...сердце твое прикрою

Они встречаются снова на рассвете, там, где пшеничное поле робко касается колосьями их нового хрупкого неба. Их воссоединение неизбежно, как бы Фаэнон не пытался от него спрятаться. Не то чтобы у него это могло получиться — о, Мидей знает, чувствует, где нужно искать. Он даже не задерживается с остальными после того, как все закончилось: кивает подругам, коротко прощается с Аглаей и останавливает Стеллу — нет уж, Фаэноном в этот раз займётся он — прежде чем отправиться вслед за пеплом и предсмертным сиянием упавшей звезды. Элизия Эйдес встречает его странным умиротворением — вовсе не траурным, но ленивым и заразительным, от такого хочется подремать на солнце после плотного обеда, а не умереть — и Мидей позволяет своему сердцу забиться в такт шелесту пшеницы. Он не ищет дорогу, не стучится в дома и не расспрашивает местных — ноги сами ведут его куда нужно. Фаэнона найти одновременно сложно и до смешного легко — он забрался так далеко в поле, что вряд ли кто-то из деревенских мог бы случайно на него наткнуться, но в то же время если кому-то вдруг захочется пройтись именно тут… Не заметить золото и жар развалившейся среди пшеницы фигуры было бы крайне тяжело. Он не выглядел умирающим — не истекал кровью, не собирался рассыпаться искрами или раствориться в воздухе, и даже эти зловещие трещины на его теле остались лишь жуткими шрамами. Мидею все еще казалось, что пепел обжигает ему язык, но, возможно, это просто тоска в очередной раз не давала ему дышать. Взгляд цепляется за едва заметное покачивание крыла — невольно вспоминается, как Фаэнон точно так же покачивал ногой, беззаботно свесившись с их крыши в Охеме. Далекое, такое далекое воспоминание, столько всего произошло, столько успело измениться, но привычки — все те же. Пепел на языке почти горчит. Мидей останавливается в двух шагах от Фаэнона, давая ему время узнать чужое — родное — присутствие. С этого места он может видеть его лицо — прикрытые глаза, жёсткую линию губ с опущенными уголками, напряженные брови. Он будто дремал и видел кошмары. Или, скорее, сцены прошлого. Невелика разница. — Сбежал, значит. Фаэнон не пошевелился. Не открыл глаз, не повернул к нему голову, даже не повел плечом. Мидей был уверен — Фаэнон знал, что он здесь, ещё в тот момент, когда его нога коснулась земли Эйдес Элизии. Но вот он — лежит, опершись спиной об огромный валун, и очевидно игнорирует его присутствие. Странно конечно, откуда бы посреди поля взяться…ах. Может, Фаэнон сюда этот булыжник сам же и притащил. Будто планирует остаться здесь надолго. Мда, не так он представлял себе их первый разговор после…после. — Даже не поприветствуешь старого друга? Тяжёлый выдох сотряс воздух — так рушащиеся руины испускают дух. Фаэнон медленно, очень медленно — будто даже это крохотное движение причиняло ему нестерпимую боль — повернулся к нему. Глаза едва-едва приоткрылись — Мидей успел поймать их тусклый блеск. Не прежняя завораживающая синева, и даже не то расплавленное золото, что Мидей смог увидеть лишь раз. Словно кровь, разбавленная водой. — Мидеймос, — и этот голос — хриплый, низкий, но все еще такой знакомый, что Мидей готов прям тут на колени и рухнуть, — прочь. Ну конечно. — Не смей даже думать, — медленно, по слогам произнес он, — что я уйду. Не без тебя уж точно. Крылья, распластанные по придавленной пшенице, тихо зашелестели, поднимаясь — Мидей недоуменно наблюдал за этим, пока не понял наконец, что… Фаэнон даже не глянул на него, прежде чем скрыться в коконе из перьев. Будто он ребенок, спрятавшийся под одеялом, а не божество, вынесшее на своих плечах груз невообразимых страданий. — Прочь. Что ж, это будет тяжело. Мидей решительно шагнул ближе, опускаясь на колени, руки сами тут же потянулись к Фаэнону, нагло отодвинув крыло в сторону. В лицо полыхнуло жаром, но едва ли это могло его остановить. С такого расстояния он мог разглядеть, как дрожат светлые ресницы, когда Фаэнон наконец обращает свой взгляд на него. Мидей ожидал раздражения, возмущения, гнева, хоть чего-нибудь, но от пустоты в этих блеклых глазах ему внезапно становится дурно. Фаэнон не пытался ничего сказать. Просто смотрел и, видимо, ждал — казалось, даже от статуи Кефала в прошлой жизни было проще добиться