За истязаниями

Небо в Междумирье никогда не выглядело естественным – словно полотно, вечно тёмное, с тусклыми мелкими многочисленными плеядами звёзд, что больше походили на небрежно разбрызганные каким-то нерадивым художником капли красок. Поэтому свет от мнимой луны практически не проникал в помещение, какими бы большими окнами оно не обладало. Помещение то было каким-то просторным заброшенным зданием – изредка в невзрачном лунном свете можно было увидеть лишь кружащиеся пылинки, оседающие на холодный каменный пол очередным толстым слоем пыли. Здание без мебели и вообще каких-либо предметов интерьера, да ещё и без освещения, глубокой ночью, в принципе имеющей нетленное господство над Междумирьем, не являлось чем-то комфортным, и, наверное, любой бы предпочёл уйти отсюда. Хорошо, если есть такая возможность. Есть возможность уйти. Мёртвую тишину пронзает чей-то прерывистый вдох, шелест чего-то мягкого по каменной острой плитке и тихий, но оттого казавшийся ещё более жутким лязг цепей. Юноша разлепил веки для того, чтобы увидеть... Пустоту. Но не Междумирье, как её по-другому называли, а буквально пустоту из-за полосы тёмной ткани на веках. Белокурые, поблёскивающие в прорезающемся сквозь тьму бледном свете волосы заметно растрепались: несколько прядей выбились из высокого хвоста и маленьких кос, заплетённых спереди. Длинные уши, выглядывающие из-под причёски, были пригнуты, одно из них кровоточило сверху – в месте оторванной серьги. На бледном лице были видны бордовые следы запёкшейся крови. Юноша прошипел, стоило ему лишь попытаться сдвинуться с места – руки сзади были связаны настолько крепко, что любое движение тут же поднимало волну боли, и только тогда он почувствовал, как жёсткая верёвка обтягивает всю его грудь – обнажённую, ещё не до конца остывшую от нанесённых ей ран. Кисти рук были вздёрнуты до самых лопаток, теперь, будучи в сознании юноши, ежесекундно доставляя ему тянущую боль. Дышать было трудно – то ли от постепенно впивающейся в грудную клетку верёвки, то ли от количества потерянной крови. Будучи ослеплённым, обездвиженным и дезориентированным юноша чувствовал, какой зловещий флёр источали путы, постепенно вытягивая из него энергию. На свой страх и риск пленённый снова дёрнулся, на этот раз рывком, всем телом – теперь резкая боль перекочевала в шею, уведомляя о том, что и вокруг неё обвязана верёвка, которая с каждым новым движением норовила стать удавкой и переломать шейные позвонки. После того, как её путы предупреждающе стянулись на шее, юноша хотел вскрикнуть, уже со звонким вдохом открыв рот, но этот крик застрял у него в глотке. Стиснув зубы и выругавшись, он склонил голову, словно прислушиваясь, пока его приоткрытые губы не скривились от мысли: "— Чёрт... Червефон..." Юноша не почувствовал впивавшегося в мозг червя, что обычно обеспечивал его связью с друзьями – итак, он незнамо где, связан, ничего не видит и не имеет способа передать информацию. Пытаясь как-то унять постепенно нарастающую и захлёстывающую, тянущую на дно сознания панику, юноша предпринял попытку встать – ноги, хоть и ломило, и слушались заметно меньше обычного, были несвязанными. Но стоило сделать осторожный шаг в неизвестность, как послышался лязг цепей. Повернувшись и прислушавшись ещё раз, юноша понял, что был прикован за шею к стене – кажется, кому-то было мало удавки в виде крепкой верёвки на шее, и он решил перестраховаться. Совсем необязательно было знать, кто это был. Ведь он заявляет о себе когда и как вздумается. И этот раз не был исключением. С протяжным стоном открылась тяжёлая дверь где-то сбоку. И этот звук был достаточно неприятным, но голос, которому открылась дверь, казался отвратительнее в разы. — О... Мой самый любимый эльф и мироходец! — воскликнули звонко, с напускной дружелюбностью. Но юноше это не показалось приветливым ни разу – он слишком давно и до боли знал этот тон и мог молниеносно распознать эту желчь, коей было пропитано каждое его божье слово. Юноша стиснул зубы и отворотил голову от обладателя пронизанного колкостью голоса, тут же пожалев об этом из-за пронзившей его кадык боли. Такое же тяжёлое, томительное и ещё более устрашающее закрытие дверей, лёгкие неторопливые шаги в его сторону... Всё это сеяло тихий ужас и страх неизбежного беспросветного скорого будущего в сдавленной груди юноши, но он понимал, слепым израненным и задушенным понимал, кто перед ним и как важно было перед этим человеком не показывать и тени слабости. Человеком, правда, это громко сказано. — Ну что, нравится тебе? — плевок ядом теперь был совсем очевиден – подошедший схватил связанного юношу за высокий хвост и оттянул вниз, задирая его голову и приливая поближе к его лицу, чтобы тот ничего не упустил мимо своих ушей, невзирая на их безупречные слуховые способности. Пленник подавил в себе