Припозднился

Свет из окна заливал заснеженную тропинку. Он, как самый настоящий сталкер и грабитель, уставился на знакомый дом, слегка различая силуэты сквозь шторы и разноцветные лампочки. Разглядывал, будто высчитывал как лучше пробраться, сколько людей, — там слишком много силуэтов, слишком маленьких, и у него так много предположений, и он не хочет думать, какое из них может оказаться правдой, — что в теории можно использовать как оружие. Уходи, иди, беги отсюда, как всегда бежал. Беги на другой конец света, под пули и выстрелы, беги по головам и за бандитами, беги в Нод-Край к Иллуги… Почему ты стоишь, Хидики, бездна тебя задери?! Свет не доходил до его ног, но в окне можно было бы увидеть его темный жуткий силуэт. Нужно уйти, пока не напугал малышню, пока он не узнал, чья эта малышня. Ноги примерзли, как когда он смотрел на труп одного из высших Предвестников и слышал знакомый запах духов. А сердце не мёрзнет, не метафорически и тем более физически — оно колохматит со всей силы, отдает в ушах, и сложно сосредоточиться на чем-то кроме страха в жилах. Он видит, как один из маленьких силуэтов замечает его. Пытается, честно так сильно старается найти в себе силы сдвинуться с места и уйти, — не его дом, больше не принадлежит тебе, ты сам решил уйти, ты сам разорвал нити, тебя не ждут, — но ребятенок оказывается быстрее и смелее. — Мистер, вы в порядке? — говорит девичий голосок под ним. Маленькая, лишь слегка одетая. Размывается перед глазами — слезы подступили незаметно, — Папа и мама могут помочь вам найти дом, если вы потерялись, мистер! — Н-нннет... я... — смаргивает влагу, пытается привести чувства в порядок. В окне стоит мужской силуэт, наблюдает: тронешь эту девочку — сожру с потрохами и не подавлюсь. Около открытой двери стоит пацаненок, будто помладше, — я пойду. Вопреки своему утверждению, он не сдвигается ни на шаг, приросший к этой незнакомой картине — а где женщина? — Пошли! — девчуля, совершенно не боясь такого столба, как он, выдергивает его из дымки помутневшего рассудка, и вот он уже стоит в теплой прихожей в окружении двух чубзиков, — Этот Новый Год немного скучный, но маленькая детективная история сделает её веселее! И вы, мистер, найдете свой дом! Правда, мам? Так же в сказке было написано! — Конечно правда, — мягкий тембр. Он забыл его; духи помнил, они въелись в его кожу, в кости, он родился с ними вместо крови, в голос забыл. Делает шаг назад, как должен был сделать ещё давно, он вообще не должен был останавливаться, но звонкий щелчок закрывающейся двери остановил его. Сбежать не получится, он больше не тот маленький мальчик, что бьёт окна — да и сил, воли не хватит разбить такой прекрасный вечер. — Хидики, — раздается совсем рядом мужской голос. Тихий, слегка усталый, терпкий, как утренний кофе с неприличным количеством эспрессо. И это, наверно, бьёт под дых больше, чем четыре силуэта за окном, девичье «мама!», и пацаненок с розовыми глазищами, что все ещё молчит, но внимательно-внимательно разглядывает. — Мне… — надо идти, бежать, под бок к Иллуги, попристовать к Тейе. Зелёные глаза мужчины не отрываются от него, подмечая каждую маленькую деталь, незначительный шрамик, любое изменение в поведении. Соврать в эти яркие, не такие яркие как у него самого, но близко, глаза не получится, никогда не получалось, — Мне жаль, — хрипит. Рука отца наконец оказывается на его плече, будто до этого выжидая приглашения. Из Хидики выпотрошили лёгкие и обожгли кожу горячим свинцом, — его прижимали к твердой и теплой отцовской груди, руками сильно обволакивая за спиной: «Не пущу!». Не отпустит. По крайней мере, на этот вечер. Ему холодно и жарко. Проклятый озноб покрывает всю поверхность кожи; щеки и уши горят ярким смущением, а внутри всё ещё лежит леденящий страх. Такое не прощают, пап. Только не рассказывайте маленьким кто я, пусть верят в сказку. Я нашел свой дом немного севернее отсюда… Теплое дыхание отца слегка опаляет уши — он чуточку ниже, Хидики приходится нагибаться; спина ноет, мозг кипит от переизбытка чувств и отсутствия конструктивной мысли. Он держит мужчину некрепко, не желая разрушить эту хрупкую нить осознания, что он здесь, а не гуляет в темноте с фонарем подмышкой; страшась нарушить тонкую грань дозволенности. Его не отпускают, держат крепкой хваткой за спину, но слегка поворачиваются от него, ниже. Смелые розовые глазища дергают за штанину: — Ты мой старший брат? — надо было удивиться, замереть от страха, ведь эти маленькие комочки все знают, они не могут не знать, — Я загадывал старшего брата на Новый Год. Он моргает. Рядом неслышно смеется отец, на кухне гремит посуда, и выглядывает девчуля, как бы намекая, что надо поторапливаться, мальчики. Отец треплет малыша по макушке; в солнечном сплетении болит, в голове — дежавю, а он — больше не малыш. Но когда его тянут вместе с маленьким, и отец оказывается с обоих сторон от своих сыновей, по руке на каждой спине, с улыбкой и искорками в глазах, Хидики впервые за долгое время ощутил себя таким же крошечным. Шмыгает носом — остатки ненужной сейчас гордости спишут на холод, перехватывающее дыхание от вида родной, женской фигуры не согласится. От неё веет легким цветочным, не различимым с настоящими