A Little Too Much Moonlight

Воздух в кладовке был густым и удушающим, пах пылью, потом и слабым металлическим привкусом аппаратуры. Всего несколько минут назад он был наполнен их сдавленными вздохами, последними, содрогающимися вздохами разрядки, уступившими место тяжёлому, неловкому молчанию. Они отступили в разные углы, пытаясь отрегулировать дыхание, поправить одежду, делая вид, что только что не целовали друг друга с каким-то голодным, лихорадочным отчаянием. Андреас прислонился лбом к прохладному металлу стеллажа, но это не помогало. Его кожа горела, знакомое, ноющее напряжение снова скручивалось внизу живота. Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Oh God, why? Why do you want me broken? (О, Боже, зачем? Зачем ты хочешь меня сломать?) Мысль была отчаянной, беззвучной молитвой. Эта вся...заваруха с Михи была линией разлома, трещиной в самом его фундаменте. Это самое неожиданное и желанное, но... всё же... faulty love's token... (бракованная любовь...) Из-за Рона... и Лидии... Но я... я не могу это остановить. I have to make this right. (Я должен всё исправить.) Я должен снова почувствовать его. Он повернулся. Луч лунного света, пробивавшийся сквозь грязь высокого окна, упал прямо на Михи, освещая линию его горла и белую хлопковую ткань футболки. Он был красив в этом холодном свете, что у Анди перехватило дыхание. Беззвучно он сократил расстояние между ними. Да, прошло уже много времени с их первого раза в Братиславе, после почти трёх лет тайного флирта, намеков и страха перед своими же фантазиями друг к другу, но всепоглощающая страсть и некоторая вина за те тайные чувства, которых у них не должно быть, но без которых они уже не могут жить (и паника, что кто-то узнает об их уже совсем не "броманс" отношениях) никуда не уходила. Его пальцы коснулись первыми, просто скользнув по тыльной стороне руки Михи, затем поднявшись к запястью, чувствуя бешеный пульс, стучащий под кожей. Михаэль вздрогнул и резко обернулся. Его глаза были широко раскрыты, поблёскивая в полумраке. "Hello?" (Эй?!) Слово вырвалось из него резко и испуганно — не приветствие, а предупреждение, попытка остановить это, выцарапать обратно реальность. Он резко посмотрел вниз на себя, на явную, напряжённую выпуклость в своих тёмных джинсах, и прошипел сквозь стиснутые зубы: "Stop it. Don't make me lose this fight. Don't... don't touch me. Don't make me." (Прекрати. Не заставляй меня проиграть эту битву. Не... не прикасайся ко мне. Не заставляй.) Но его тело предало его. Оно не отстранилось; оно замерло в ожидании, мышцы живота напряглись под прикосновением Анди. Его разум кричал совершенно о другом: Эта проклятая луна... она на его ресницах, на скуле... Он похож на призрака... прекрасного призрака. Скажи что-нибудь, Андреас. Скажи, что ты тоже не можешь остановиться. Скажи, что хочешь большего. Твои глаза... Боже, твои глаза. Такие внезапно тёмные и сосредоточенные в этом свете. Они видят меня насквозь. Они видят всё это безумие. Андреас услышал невысказанную мольбу. Лёгкая, почти незаметная, горькая улыбка коснулась его губ. Он наклонился ближе, его тёплое дыхание коснулось щеки Михи. "Then beware," (Тогда берегись,) — прошептал он, звук был похож на шелест листьев. "Beware even the smallest spark. The slightest glimpse of awakening." (Берегись даже самой маленькой искры. Малейшего проблеска пробуждения.) Противореча собственным словам, его рука скользнула под футболку Михи, его ладонь прижалась к горячей, влажной коже его живота, чувствуя, как вздрагивают мышцы. "Stay on the planet of aching. Where it's safe to hurt. Or else... or else you'll learn what real, sweet pain is. It will bite, my Michi." (Оставайся на планете боли. Где безопасно причинять боль. Иначе... иначе ты узнаешь, что такое настоящая, сладкая боль. Она укусит, мой Михи.) Он прижался лбом к лбу Михаэля. "It will leave marks." (Она оставит следы.) Михи зажмурился, его веки задрожали. Его разум был полем боя, но его тело уже капитулировало, его бёдра непроизвольно дёрнулись вперёд. "Chill out..." (Успокойся...) Его голос был низким, надорванным шёпотом. Он поднял свою руку, накрыв ею руку Анди, не чтобы оттолкнуть, а чтобы прижать сильнее к своей коже. "Let's not get... over-excited... It's too much." (Давай не будем... перевозбуждаться... Это слишком.) Но его другая рука вцепилась в ткань рубашки Анди на плече, притягивая его ближе, мня материал. "But if... if it gets too ignited..." (Но если... если это слишком разгорится...) Он не закончил, просто выдохнул надорванный, беззвучный вздох рядом с ухом Анди, его губы почти коснулись кожи. "...go for a second ride." (...