Когда детство сгнило

Снег в Хогвартсе был похож на белую, тяжёлую хрень, которая забивалась под воротник мантии, таяла ледяными каплями на затылке и превращала школьные коридоры в сквозняковые тоннели, пахнущие сырым камнем и вековым тленом. Шёл шестой курс. Время, когда детство не просто закончилось, оно сгнило и отвалилось, как обмороженный палец. Это была предпоследняя черта перед тем, как всё окончательно съедет в мясорубку. Малфой сидел на подоконнике в одном из тупиковых коридоров Северной башни. Нормальный человек сюда не лез: слишком холодно, слишком далеко от Большого зала, слишком бессмысленно. Спина ныла, лопатки упирались в ледяной камень. Пальцы дрожали. Метель за узким окном стирала границы: башни растворялись, небо и земля смешивались в белую кашу. Смотреть туда было легче, чем внутрь себя. — Опять дрочишь на свои страдания, Малфой? — раздался голос из тени за поворотом. Драко не обернулся. Он узнал этот голос по специфическому сочетанию усталости и морализаторства, которое вызывало желание выблевать свои зубы в снег. — Съебись нахуй, выродок, — бросил Малфой. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. Взгляд как замёрзшее серебро и язык, который режет, будто проклятая ветка омелы. Поттер, конечно, не съебался. Он подошёл ближе, шаркая подошвами по плитам, и встал напротив, привалившись с усталостью злого зверя к стене. В свете из узкого окна видно было, что он совсем не поход на «мальчика-который-выжил». Скорее, на мальчика, которого выжрали. Очки треснули у переносицы и держались на чарах, которые явно накладывали на бегу. Волосы растрёпаны, как всегда. А глаза…в глазах стояло выжженное «ничего». То самое «ничего», которое Драко сам у себя в последнее время видел в зеркале. А затем Поттер сделал то, что было явно не для чужих глаз. Но на данный момент, это стало бы меньшей из его проблем, если бы кто-то увидел. Или рассказал декану. Он достал из кармана помятую пачку сигарет. Маггловскую. Красно-белую. Коснулся кончиком палочки фильтра и пробормотал: — Инсендио. Огонёк вспыхнул маленьким, дрожащим языком, не слишком ярким. Сдерживал силу, чтобы свет не разнёсся по коридору как сигнал «ловите меня». Запах ударил резко. Смешался с сыростью и морозом. Табак. Горечь. Что-то взрослое и гадкое. Малфой скривился, наконец удостоив его взглядом. — Настолько опустился до уровня своих родственников-недоносков, Поттер? Это теперь часть имиджа «Избранного»? — Утешение для избранного, — хмыкнул и затянулся так глубоко, что кончик сигареты ярко вспыхнул. — Помогает не сдохнуть от желания разбить кому-нибудь ебало. Например, тебе. Или себе. У Драко пальцы дрогнули. Заметнее, чем нужно. В нервной, плохо сдерживаемой злости. Привычной. Воспитанной годами перепалок, закалённая школьной войной, единственная эмоция, которая всегда работала. И всё равно...внутри она звучала пусто. Гарри лишь снова затянулся, и горький дым на мгновение скрыл его лицо. — Там в Большом зале ёлки ставят, — тупо произнес он, заполняя паузу какой-то абсолютной нелепой чушью. — Флитвик наколдовал золотых фей. Все радуются. Рождество же. — Ты глухой что ли? Я сказал: уёбывай отсюда. Иди спасай мир, грызи пряники. Чего ты припёрся? — не сдержался. И не хотел. Злость рвалась наружу. Ломала собственный хребет и кости. Так, что больно было дышать и проще выплюнуть ядовитый сгусток прямо ему под ноги. Гарри медленно сполз по стене, садясь прямо на холодный пол. Ему было плевать на чистоту мантии. В этом жесте было столько отчаяния, что Малфою стало тошно. Это была не жалость, а узнавание. Самого себя в том, кого он по школьной привычке ненавидел с первого, блять, курса. — Там шумно, — тихо сказал Поттер, глядя не на Драко, а куда-то в пространство между ними. — Гермиона плачет из-за Рона. Рон жрёт как не в себя, потому что иначе придётся думать о завтрашнем дне. А у меня… — он запнулся, будто последнее слово стало тяжёлым. — у меня в голове как будто тикает. Как механизм. И я не понимаю, когда он рванёт. Малфой коротко, зло рассмеялся. — Психопат. Ты просто ебанный психопат, Поттер. Нас обоих нужно запереть в Мунго и выбросить ключи в Ла-Манш. — Возможно, — спокойно согласился Поттер. Они сидели в тишине. Было слишком паршиво, чтобы оставаться одному и слишком тошно, чтобы быть с друзьями. Снаружи, за узким окном, завывал зимний ветер. В школе пахло корицей и хвоей, а здесь — пылью, застарелым холодом и табаком. Это было идеальное убежище. Шкура отчуждения, в которую они оба нырнули, была тесной, но единственно верной. — У тебя руки трясутся, — заметил Гарри, кивнув на пальцы Драко, вцепившиеся в край подоконника. — Пошёл ты. Это от холода. — Ложь. Это от страха. Ты боишься каникул. Трясёшься, как