растениями; мастерица не скрывает запаха корицы и свежеиспеченных булочек, сосны и чего-то приторно-сладкого, — позже Хидики увидит отвратительно яркую глазурь на имбирных пряниках. Он шатается от касания нежных пальцев, гравитация держит хуже, чем на острове Хииси; не хочется падать на нее, давить своим телом, но он даже не уверен, где пол и потолок. В ушах накапливается вода, заполняет зрение и сухожилия. Наверно, правильно, что его держали. Цветочное сменяется резким и отвратительным спиртом, он пытается сосредоточиться на свете, а не тьме, выйти из предобморочного состояния. Вдыхает и закашливается, садится. Хидики обнаруживает себя за столом. На тарелке — ароматная курица с не менее ароматными овощами, в бокале, судя по всему, яблочный сок. Он давно не пил яблочный сок. Отец сидит рядом, преграждает пути отступления — он все равно не в состоянии уйти. Он пока что не способен думать, хочет ли он уйти. Розовые глазища дёргают за рукав, и Хидики рад сосредоточиться на маленьких, — шагах, мыслях, детях, уже не важно. — Так ты мой старший брат или нет? От отца не слышится сопротивления, ма протирает запачканный рот внимательно наблюдающей за ними девчушкой. Соглашается немного скованно, неуверенно что это может значить для него и остальной семьи. — А я говорил! — пацаненок поворачивается к девчушке, смотрит уверенно и гордо. — Ты просто про абс- абстрактного старшего брата говорил! Я могу назвать имя! — И откуда же у тебя есть оно, Оливия? — легко поддевает ма, от звука голоса которой маленькая слегка тушуется, а Хидики с лёгким удивлением осознает, что ему дали имя его младшей сестрёнки. — Мне стало любопытно! Вы рассказывали сказки о неназванным герое… У нас даже его фото есть! И, ээ… — Ты подслушала и подсмотрела? — улыбается только глазами отец, хотя девчушка не видит и лишь кивает смущённо. Потом будто вспоминает, выпячивается гордо, прямо во взгляд мужчины, видит смешинки. Смеётся тоже. Оливия… яркие зелёные глазища, бесспорная смелость и свойственное этой семье любопытство. — Меня зовут Валери. А ты? — спокойно спрашивает маленький, привыкшей к шебушной сестрёнке. — Хидики, — уголки губ поднимаются, пожимая ладошку крохи. Валери глубокомысленно кивает, будто зная обо всех моментах, когда кричали его имя, и приступает к ужину, как ни в чем не бывало. Он плывет по морю детских улыбок и родительских смешинок, становясь лишь чуточку смелее в своих действиях. Язык сложно держать за зубами, но Хидики прикусывает его, пытаясь вспомнить истории без кровопролития и пыточных комнат. Может, немного тушуется под нежным взглядом матери, когда упоминает Иллуги; может, на подсознании записывает некоторые хитрости отца. Часы бьют по позвоночнику, отражаясь в ушах и красноватых глазах. Каждый стук — напоминание, что он пробыл в Фонтейне дольше, чем надо было, чем стоило бы, но не чем хотелось бы. И впервые за долгие годы у него формируется более четкое представление своего желания на Новый Год. Детишки зевают, клонятся. На улице фейерверков больше не слышно. Грязная посуда складывается в раковине до лучших времён. Он все ещё сидит за столом, прикованный прошлогодним щелчком двери и привязанный цветочными ароматами. Стало тише, когда маленьких унесли по кроватям, настолько тихо, что в голове становится слишком громко, и Хидики впервые за долгое время не знает, с чего начать разматывать этот клубок. Он вздрагивает от тонких пальцев — не самого факта, что к нему подкрались, а к нему не подкрадывались, а из-за горько-счастливого материнского взгляда, проходящего вместе с ладонью по его лицу. Прижимает мягко макушку к своему телу, проводит нежно по плечам и спине. Рука ма слегка задерживается на его огненно-рыжих волосах, и Хидики уже представляет речь о вреде краски, особенно такой дешёвой, какую он умел находить, но чувствует только лёгкий вздох. Может, повзрослел не только он, но и родители. Или, может, они состарились. Хидики слишком вымотан, чтобы осознавать эту истину. — Я постелил диван, — раздается голос отца из проема. Он хотел слегка сопротивляться, уйти в свою комнату в хостеле, или убежать что есть мочи обратно в Нод-Край. Зелёные глаза и нежные пальцы настаивают. На диване пятно и слишком много ароматов, но он мягче кроватей ратников, где он прописался, даже не будучи таковым. В темноте с приглушённым светом из окон он смотрит на фигуру отца в приеме, как охранник следящий за своим заключённым. — Останешься на пару дней? — в голосе нет надежды, вопрос задан с намеком на то, чтобы быть риторическим; «не сбежишь ли ты ночью?». Хидики лежит и думает, думает и лежит, и он не знает ответа на этот вопрос, и там столько мыслей и желаний, столько путей отступления и сковывающих движение факторов. — У меня должны быть пробрякушки для Валери и Оливии, — говорит он вместо этого; «можно ли сделать что-нибудь для них, раз я не могу сделать что-то для вас?». Темный силуэт чуть ждёт ещё немного, кивает и уходит. В забронированном хостеле лежат наметки о паре пойманных грабителей, миниатюра фонаря и вечный побег. Хидики закутывается получше в одеяло, пропахнущее слишком большим количеством запахов, чтобы различить что-то одно, и, может, он даже засыпает чуточку быстрее, чем под морозной свежестью Нод-Края.