стон, выдавив шипение сквозь стиснутые зубы, когда новая волна боли прокатилась от шее по потёртому и исцарапанному позвоночнику, — Специально для тебя мои ребятки это здание воздвигнули. Ты ведь ныне гарант Поэны, да, Франческо? Есть у тебя наверняка свой роскошный кабинет в городе, вот, будет теперь и за пределами, — бледные губы мучителя растянулись в ухмылке, сам он зашёлся в тихом злорадном смехе, а густые тёмные брови сдвинулись к переносице. Неожиданно для него, юноша, которого он, был уверен, держал сейчас полностью под своим контролем, пнул его весьма мощным ударом колена в живот, да так, что тот отскочил и со вскриком схватился за живот. — Неплохо для размазни, недоразумения и дешёвого мага вроде тебя, — вытерев губу тыльной стороной ладони, он хмыкнул. — А я другого, кроме как вырубить меня со спины и приковать в глуши Междумирья, от отребья вроде тебя и не ожидал, Эбардо, — парировал Сан-Фран, усмехаясь алыми от запёкшейся крови губами и бархатисто тихо смеясь. Юноша криво ухмыльнулся, опуская руку с живота: — Мда, ты не заметил, что я, надеясь на твоё благоразумие, не связал тебе ноги и не заткнул твой поганый рот, Франческо, — Эбардо знал о Фране многое и не упускал и малейшей возможности воспользовался этим, почаще вставляя ненавистную юношей форму имени, — Всегда знал, что надеяться на тебя не стоит. Помни, что я гораздо сильнее тебя – и я не про твоё псовое положение сейчас, а про то, что у меня куча рычагов давления на тебя, слабохарактерного и мягкотелого все эти триста лет, а у тебя – ни одного. Больше тебе скажу, рычагов давления на меня не существует, — по-змеиному прошипел задетый Эбардо и, с лихвой замахнувшись, саданул ногой по ногам Франа явно с самыми изощрёнными и беспощадными намерениями. Последний подобного ожидал в любой момент, но в этот раз готов не был, оттого из его глотки исторгнулся крик. И, кажется, чем больше колебались его голосовые связки, тем туже их стягивали алые путы. — Зря ты так кричишь, мы в самом отдалённом месте Междумирья, никто тебя не услышит, — язвительно усмехнулся Эбардо и "подтолкнул" шатающегося Франа новым ударом, окончательно свалив его на колени, — Да и если твоя "светлая голова" ещё не додумалась, узел на твоей шее специальный – чем больше жертва сопротивляется, тем туже он затягивается, — наклонившись и опершись ладонью о колени, пояснил он и поддел пальцами верёвку на шее юноши, заставляя того снова поднять голову. Эбардо упивался беспомощным видом Франа – нет, он не был его главным врагом, как например сам Эбардо для Франа, он был лишь его случайной жертвой, очередной игрушкой и просто обычным существом, одним из тысячи, которых он однажды поставил на колени и сломил. Просто в этот раз сломленный им немного симпатичнее предыдущих, что лишь подливало масла в огонь чёрствой, давно обуглившейся души Эбардо – его возбуждали окровавленное бледное лицо соперника с изящными чертами лица, тяжело вздымающаяся грудь, приоткрытые, пытающиеся схватить воздух губы, с одновременно стиснутыми от ненависти или боли зубами, даже порванные им же, кровоточащие, но не утратившие своей притягательности заострённые уши. Хотелось прильнуть к ним языком, обхватить зубами, сорвать с этого лица тёмную полоску ткани – Эбардо был убеждён, что даже она к лицу этого очаровательно, до умиления ненавидевшего его мерзавца, — но всё же взглянуть в тёмные глаза, налитые злобой, болью, отчаянием – неважно, любой крайней отрицательной эмоцией – Эбардо хотелось. А если ему хотелось – он делал. Потому он подцепил пальцами ткань и грубо стянул её с чужих век. Франу хватило доли секунды, чтобы сфокусировать свой взгляд с приглушённо плескавшейся в нём яростью на нагло блестящих во тьме малахитов, взирающих на него сверху вниз. — Не слишком ли ты пафосно смотришь для своего положения? — спросил Эбардо, склонившись вплотную к Франу, отчего тот тут же отодвинулся, — Какого это, стоять на коленях перед своим заклятым врагом, а, Франческо? Ты уж просвяти меня, а то мне никогда этого не понять, — скалясь и усмехаясь, продолжал он, поставив подошву ботинка на колено Франа и надавливая на него с нарастающей силой. Юноша лишь сильнее стискивал зубы и немигающе смотрел на Эбардо, пока не услышал треск... После издевателького "ой" мучителя последовал пронзительный, но быстро подавленный вскрик, перешедший в приглушённые ругательства и судорожные вздохи. Фран зажмурился и опустил голову, отворотив её подальше от насильника, дабы не дать ему даже возможности насладиться искажением от боли в его лице. Но Эбардо считал, что вся власть здесь только в его руках: — Нет, Франческо, взирай и дальше на меня своими ненаглядными, ненавистными глазками! — грубо схватив юношу за подбородок и придвинув к себе, поглумился он и вдруг рассмеялся Франу в лицо, пока тот мучился от боли во всём