ответа. Хотелось так много ему сказать, так много спросить. Почему ушел. Почему спрятался здесь, словно умирающее животное. Почему так упрямо гонит его прочь. — Пойдем со мной. Губы — напоминавшие больше трещину в мраморе — едва заметно шевельнулись, но Фаэнон и сейчас ничего не сказал, только качнул головой. Упрямо и твердо — с таким же выражением он в прошлой жизни отказывался оставлять Мидея одного на поле боя. Теперь все иначе. — Ты устал от своего бремени, — тихо произнес Мидей, наклоняясь вперед, ближе к этому жару, — я понимаю. Но позволь нам… — Абсурд, — прохрипел Фаэнон, ощутимо шлепая его по лицу крылом — Мидей охнул, завалившись неуклюже назад от неожиданности, — вы хотите вернуть того, кого уже давно нет. Спасительница принесла вам рассвет, поэтому живите и не смейте оборачиваться в прошлое. Самая большая его фраза за весь этот разговор, но даже в ней Мидей не слышит…ничего. Все ещё — ни гнева, ни раздражения, только бесконечная усталость и необъятная пустота. И это странное “спасительница” царапает слух. — Ты единственный, кто тут чушь мелет, — не совсем любезно — еще бы любезничать с ним после того, как Мидей на задницу из-за него шлепнулся! — отозвался он, поднимаясь на ноги, — Спаситель. Фаэнон склонил голову, в упор уставившись в Мидея, теперь смотревшего на него сверху вниз. Почему-то даже в таком положении Фаэнон, казалось, возвышался над ним. Что ж, ничего странного — даже зашедшее солнце все ещё оставалось высоко в небе, далекое и недостижимое. Мидей верил, что сможет протянуть руку и коснуться солнца, если постарается. — Ты думаешь, это тело, — Фаэнон отвел руку в сторону, срывая уже подвявший колос — тот тут же задымился в его пальцах, — может кого-то спасти? — Я не думаю… — Заметно. — …я знаю. — Мидей не отреагировал — пусть язвит, что угодно будет лучше скорбного молчания и равнодушия. — Ты уже спас. И не “кого-то”. Всех нас. Весь Амфореус. Губы Фаэнона дрогнули — Мидей замер, почему-то ожидая услышать его прежний заливистый смех, или хотя бы увидеть родную нежную улыбку. Так наивно, но секундная надежда все же вспыхивает в груди. И почти сразу гаснет, когда эти губы не улыбаются — но кривятся в оскале, только едва напоминающей человеческую усмешку. — Мидеймос, — тихо, едва слышно прошелестел он, — я убивал каждого из вас столько раз, сколько ты даже сосчитать не сможешь. — Ты не мог иначе. Другого пути не было. Фаэнон пожимает плечами, откидываясь на валун. Он не отводит глаз, и Мидею кажется, будто он смотрит ему прямо в душу. Его присутствие ощущается чем-то тяжелым и удушливым — так похоже на подавляющую ауру Раздора, но все же не она. Что-то хуже. Мидей не собирается отступать все равно. — Конечно, — он кивнул, будто соглашался, — твой Фаэнон не мог иначе, — и осторожно опустил дымящийся колос, погрузив пальцы в землю и начав медленно, будто задумчиво, закапывать его, — но ты все путаешь. И каким бы опустошенным и равнодушным он ни казался — все равно хочет что-то свое доказать. То ли это снова взыграло его упрямство, то ли Мидей вот-вот получит последнее признание умирающего божества. Как бы ни так. — Ну, просвети меня, — проворчал Мидей, бесцеремонно отпихивая Фаэнона в сторону — как будто скалу подвинуть попытался — и усаживаясь с ним рядом. Булыжник внезапно обжег спину, но Мидей не реагирует на это — только складывает руки на животе и поворачивается к нему. Вот, он слушает. Если Фаэнону так хочется ещё немного побредить — то пожалуйста. — Твой Фаэнон начал свой путь из любви к этому миру, — Мидей сжал зубы, едва сдерживаясь — да что ж он снова… — а любовь умирает на войне. И теперь он говорит тоскливыми фразами из дешевых романов. Вот тебе и откровения божества. Мидей ничего не говорит, только продолжает слушать — раз уж он соизволил разговориться. — Я…или он… — Фаэнон задумчиво поднял глаза к небу — впервые на его лице отразилось что-то кроме пустоты, — первоначальный Фаэнон нес свою любовь сорок два цикла. Мидей придвинулся ближе. Жар лизнул его бедро даже сквозь одежду. — И что это значит? Блеклые глаза остановились на нем. — К сорок второму циклу решение не жертвовать вами перестало быть значимым. — То есть ты сорок два цикла пытался не убивать нас, — Мидей фыркнул, невесело усмехнувшись — да он бы сошел с