побитая сука. Драко резко спрыгнул с подоконника, его ноги едва удержали вес. Суставы ломило от холода. Белые пряди волос колыхнулись порывом ветра как влажный мех дикого зверя. Лицо исказилось. Насилие всегда жило в нём где-то под кожей, готовое вырваться в любой момент, чтобы заглушить ужас перед будущим. Шагнул вперёд, и почти с ленивой грацией пнул носком по подошве ботинка Гарри. Не сильно. Чтобы тот не вскрывал то, что сам Драко не решается трогать даже подошвой обуви. — Не лезь, — прошипел он. Однако в голосе не было настоящей ярости. Только та, которая стала привычкой. — Если не хочешь сдохнуть прямо здесь. Поттер даже не отдёрнул ногу. Поднял голову. В его взгляде не было злобы. Только холодное, тяжёлое понимание. — Мой дядя, — начал он, глядя куда-то мимо Драко, в камень. — Он… — Гарри на секунду запнулся, будто решал, стоит ли вообще говорить. — Он умеет делать боль «простой». Понятной. Ты знаешь? Удар. Синяк. Проходит. Это можно пережить. Драко замер. Слова повисли между ними, как дым. Потому что тело помнило, как ломались и выворачивались его кости от круцио за...Мысль не успела разрастись. Не успела превратиться в чуму или бешенство. — А сейчас… — продолжил Поттер, — сейчас боль не простая. Она везде. Я просыпаюсь и знаю, что завтра будет хуже. Малфой почувствовал, как из него уходит злость. Быстро, мерзко, оставляя пустоту. Пустота была всегда хуже злости. Злость хотя бы грела. Поддерживала жизнь в костях. Отступил и снова опустился на подоконник, глядя на свои бледные пальцы. Родовое кольцо поймало тусклый блик зимнего солнца. — Хуже любой пытки, — сказал Драко тихо, — это видеть, как твой бог превращается в кусок гнилого мяса. Мэнор… — он не договорил, но смысл и так был понятен. — Там теперь живые призраки. И я… я должен туда вернуться. Откровение, которого никто не ждал. Бессвязное. Тягучее. Вырванное с мясом. С глухим хрипом в его голосе. Поттер не спросил подробностей. И это было до омерзения правильно. Молчал. Не перебивал. Курил рядом. Как человек, который делает это не ради понтов, а потому что ему нужно хоть что-то, что на минуту выключит голову. Это было странно...быть услышанным человеком, которого ты годами считал врагом. Где-то за рёбрами, сквозь лёд и родовую гниль блеснуло что-то, чему Драко не хотел давать названия. И не хотел признавать. Уважение. Потому что иногда вопросы — это вскрытие. А Поттер не идиот, чтобы вскрывать то, что итак гниёт. Есть раны, которые никогда не сцепятся краями. И не заживут. Они сидели так ещё какое-то время. Один на подоконнике, другой на полу. И делили паузу в войне, которая в этом году разрасталась не между факультетами, а между убеждениями. — У тебя есть ещё одна? — спросил Драко, кивнув на пачку в руках Гарри. Поттер молча вытащил сигарету и протянул ему. Драко взял её двумя пальцами брезгливо, как будто держал дохлого червяка. Он никогда не пробовал сигареты. В его мире были другие «взрослые вещи»: коллекционный огневиски, праздничный, крепкий, живой. Такой, который не прячут в пачке, а выставляют на стол и разливают по хрустальным фужерам. Курево он всегда считал дешёвым. Привычкой для тех, у кого нет денег или вкуса на нормальные пороки. — Это дерьмо, — буркнул он, больше себе, чем своему невесть откуда свалившемуся собеседнику. — Я в курсе, — спокойно отозвался Гарри и поднял палочку. Огонёк на кончике вспыхнул снова. Драко поднёс сигарету к огню и затянулся. Резко, слишком жадно, будто хотел выдрать из себя воздух. Его тут же скрутило. Он закашлялся, глаза заслезились от горечи. — Ебанная мерзость, — выдавил он. — Ага, — сказал Поттер. — Знаю. За дверью, далеко внизу, прошёл патруль старост, донесся обрывок смеха и звуки праздничной песни. Здесь же, в тени и холоде, время застыло, как гной в ране. Им обоим было слишком паршиво, чтобы продолжать эту войну сегодня. Одновременно замерли, когда гул голосов и шагов стал ближе. Гарри не паниковал. Он будто уже прожил эту сцену тысячу раз. С кем-то другим. Махнул палочкой и шепнул: — Эванеско. Дым сжался в тонкую струйку и исчез, будто его втянуло в камень стен замка. Запах, правда, остался, но приглушённый холодом. Шаги прошли мимо. Голоса, смешок, привычная пустая болтовня. И снова тишина. — Ты ведь понимаешь, что если нас поймают... — начал Драко, глядя на тлеющий огонёк в своих пальцах. — То нам будет абсолютно поебать, — закончил за него Поттер. — С Рождеством, Малфой. Драко усмехнулся. Коротко, криво. — С Рождеством, Поттер. Снег продолжал валить, как будто хотел завалить замок по крышу и оставить всех там, где они есть погребёнными заживо. Гнить внутри своей головы. Зима была в самом разгаре. До финала оставалось совсем немного. До смерти ещё меньше.