теле, — Глупец, ты даже не подозреваешь, что я питаюсь этим огнём жгучей ненависти в ваших глазах – я-то знаю, что он напрасен, что он погаснет. Вот я, например, для тебя наверняка главный враг во всей твоей жалкой жизни, а ты для меня – очередная потешка. До тебя была тысяча таких же. М, какого это, Франческо, осознавать, что твоему заклятому врагу глубоко насрать на твою месть, которую ты вынашиваешь в своём искорёженном сердце возможно ни одну сотню лет? Он опустил челюсть Франа и со смешком выпрямился, отвернувшись и вложив руки в карманы. Скрючившийся пленник со сдавленным хрипом болтнул ногой с торчащей сломанной костью и зашипел, прикусывая до железного привкуса внутреннюю сторону щеки. — Ты всегда чрезмерно самоуверен, Эбардо. Мне давно нет до тебя дела, я осознал, что жить местью – губительно, с момента создания Видомнии, так что ты уже достаточно давно ни йоты для меня не значишь. Теперь я, в отличие от тебя, знаю, за что действительно стоит сражаться и что во всей сети вселенных имеет весомую ценность. Это то, чего тебе никогда не понять, — слова давались Франу тяжело – но он считал, что судьба, пусть сейчас и жёстко насмехалась над ним и, возможно, лелеяла о его болезненной смерти, дала ему в качестве утешения шанс наконец высказать всё, что было на уме и разгорячённом сердце Франа по поводу чудовища, некогда лишившего его и всего его народа дома. Сан-Фран с самого юношества готов был положить голову за свой народ, теперь – ещё и за каждого близкого в Поэне, Фарагонду, Лололошку, Ашру... За Седрика, что всегда преданно ждал его в своём закрытом заброшенном мире, зная, что тот придёт – ведь теперь они связаны, так, как Фран не был связан ни с кем за все столетия, что прожил. И он был убеждён – он вырвется из плена, из лап этого страшного хищника, что бы сейчас не происходило, и вернётся к нему. Как за всеми авантюрами до. И после. Эбардо явно не нравились речи пленника – он чувствовал, что тот смеет думать, что в этой комнате, с крепко завязанными за спиной руками и позорно прикованной к стене шее, он имеет право позволять себе лишнего. Мученику, чьё лицо исказилось презрением и оскорблением, ничего не стоило подойти и ожесточённо пнуть юношу в живот, выпуская из него дух. — Забываешься, Франческо, — покрутив голенью, выплюнул Эбардо, прищурившись на зажмурившемся лице пленника, — Тебе бы в таком положении только отвечать на мои вопросы, без лишних вольностей. Ты ещё не понял, почему я так извращённо связал тебя? — он хмыкнул и носком ботинка поднял голову Франа, что оскалился и сжал за спиной кулаки, — Недавно увлёкся искусством шибари – ты первый, кто удостоился практики, довольно неплохо и... Болезненно получилось, не так ли? Ну, а цепь на шее – моя гордость. Как нельзя символична – ведь ты для меня не более, чем озверело тявкающая шавка. Очевидно всё, чего добивался Эбардо – это вывести Франа из себя. Тот понимал это, но держался из последних сил – всё-таки, он никогда не славился самообладанием и обязательно бы, будучи даже не приспособленным к драке, со всей силы ударил бы посмевшего осрамить его. И сейчас он бы обязательно взбеленился, если бы расчётливость его разума в данный момент не достигала апогея из-за тяжёлой и опасной сложившейся ситуации. Но, всё же чувствуя превосходство моральное и в речи, он продолжал парировать: — Вроде бы такой опасный преступник мультивселенной, а выбить из колеи легче, чем нищего мальчишку. И смешок разбитых, собственно же самим Эбардо разбитыми, губ окончательно сорвал всякие тормоза, пробуждая праведный гнев – он рывком опустился на колени и схватил пленного за верёвку на шее, придвигая к себе и скалясь: — Думай и говори, что хочешь, Франческо, я обязательно заставлю тебя пожалеть о каждом сказанном слове, — его глаза округлились в приступе бешенства, и теперь ещё чётче в них можно было увидеть изумрудные, безумно пляшущие огни, а губы растянулись в кривой ненормальной улыбке. Всё это Фран сносил со смелым взором, решительно сдвинутыми бровями, но прикусанными от боли губами, — Для начала заставлю тебя замолчать. С этими словами он рывком притянул к себе пленника, сдавив его шею ещё сильнее, и впился в его губы, ожесточённо кусая их, вскрывая только затянувшиеся раны. Фран выдавил из сдавленной груди стон удушья и отчаянно сопротивлялся, пытаясь отстраниться. Наконец ему удалось со всей силы укусить Эбардо за язык, что опрометчиво и нагло проник им в чужую глотку. Тогда пустотный маг дёрнул верёвку в сторону, чуть не повалив юношу на бок, чертыхнулся и прижался тыльной стороной к губе, окровившуюся от надкусанного кончика языка. — Всё же выглядишь ты как та ещё шлюха. Весь твой образ – это призыв к тому, чтобы тебя выебали под Поэнским забором? Лицо Франа исказилось омерзением, и он беспечно улыбнулся: — Это уведомление о моём отменном чувстве