давай всё повторим...) Разум проиграл. Он почувствовал знакомый, всепоглощающий огонь, растекающийся по венам. Я думаю только о грехе. О его коже, его дыхании, о звуке, который он издаст. И я не чувствую раскаяния. Никакого. Пусть завтра будут интервью. Я никому не расскажу о нашей жадности. Никто не узнает, как я тону в его глазах... в этих глазах, полных такого томления и похоти, что я мог бы потеряться в них. Его взгляд был прикован к лицу Анди, к его губам. Under this moonlight... makes me wonder if you share that same feel... (Под этой луной... заставляет меня задуматься, чувствуешь ли ты то же самое...) Андреас, словно отвечая на беззвучный вопрос, медленно, почти церемонно, опустился на колени. Пол был холодным и шершавым, но он не чувствовал ничего, кроме жгучей потребности. Его пальцы дрожали, расстёгивая молнию джинсов Михи. Когда он наконец взял его в руку — тяжёлого, обжигающе горячего и пульсирующего — они оба застонали в унисон, и воздух между ними снова стал густым и заряженным. Анди не торопился. Он провёл большим пальцем по скользкой головке, размазывая влагу, медленно поглаживая, наблюдая за каждой мельчайшей дрожью, пробегавшей по телу Михи. Он наклонился и прижал к этому месту губы — сначала лёгкое, мимолётное прикосновение, затем принял его глубже в тепло своего рта и почувствовал, как подкашиваются ноги у Михи. Его собственное возбуждение было болезненной пульсацией; он терся о ножку стула в поисках трения, но это только подпитывало неистовство. "Andi... stop..." (Анди... остановись...) — хрипло произнёс Михаэль, но его руки запутались в волосах Анди, не отталкивая, а направляя его, задавая карающий ритм. Каждое задыхающееся «не надо» и «остановись» было ложью; их истинное значение было «больше», «не смей останавливаться», «сломай меня». Темп стал лихорадочным, отчаянным. Анди поднялся, его поцелуй был жестоким и голодным, отшвыривая Михи назад к стеллажу. Что-то металлическое с грохотом упало на пол. Их руки рвали одежду, нащупывая молнии, касаясь кожи, оставляя красные следы. Внезапно Михи развернулся, прижав Анди к стеллажам, холодный металл обжёг его кожу. Он вошёл в него одним резким, жестоким движением, и Андреас вскрикнул — звук боли, облегчения и разбитого самообладания. "I... I can't take it slow anymore... no more time..." (Я... Я не могу больше медлить... нет больше времени...) — прорычал Михи, его движения стали резкими, безжалостными, выбивая из груди Анди надорванные, сломанные звуки. Его тело содрогнулось в мощном, затяжном оргазме, и он тяжело рухнул на Анди, вжимая его в металлические полки. Но прежде чем отзвучал его последний стон, его руки уже двигались, втягивая Анди в обжигающий поцелуй. Он был измотан, физически разбит, но желание — чёрная, ненасытная волна — уже поднималось снова. "Again" (Снова) — пробормотал он в губы Анди, его разум распутывался, руки скользили вниз, чтобы схватить бёдра Анди, прижимая его к себе. "I need... again. Now. I've run out of control..." (Мне нужно... снова. Сейчас. У меня кончился контроль...) Это всегда было слишком — эта боль, эта ярость, эта всепоглощающая потребность, которая казалась способной разбить их обоих. Но под этой луной, которая делала самые безумные, сокрытые мечты ощутимой, дышащей, стонущей реальностью, этого всегда, всегда было недостаточно. Позже, измотанные и разбитые, они лежали в клубке на груде старых футляров от оборудования. Лунный свет омывал их обоих теперь, бледным потоком покрывая их тела. Михи водил пальцами по спине Анди, чувствуя небольшие царапины, оставленные его ногтями. "A little is a little too much," (Немного — это уже слишком,) — прошептал Анди в кожу его шеи, его голос хриплый, слова — знакомой мантрой. Михи не ответил сразу. Он уставился в потолок, наблюдая, как в серебристом луче танцуют пылинки. "Under the moonlight," (Под лунным светом,) — сказал он так же тихо, улыбаясь. Его рука замерла на пояснице Анди. "Dreams may turn out real, right?" (Мечты могут оказаться реальными, правда?) Он сделал паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и действенным, как удовольствие, всё ещё жужжащее в их венах. "Makes me wonder..." (Заставляет меня задуматься...) Он не закончил. Ему и не нужно было. Вопрос висел между ними, живой и пульсирующий. If you share that same feel. (Чувствуешь ли ты то же самое.) Потому что всё было слишком очевидно, чтобы ждать ответа... Хоть это "всё" и давалось им с трудом, с постоянным страхом разрушить свою карьеру и статус, если однажды "всё" будет известно не только им двоим и их одногруппникам... Андреас поднял голову. Его голубые, уставшие глаза отражали лунный свет и ответ, не нуждавшийся в словах. Они чувствовали одно и то же — жгучее, запретное, губительное, и единственное, что заставляло лунный свет казаться таким ослепительным. Слишком ярко. Слишком много. И всё же — никогда, никогда недостаточно. И... все эти взгляды на сцене, эти маленькие, но интенсивные прикосновения, они всё ещё имеют последствия, не так ли?