил отчётливо – коробку открыли, холодный воздух коснулся пайеток, и среди знакомых цветастых фигур вдруг мелькнуло что-то белое, пушистое и блестящее. она была чистой и яркой, будто вырезанная из снега, который кот однажды видел за окном. её тогда повесили почти в самом низу, будто боялись сломать. с тех пор они делили свои вечера.  – знаешь, – тихо сказала белочка, дёрнув хвостом, будто от сквозняка, хотя окна были закрыты. – каждый год мне кажется, что я становлюсь чуть более хрупкой.  котишка вышел из раздумий, медленно качнувшись на нитке. – но ты же всё ещё здесь? – пока да… – та смотрела не на него. её взгляд был направлен куда-то вглубь комнаты, туда, где стояла пустая коробка для игрушек. гирлянда мягко моргнула, будто тяжко вздохнула.  – я всё равно буду помнить, как ты блестела. даже в самой кромешной тьме, даже в коробке, перед праздниками и после них… – котик хотел закончить, но более не смог подобрать слов и просто улыбнулся так, как могут игрушки: едва заметным изменением блеска. ветка под ним чуть прогнулась, и пайетки снова зашелестели.  за окном мелькнул свет фар и гирлянда на мгновение отозвалась ярче, словно вспомнила, зачем её повесили.  – ты когда-нибудь думала, что с нами будет… – начал кот после недолгой паузы. – ну, потом? чёрные бусинки глаз отражали зелёно-жёлтые огоньки, делая взгляд глубже, чем мог позволить её маленький пластиковый череп.  откуда она знает, что такое череп? – иногда я думаю о том дне, когда меня не достанут из коробки, – честно ответила она. – или достанут, но решат, что я слишком… старая, белая, хрупкая… больше не красивая. – позолота на искусственной ветке слегка скрипнула, когда белочка сильнее сжала её лапами.  когда свет гас и комната казалась слишком большой и пустой, белочка иногда позволяла себе думать. мысли сами приходили в голову, как холод, просачиваются через щели, даже если ты игнорируешь зиму. обычно она представляла утро. но не праздничное утро, когда пахнет хвоей и чем-то сладковатым, а обычное серое утро, в которое гирлянды не включают вовсе. ёлка стоит, но будто стесняется самой себя: иголки на ней обсыпались, ветки поникли, в комнате уже нет ничего, кроме усталости. рука быстро тянется к ветке, а на ветке – белочка. всё та же белочка, но при этом другая. хвостик больше не выглядит таким бархатным, шерсть не ослепительно белая, а желтоватая, потускневшая от времени, вся в царапинах, которых раньше не было.  – старая… – думает кто-то вслух или про себя.  белка не понимает, что оно значит, но звучало слово странно, и, самое главное, ощущала, что в нём не было места празднику, веткам и свету. нитка тянется, хвост задевает ветки, внизу та самая знакомая коробка, но белочку кладут не внутрь неё, а отдельно от остальных. коробка закрывается, но не для неё, вместо темноты и сна осталось незнакомое и слишком широкое пространство. она не знала, что значит «выбросить», однако всегда ощущала тягостное и одновременно стеклянное чувство, будто она слишком легка, чтобы заметить, и при этом слишком тяжела, чтобы её взяли с собой, и в наказание за это осталась одна. но белка думала не о себе.  а будет ли котик смотреть на неё по привычке? ловить свет самым первым? помнить её? наверху тихо звякнули пайетки, воображение рассыпалось, как сон. белочка всё ещё здесь, сидит на ветке, свет всё ещё рядом, а значит, пока рано.  – я больше не боюсь, – решительно сказала белочка. может себе, может котёнку. – только если совсем немного грущу…  вдалеке хлопнула дверь, послышались приглушённые, ещё не праздничные голоса, но уже обещающие шум и свет. котик поймал свет самым первым, как и всегда, его сине-розовые пайетки загорелись, будто и вправду рассвет встретился с закатом. белка на мгновение зажмурилась, принимая блеск на свою шубку. шаги приблизились, руки начали поправлять мишуру, игрушки и ветки. котика слегка качнуло, белочку острожно тронули кончиком пальца, будто помнили, что она хрупкая. – о, смотри, ещё целая, – сказал кто-то.  – ага… пусть висит. – ответил другой голос. – привыкли уже.  лампа снова погасла, гирлянда неуверенно зажглась, мир вновь сузился до размеров комнаты, а комната – до размеров сосны.  кот не стал искать белку взглядом, он и так знал, где она.  и белка тоже не посмотрела наверх, ей это было не нужно.