стиля, и все в Поэне это знают. Просто ты там всё время только в башне гнил. Юноша давно осознал, что каждое сказанное сейчас слово сильнее затягивает путы на его шее и всём теле, но как будто вся его сущность была возмущена одним присутствием вблизи себя Эбардо и стремилась поддевать его – настолько она была обижена, что готова была это делать, будучи скованной и прижатой к полу. Эбардо криво усмехнулся – терпение лопалось уже с пронзительным звуком, выскальзывая из без того скользких, давно окровившихся на тысячелетие рук. — Да, это правда, и по твоей, кстати, вине, господин, думающий, что он здесь самый остроумный, — липким шёпотом произнеся это, в упор придвинувшись к пленнику, Эбардо надавил коленом на сломанную ногу Франа, заставляя его дёрнуть головой и зашипеть от боли, — И именно поэтому ты сейчас в таком положении, Франческо, — Эбардо склонился к напряжённому уху Франа, сверкнув в тонком лунном свете клыками и вонзившись ими в кончик ушной раковины. Фран вздрогнул и грубо выругался, плечом отпихнув от себя Эбардо – но того это тщетное сопротивление лишь раззадоривало, ведь он считал, что знал, чем всё это закончится, и что решает это он сам и только он, — Оставить бы тебя здесь помирать по-хорошему, — выдавил ядовито насильник, блуждая вожделенным и безумно горящим взглядом по острым безукоризненным чертам лица Франа, чья грудная клетка тяжело поднималась, а сам он смотрел холодно и ненавистно. Вдруг Эбардо хмыкнул и приподнял брови, — Что, прозвучало так, будто я не собираюсь этого сделать? Конечно собираюсь, но перед этим как следует развлекусь, — произнёс он и поднялся, для блезиру стряхивая пыль со штанов. Недолго думая, осознав, что просто слов Фран слушать не будет, он пнул его в грудь и брякнул, — Вставай. На колени. — Как же я на них встану, идиот, если ты мне одно из них сломал? — выпрямившись и уведя взгляд в стену, насмешливо спросил тот. — Не заботит, хочешь продержаться подольше на несколько минут, встань. Но и на это Эбардо получил достаточно смелый, хоть уже и слабый из-за покидающих пленного сил смешок: — Ужасная попытка. Знаешь, мне кажется, не только я, но и любой другой предпочёл бы сдохнуть пораньше, чем перед этим провести последние минуты с тобой. Слишком убедительно. Он звучал слишком уверенно – это выводило Эбардо, привыкшего к тому, что существа мигом встают на колени перед ним при малейшем намёке с его стороны и взирают на него с первобытным страхом, лелея лишь о том, чтобы сохранить себе жизнь. Что ж, непреклонный, но оттого кажущийся ещё более соблазнительным эльф? Так даже интереснее. — Ладно, Франческо, ты ведь знаешь, что в моей власти заставить тебя это сделать, — с этими словами Эбардо потянулся одной рукой к ремню, не имея более даже тех имеющихся крупиц силы духа сдерживать напряжение, что всё давно ушло в паховую область и стало в ней бугром, а другую выставил в сторону – изумрудное свечение вокруг пут на шее Франа, и вот он повис в воздухе, перед тем как упасть на колени. Вновь хруст и сдавленный крик. Снова упасть набок пленному не дал Эбардо, что, расправившись с ремнём и брюками, подхватил его за хвост у основания, тем самым заставив стоять на коленях, одно из которых было сломано. — Знаешь, мы слишком много времени потратили на твою пустую болтовню, поэтому, будь хорошим мальчиком, отсоси мне быстро и безболезненно – и тогда я не буду тебя пытать, и ты умрёшь здесь своей смертью, — нетерпеливо и грубо спустив трусы, Эбардо придвинулся набухшим членом к лицу Франа, что сначала зажмурился от боли, а теперь пытался просто не смотреть от отвращения, — Предупреждаю, малыш, если будут зубы, то я их все тебе выбью собственноручно без анестезии. И о какой анестезии он вообще мог говорить? Теперь, при условии бешеной нещадной боли и вида чужого полового органа, эти шутки казались настолько нетерпимыми, насколько это было возможно. Фран почувствовал, как к горлу подкатил ком, перекрывший доступ к кислороду похлеще верёвок, стягивающих шею, на ресницах выступили рефлекторные слёзы, которые он тут же сморгнул – всё, что угодно, только не они перед ним. В этот самый момент он действительно начал желать только смерти – он знал, что не простит себя, если сделает это сейчас. А если не сделает – умрёт, и, несложно догадаться, Эбардо наверняка надругается над бездыханным телом, как ему вздумается. Но, Фран был убеждён, что он не простит себя даже будучи хладным трупом в могиле. Терпение насильника таяло – пленник понимал это по силе хватки, стягивающей его волосы. Но даже такая адская боль – или боль, олицетворённая в торчащей сероватой обломанной кости и превратившихся в алые белоснежные брюки, или боль, что окольцовывала шею, резко впивалась в неё красными верёвками, тёрлась, оставляя ужасные ожоги, что будут всю долгую жизнь Франа напоминать ему об