ума от разочарования уже после первого, — сорок два. Ты выдержал целых сорок два цикла и несколько сотен ядер прежде чем… — Ты не слышишь, — Фаэнон снова уставился в небо, — это было всего сорок два цикла. Ты все ещё хочешь видеть во мне благородство своего Фаэнона, но пойми — его нет. Я ещё…— он замолчал, вспоминая — потом качнул головой, решив, видимо, не называть больше никаких цифр, — я уже давно потерял человечность. Ваши жизни были ничем. Я давил вас как мух, а ты все равно не веришь. Мидей резко вскинул руку, хватая его за плечо — будто сунул пальцы в костер, но он даже не дрогнул. — А как я могу поверить? Так много говоришь, как тебе все равно на нас, — он прищурился, впиваясь пальцами сильнее — Фаэнон и бровью не повел, — а сам никому из нас даже в глаза смотреть не смеешь. Винишь себя за то, что сделал? Поэтому приполз сюда умирать? Фаэнон стряхнул его руку с себя одним резким движением — вот, вот! Наконец-то не это проклятое равнодушие — сердце Мидея запело от восторга и надежды, снова поднявшей свою наивную голову. — Я бы убил всех вас еще тридцать три миллиона раза, если бы пришлось. Я не сожалею об этом. Конечно. Именно тот ответ, которого Мидей и ждал — его губы дрогнули в слабой нежной улыбке. Фаэнон застыл, не отводя глаз от его лица — дикое зрелище, будто Мидей смотрит на замороженное пламя. — Нашел тебя, — он склонил голову вбок, — Фаэнон. — Я же сказал… — У тебя может быть другое имя, — грубо оборвал его Мидей и потянулся к нему всем телом, касаясь обожженными пальцами чужой щеки, — другое лицо. Но ты не изменился, Спаситель. Блеклые зрачки опасно сузились — Фаэнон не двигался, но Мидею почему-то показалось, что запахло кровью. Пепел на языке отдавал металлом почти до неприятного. — Я не понимаю тебя. В его голосе проскользнуло напряжение — сигнал остановиться, убрать руки и отойти, пока ему не выжгли сердце, — но Мидей лишь поднялся пальцами выше, осторожно зачесывая растрёпанную челку назад. — Ты сбежал от нас, и я думал, что ты струсил, — крылья странно задрожали — будто Фаэнон хотел снова ударить ими, но сдерживался; хорошо, значит, он и правда слушает, — прошел такой путь ради нас и струсил в последний момент, хотя это совсем на тебя не похоже. Рад видеть, что я ошибался, — он склонил голову вбок, задумчиво рассматривая лицо напротив. — Ты рад тому, — недоверчиво начал Фаэнон, позволяя Мидею и дальше трогать его волосы, — что я все ещё готов убивать? — Нет, спасибо, больше это не требуется, — Мидей фыркнул, рассеянно пропуская сквозь пальцы золотые пряди, — я рад тому, что ты не винишь себя за все это. Ты столько лет держался ради нас, ради Амфореуса, — он покачал головой, — ты заслуживаешь покоя, а не мук совести. Фаэнон резко выдохнул — разбавленное золото в его глазах медленно сгущалось. — Ты так говоришь только потому, что твои смерти не были такими же жестокими как у остальных, — его голос зазвенел — будто меч столкнулся с металлом перчаток. — Возможно, — Мидей пожал плечами, — я всегда хотел умереть от твоей руки. Каждый цикл без исключения — он доверял свою слабость единственному достойному человеку. И доверил бы ещё столько же раз — и даже больше. — Я сжег твою библиотеку. — Я знаю. — Я разрушил Кремнос. — Сейчас это не имеет значения. — Я убил твою мать. — Матушка была бы рада с тобой познакомиться. Мидей чувствовал, как под его пальцами напрягается челюсть — Фаэнон все ещё почему-то позволял ему касаться себя. Может быть, он уже и не ощущал этих нежных прикосновений, может быть, он и чужую руку возле своего лица не замечал, слишком поглощённый их странным спором. — Чего ты от меня сейчас хочешь? — тихо, едва слышно прошептал Фаэнон. — Вернись со мной домой. — Нет. — Почему? — Тебя, может, твои смерти и не смущают, — Фаэнон кинул недовольный взгляд из-под ресниц, будто ему в целом не нравился тот факт, что Мидея более чем устраивали бесконечные циклы своей гибели, — но остальным не нужно живое напоминание о… — Да с чего ты взял, — нетерпеливо перебил его Мидей, сжимая это нелепое лицо обеими ладонями, — что остальные не ждут тебя? Что, стыдно всё-таки? — Это не стыд, — он вдруг прикрыл глаза, расслабляясь в чужой хватке — у Мидея перехватило дыхание от такого внезапного жеста доверия. Сердце заныло так, что