этом злосчастном дне, – всё это казалось таким незначащим на фоне той бури, что была внутри него, той бездны, в которую он падал вниз головой, погружаясь в обволакивающую тьму. Взор замыливается и плывёт, перед глазами становится ещё темнее, в ушах набатом что-то гремит – давшее очередную серьёзную трещину сердце, должно быть, или то, что от него осталось, когда в глотку врывается инородное тело. Пульсирующее и жилистое. Франу хочется отдаться приступу кашля, рвоты, истерики или любому другому, чему угодно, но он просто не может. Так ничего и не дождавшись, Эбардо решил сам толкнуть пленного, насадив его на член, мол, зачем вообще добиваться чьего-то расположения, если можно, завладев его телом, всё взять в свои руки? Фран пытался закричать, он бился и сопротивлялся, чудом находя в себе на это силы, но хватка движимого животным желанием была стальной, сопротивляться ей в таком состоянии было безрезультатно при любом желании. Эбардо, ничего не стыдясь и не скрывая, стонал, как ему вздумается, продолжал бросаться вульгарностями по отношению к пленному, не переставая двигать его головой и ублажать себя, а стоило на мгновение легко почувствовать чужие зубы, как он тут же освирепело вскрикивал и ударял юношу ногой в грудь или живот, не выпуская при этом головы. Фран не знал сколько прошло времени момента с начала этой самой ужасной пытки в его жизни: Эбардо то затихал, очевидно, чтобы оттянуть развязку, то вбивался в его глотку по самые гланды, выцарапывая на нёбе вечные напоминания и заставляя челюсти неметь. Настолько Фран уже ничего не чувствовал, что даже не сразу понял, когда Эбардо наконец вышел из него, предварительно кончив внутрь: — Вроде такое смазливое лицо, а минеты делать не умеешь. Даже здесь ты ничтожество, Франческо, — хмыкнул и пожал плечами он, натягивая штаны и застёгивая ремень, не сводя взгляда с лица Франа с красными, еле открытыми глазами, и опухшими, дрожащими от удушья губами, с которых обильно стекала семенная жидкость. — Эбардо! — крикнул неожиданно кто-то, ворвавшийся в помещение, — Кучка поэнцев, во главе с голубым, у нас на хвосте. У них прямо несколько групп, они решили прочесать всё Междумирье в поисках нашей базы. Пора удачки сматывать. — Ага, уже иду, Бен, — с привычными нотками раздражения и закатив глаза, буркнул Эбардо, усмехнувшись свалившемуся набок без сил Франу, — Ну что ж, удачи, получается, сдохнуть тебе здесь. Хорошо лёг, кстати, так верёвки затянутся ещё быстрее. Хотя погоди, — сунув руки в карманы, он пнул ногой юношу в плечо, поднявшись носком к шее и надавив на верёвки, — Думаю, твои непутёвые друзья как раз подоспеют к твоему последнему вдоху, — Эбардо прищурил глаза и улыбнулся, многозначительно вздёрнув бровями, когда встретил взгляд окончательно выдохшегося Франа, в котором всё ещё было явно заметно презрение и искренняя жгучая ненависть, — Не смотри на меня так, не впечатлишь, своего мнения я не поменяю насчёт твоей ничтожности. За сим, откланяюсь, — Эбадро потянулся к своей голове и сымитировал поднятие невидимой шляпы, как он это делал, выдавая себя за Эо в Поэне. Фран лишь проводил его презренным прожигающим взглядом, а когда железная дверь тяжело затворилась, зажмурился и зашипел, впившись лбом в каменный пол и скрючившись, подтянув к себе ноги, тут же надрывно выругавшись, когда перелом дал о себе напомнить пронзительным импульсом боли. Он задрожал, то ли впервые почувствовав этот холод в средине леса в пустоте, то ли от осознания всего, что он пережил в этот день. А боль во всей глотке затмевала собой абсолютно всё, даже пронзительную боль переломанных костей и впивающихся во всю верхнюю часть тела верёвок, но не тревожные мысли и желание просто закрыть глаза и больше их не открывать. Но Фран открыл их и почувствовал, как окровавленную горячую щёку обожгли ледяные слёзы, наконец свободными ручейками побежавшими из тёмных бездн.

***

— О, Господи, Лололошка, вот он! — вскрикнула девушка, предварительно с натужным выдохом отворив тяжелую дверь, и тут же в ужасе закрыла губы ладонями, — Фран! Она кинулась к неподвижному телу и упала на колени, и тут же вскрикнула и приглушила этот крик ладонями. За её спиной вовремя вырос Лололошка, в чьих глазах плескалось беспокойство. — Что с тобой стряслось? — дрожащим надрывным голосом вопросила девушка, нерешительно потянувшись охваченными тремором руками к оголённому израненному и связанному телу Франа. — Ашра, верёвки, живо! — вскрикнул Лололошка, мимоходом кладя руку на её плечо, параллельно другой доставая из кармана нож, — Давай я перережу спереди, а ты сзади. Ашра решительно кивнула ему и достала клинок, обойдя Франа и присев за спиной. Стоило ей потянуться к верёвкам, как она тут же зашипела и зажмурилась, выронив клинок: — Чёрт, они что, скинтонитовые? Как это возможно, чёрт возьми? Лололошка закусил губу и помотал головой, и они аккуратно, чтобы не задеть кожей верёвки, а лезвиями – Франа, перерезали их. Пленный всё ещё не мог и слова вымолвить, он еле держался в сознании, наблюдая за своими друзьями и не веря, что он действительно дожил до этого момента. — К тому же очень крепкие... — констатировал Лололошка, вытерев пот со лба и отбросив нож, — Фран... Ты можешь встать..? — О Господи, Лололошка, — Ашра, сидящая за спиной Франа, вдруг с хлопком закрыла лицо ладонями и замотала головой, а после, всё же набравшись с силами и отстранив их, впилась ладонями в колени и закусила губу: всё лицо её искорёжила гримаса сожаления, — Он не может. Франя... — тихо позвала она и склонилась над его лицом, убирая с него прядь и заправляя её за порванное ухо. Слёзы беспрестанно текли из её глубоких карих глаз, и теперь она впервые не думала о том, чтобы их сдерживать или скрывать – настолько сильно по ней ударил вид измождённого тела друга. В сердце кипела злость с гремучей приправой желания мести. — Разорву! — прорычала она на тон выше, дёрнув руками и подняв выразительные, полные слёз и решимости глаза на Лололошку, что даже отшатнулся от неожиданности и одарил подругу хмурым взглядом, — В клочья! Сан-Фран выдавил из себя попытку засмеяться, но он быстро перешёл на тяжёлый кашель, харкая кровью и утирая губы дрожащей тыльной стороной ладони. Ашра снова вскрикнула и закрыла глаза ладонями, делая щель и выглядывая из-за неё, с болью рассматривая осунувшееся и казавшееся ещё бледнее обычного лицо друга. — Есть ещё одна проблема... — хрипло прошептал Фран, раздражённо кашлянув и дёрнув рукой, задевая ею цепь, тянувшуюся к стене. Ашра и Лололошка одновременно вздрогнули от лязга и устремили взгляд к стене. Теперь и юноша вышел из себя, с закипающей яростью оскалившись и сжав кулаки. Под вскрик "ужас" Ашры, что склонилась к груди Франа и сильнее расплакалась, Лололошка достал отмычку и, постучав девушку в успокаивающем жесте по плечу, попросил её осторожно приподнять бюст Франа: — Здесь должен быть замок, я быстро с ним расправлюсь, — под приглушённые рванные вздохи мученика и всхлипы крупно дрожащей Ашры Лололошка склонился к шее Франа, во тьме высматривая замок. — Мы отомстим, обязательно отомстим, Франя, — девушка только и делала, что как заведённая шептала слова о мести, без прежнего огня, с болью и ласковостью смотря на бледное лицо друга и поглаживая его холодные измазанные кровью и слезами щёки дрожащими пальцами. Вскоре послышался щелчок и железный обод соскользнул с тонкой, всей красной от ожогов шеи Сан-Франа, что сморгнул эфемерные слёзы, благодарно взглянув на Лололошку. — У меня ощущение, что я вот-вот помру... Отнесите меня в Эрессию, прошу, — слабо воззвал он, схватив ослабленными пальцами юношу за рукав куртки. Даже сквозь тонкие, почти закрывающие глаза веки можно было увидеть, какой отчаянной мольбой был пропитан его взгляд. — Я согласна! — тут же воскликнула Ашра и сжала кулаки, утирая слёзы и решительно смотря на суетливого Лололошку, стягивающего с плеч куртку, — Уверена, под присмотром Седрика ты быстро встанешь на ноги! О Господи, Лололошка, не нужно ли нам сейчас перевязать его ногу? — Твоим грязным тряпьём? Нет уж, — криво ухмыльнулся Фран, поджав предательски задрожавшие губы, — Я бы уже давно умер, если бы со мной было что-то серьёзное. Эбардо специально сломал ногу так, чтобы я не мог умереть от потери крови. Имя сказано, спусковой крючок нажат – Ашра вскочила на ноги со скоростью рыси и чуть ли не рыкнула, ожесточённо ударив кулаком по ладони: — Этот ублюдок! Я зарежу его! — Ашра! Помоги мне! — вскричал Лололошка, который был слишком поглощён пугающим состоянием друга, — Накрой его моей курткой, — Ашра тут же утихомирилась и подчинилась, присев и укутав юношу в куртку. Лололошка же обхватил вокруг плеч и под бёдрами жмурящегося от боли Франа, — Вот так нормально? Как нам передвигаться, учитывая, что с твоей ногой? — Всё равно, Лололошка, пещера здесь недалеко. Не тряси только сильно меня, а то отвалится ещё... — Я придержу! — участливо воскликнула Ашра, но оскалилась и жалобно простонала, стоило приподнять сломанную ногу Франа – пролом был небольшим, но из него сочилась горячая вязкая кровь, попадая на оголённую ладонь девушки, была видна кораллова-розовая плоть и серая, треснувшая, местами с обломанными кусочками кость, — Ужас, бедный мой Сан-Фран! — Хотел бы я, чтобы этот перелом было самым страшным, что произошло со мной сегодня... — мученически произнёс Фран и, без единого звука и слёз глотая очередную острую боль, обессиленно закрыл глаза, повернувшись и прижавшись головой к груди Лололошки, слабо приобнимая себя руками. Ашра и Лололошка тревожно переглянулись и, пусть и сохраняя прежнюю осторожность, лишь ускорили шаг по направлению к пещере с порталом в Эрессию.