руки задрожали, — их души слишком хрупки, чтобы без последствий выдержать груз воспоминаний. Я не сожалею о том, что сделал, — упрямо повторяет, будто все еще хочет что-то доказать…будто Мидею все еще нужно было что-то доказывать! — но и делать вид, что все нормально, я тоже не буду. У меня были тысячелетия, чтобы привыкнуть к этому, мне уже давно не больно, но они… Да, зато теперь больно Мидею — и совсем не из-за того, на что Фаэнон там думает. Больно — держать его в своих руках, вспоминать его юное улыбающееся лицо, но глядеть при этом в глаза чему-то древнему и бесконечно уставшему. Будто ещё вчера он был юношей, и уже — несет на себе бремя миллионов жизней. — И ты решил, что всем станет лучше, если ты где-нибудь по-тихому помрешь? Фаэнон пробормотал что-то невнятное. — Еще раз. Он вздохнул. Приоткрыл глаза. — Я не могу умереть. Уже не могу, — от тоски в его голосе у Мидея по спине побежали мурашки — ему знакомо раздражение от бессмертия, быть отвергнутым в очередной раз даже Танатос не особо приятно, но эта тоска ощущается иначе. Как будто если бы не это крохотное неудобство, Фаэнон уже вскрыл бы себе вены. Мидей видел безрассудство воинов, уставших от жизни и желающих закончить все посреди поля — благородная храбрая смерть, не омраченная тенью сожалений и собственных слабостей — и ему всегда казалось, что Фаэнон…если не такой же, то как минимум очень к таким людям близок. Видеть такое отчаяние…это за гранью. — Тогда почему?.. — Я устал, — просто ответил он, — хотел поспать, пока Амфореусу не понадобится защита. Мидей непонимающе поднял бровь. Какого, спрашивается… — Поспать? Фаэнон нахмурился. Возмущение на его уставшем застывшем лице казалось почти комичным — как будто он не мог вспомнить, как оно должно выглядеть. И все же что-то до боли родное проступало в том, как поджимались его губы и дрожали ресницы. — Я не спал тысячелетия, Мидеймос. — И вместо отдыха в своих покоях в Охеме, — Мидей потянул его лицо к себе, упиваясь завораживающей покорностью Фаэнона — стены, возведённые его же руками, сами и рухнули под тяжестью того доверия, что всегда было между ними, — ты решил спрятаться здесь? — Это мой дом, — крылья, до этого подрагивающие от напряжения, обмякли, опустившись на них, — здесь начинался каждый цикл…и здесь все должно закончиться. — Твой дом больше никуда не денется, — тихо и твердо произнес он, пальцами выводя бессмысленные узоры на горячей коже, — нет нужды прятаться ото всех. Ты герой, и в новом мире для тебя тоже есть место. — Как всегда упрямый, — Мидей мог бы прямо в тот же самый миг вырвать себе сердце и протянуть его Фаэнону — о, да пусть он хоть еще тридцать три миллиона раза заявит, что давно потерял свою человечность, бесконечная нежность все равно будет теплиться в его душе, и мало что способно это изменить, — Мидеймос, ты… — Ну сколько можно, — он закатил глаза, щёлкнув Фаэнона по носу, — Мидей. Просто Мидей. Сколько жизней назад я просил называть меня так? — В каждой, — крыло возле плеча Мидея шевельнулось в несмелой попытке приобнять его — о, титаны, этому человеку даже меч не нужен, чтобы убить его, — ты просил об этом в каждой. — Тогда включи голову и сделай правильные выводы, — проворчал он, резко дёргая Фаэнона к себе — его крыло осторожно укрыло их обоих, и Фаэнон, секунду поколебавшись, аккуратно опустил голову на чужое плечо. Либо боялся обжечь — что немного возмутительно, потому что Мидей последний человек, который такого бы испугался — либо думал, что весом своих страданий случайно проломит ему кости — что, опять же, тоже было возмутительно по той же самой причине. — Как скажешь, Мидеймос, — о, и Мидей мог поклясться, что услышал в его голосе ту самую гадкую нотку, которая всегда звучала, когда Фаэнон дразнил его — сколько ещё раз Фаэнон ранит его перед последним смертельным ударом? — как скажешь. — Спи, Спаситель, — в тон ему ответил Мидей, прижавшись губами к светлой макушке. Они вернутся к остальным, когда Фаэнон проснется. Они обязательно поговорят обо всем позже — о том, про какую защиту Амфореуса он там болтал, о болезненном “спасительница”, которое так и рвалось с его губ, о…много о чем. Над ними разгорался рассвет — и Мидей, глядя в небо, думал лишь, что он всё-таки смог коснуться солнца.