***

— Я в ужасе, не иначе... — вздохнув и сняв очки, Седрик впился ладонями в лицо и провёл по нему. Ашра, слегка облокотившись на Лололошку, что приобнимал её за плечи, стояли перед ним – они так и не смогли уйти, решив, что у них это просто не получится, пока Фран не проснётся, и они не убедятся, что с ним действительно всё в порядке. И Лололошка и Ашра не знали, что ответить Седрику – они все молчали с минуту, смотря в разные точки в лаборатории и погрузившись глубоко в себя, — Итак, главное – перелом... Спасибо, что добыли гипса, я успел промыть рану и зафиксировать кость... Только что я закончил с гипсовой повязкой и наложил. Конечно, из-за того, что вы несли его прямо так, не наложив шину, всё усугубилось... Но, благо, я вроде бы справился... — Седрик говорил достаточно сбивчиво, с придыханием, заламывая пальцы, понимая, что встанет ли Фран на ноги или нет – зависело сугубо от его познаний в травматологии. Он остановился и повернул голову, посмотрев на лежащего Франа, чья грудь под одеялом мерно поднималась, а тень усталости на лице теперь была не такой явной, постепенно уступая место умиротворению, — Я проверил так же всё тело на наличие повреждений: их уйма, ребята, я честно не представляю, что у вас там происходило... Чёрт, — юноша вдруг всё же расклеился и весь сгорбился, закрывая лицо руками и крупно задрожав. — О, боже, Седрик... — сложив руки в молитвенном жесте, жалобно произнесла Ашра и подошла к другу, мягко взяв его за плечи, — Мы... Это я виновата... Во всём этом кошмаре... — она сама задрожала, а на нижних веках снова выступила мутная пелена. — Нет, Ашра! — живо вступился Лололошка, сделав широкий шаг вперёд и вцепившись в её плечо, — Седрик, когда мы разбились на группы, чтобы исследовать лес, Франа, видимо, как-то выцепили люди Эбардо и похитили. Его держали в каком-то странном одиноком гараже, мы его нашли там связанным в таком состоянии, но больше никого с ним не было. Едва не опоздали... Но главное, что успели, и Фран жив! — Чёрт возьми, Лололошка, ну что ты говоришь! — нервно вскричала Ашра и топнула ногой, тут же испуганно закрыв губы ладонями и метнув взгляд на спящего Франа. — Ашра! Я хочу знать. Должен. Всё в порядке! — надрывно крикнул Седрик, впившись в короткие волосы: всё это время дрожавшие губы его наконец испустили рваный стон, и из его глаз брызнули слёзы, — Столько синяков, гематом, глубоких порезов... За всю жизнь, чёрт возьми, столько не видел, а здесь, всё на нём... — он отвернулся от друзей и, несмело выглянув из-за рукава рубашки, коим прикрывал слезящиеся глаза, с болью взглянул на Сан-Франа, чей сон становился беспокойнее – на лбу выступила испарина, губы то дрожали, то поджимались, а глаза жмурились. Он издавал еле слышные тяжёлые стенания, судорожно дышал и тихо, дрожащим шёпотом звал Седрика. Стоило услышать пару букв, совпадающих с теми, что в его имени, Седрик кинулся к кровати и упал перед ней на колени, хватая вытащенную из-под одеяла ладонь Франа. — Что с ним, Седрик?! — испуганно воскликнула Ашра, подбежав вместе с Лололошкой и взглянув на Франа из-за плеча Седрика. Но последний не ответил, поближе припав ухом к приоткрытым губам возлюбленного и вслушиваясь в каждое неразборчивое слово. "Умоляю", "хватит", "чудовище", "смерть", "прошу", "помогите" и стоны, стоны, стоны... Пугающе тихие, словно слетающие с губ уже мертвеца. — Ему снится кошмар, — констатировал Седрик, чувствуя, как сжимается в груди его клокотавшее сердце. Он сильнее сжал чужую ладонь, — Фран, проснись же... Лололошка и Ашра схватились за руки, обеспокоенно наблюдая за искажённым, мечущимся по подушке лицом Франа, и несмелыми движениями ладоней Седрика, что поглаживал его по голове в попытках успокоить и разбудить. Наконец, когда шараханья больного, казалось, достигли максимальной амплитуды, юноша раскрыл влажные слипшиеся ресницы, вскакивая с кровати и прижимаясь грудью к кинувшемуся к нему Седрику, что с силой прижал Франа за плечи к себе, при этом готовый в любой момент ослабить хватку, если тому окажется больно, успокаивающе что-то шепча и усиленно поглаживая по облачённой в его чистую футболку спине. Сзади послышался облегчённый выдох Лололошки и приглушённый востороженный визг Ашры, тихо захлопающей ладонями. Глаза Сан-Франа снова плотно сжались, а после разжались – из них обязательно бы полились слёзы. Не мог он всё выплакать с момента ухода Эбардо до появления Лололошки и Ашры. Но как раз из-за последних двух он сдержался и, слабо кашлянув, отстранился от Седрика, садясь, но тут же шипя и хватаясь за раненую ногу: — Тише ты! Ложись, — выставил перед ним руки и вскрикнул обеспокоенно Седрик, поправив подушку и уложив Франа обратно, натянув повыше одеяло. — Сед, я не ребёнок, — обиженно буркнул юноша и слегка ударил возлюбленного по ладони, сам натянув одеяло, — Сколько я пролежал? — С момента, как тебя принесли мне – часов пять, я всё это время обрабатывал твои раны и фиксировал ногу, — пояснил Седрик, пальцем указав на выступающую под одеялом ногу Франа, увеличенную из-за гипсовой повязки, — И делал повязку, ребята очень помогли. — Да... — рассеянно произнёс Фран и вздохнул, отводя взгляд от беспокойных лиц в потолок, — Спасибо, что нашли и спасли меня. И тебе спасибо, Седрик... — Ты чокнутый, Фран! — воскликнула Ашра, безобидно, но искренне непонятливо, — Разве могло быть иначе? Мы места себе не находили, когда твоя группа сообщила нам, что ты пропал! Не только мы с Ло рыскали по всему лесу втрое усиленнее, но и все поэнцы! Лололошка яростно закивал, а Фран посмотрел на них со скрытным удивлением, приоткрыв и тут же поджав губы. — Ой, кстати об этом! — звонко произнесла Ашра, обхватив лицо ладонями и взглянув на Лололошку, что поделился с ней взглядом, приподняв бровь, — Мы столько часов без новостей Поэну держим! Надо предупредить, что Фран найден, жив, но в командировке! Ох, надеюсь главы гильдий не учудят там чего без тебя, Франя! — она подошла к кровати Франа и одарила его светлым взглядом, несильно впившись в одеяло пальцами и разбито улыбнувшись ему. Она сказала "командировка" только потому, что Сан-Фран наверняка отказался бы от правды, которая повергла бы в шок всю Поэну. Сан-Фран вымученно улыбнулся ей и благодарно кивнул – скупая слезинка сорвалась таки с его ресницы, но тут же впиталась в подушку. — Седрик, ты справишься, мы можем идти? А то дел там наверняка очень много... — вздохнув и почесав затылок, нехотя признал Лололошка. На что Седрик, который всё время с неизменной любовью, но на этот раз и чрезвычайно тревожно смотрел на Франа, выдохнул и кивнул, взглянув на Ашру и Лололошку: — Конечно, ребята, идите, уж я-то позабочусь о Фране. Вообще глаз не спущу. — Спасибо за всё, Седрик, — признательно произнёс Лололошка, пока лучезарно и благодарно улыбающаяся Ашра отвесила их другу поклон, — Фран, выздоравливай скорее, все уже скучаем! — сконфуженно и несмело сказал он, с трудом взглянув на Франа и подняв кулак. — И любим, очень-очень! — подхватила закивавшая Ашра: её брови свелись домиком, а губы снова слегка скривили сожаление и некий страх раскрывать мысли и додумки о том, что происходило с Франом там. Помахав друзьями ещё раз и неумело улыбнувшись, она быстро убежала за направившимся к выходу Лололошкой. В любой иной раз Седрик бы предложил их проводить – и был бы счастлив действительно провести ещё дополнительные пару минут рядом с друзьями. Но теперь... Страшное предчувствие, тихий ужас обуревали им. И это предчувствие, никогда впредь его не подводившее, не подвело и сейчас: стоило шагам Ашры и Лололошки окончательно стихнуть, как черты лица Франа исказились, а губы и плечи задрожали от подступающих рыданий: — Фран... — тихо и осторожно, словно уже всё узнав, произнёс Седрик и потянулся рукой к юноше. — Нет, Седрик, не подходи ко мне! — вскричал Фран и закрыл уши ладонями, стараясь как можно больше отвернуться и сильнее зажмуриться. Тяжело вздохнув и сжав ладони в кулаки от вида полос на чужой шее, дрожащих плеч и сдавленных всхлипов, Седрик предупредил: — Фран, тебе нельзя так вертеться... Шанс повредить ногу всё ещё велик, и тогда она неправильно срастётся. Послышалась шелест одеял: Фран подтянул ладонь и вытер ей слёзы и снова лег на спину. — Седрик... Посиди со мной, — почти безэмоционально произнёс юноша, безжизненно смотря в потолок – он чувствовал, что рыдания не ушли, нет, он затолкал их глубоко, но не настолько, чтобы они не могли вырваться. Седрик повиновался, с тихим скрипом присев на край кровати, тяжелым и измождённым взглядом всматриваясь в острые черты лица возлюбленного. — Я... Так хотел умереть, что забыл, что больше всего на свете не хочу оставлять тебя одного, — начал Фран, выпутав руки из-под одеяла и взглянув на тонкие затянувшиеся многочисленные царапины, изуродовавшие изящные мраморные пальцы. Сердце пропустило удар – Седрик приоткрыл губы, с изумлением взглянув на Сан-Франа, — Я так хотел, чтобы наконец что-то вонзилось не в ногу или руку или... — Фран замолк и метнул испуганный мимолётный взгляд на Седрика, дёрнув кадыком, — А в сердце... Но потом осознал, что твоё имя слишком похоже на это слово... Что ты слишком похож на то, — он поднял выразительный, проникновенный и томный взгляд на парня, приложив ладонь к сердцу, — Чего, я считал, у меня давно нет. И я понял, что что бы ещё со мной не случилось в том помещении... — Фран оскалился и впился в простынь, — Я обязан сохранить то, что ты мне однажды открыл, — его голова наклонилась к Седрику, и именно это изменение положения позволило слезе скатиться по его щеке – и Фран больше не прятал ни её, ни все другие – он уже беззвучно рыдал, на деле крича и вопя от распирающей грудь боли, осознавая, что Седрик, его сердце, обязательно услышит его. Седрик же взял его ладони в свои и, сбивчиво дыша, не отводил от него взгляда, пронизанного пониманием, сожалением и болью, безграничной и, кажется, нескончаемой, но заглушаемой их чувствами, сильными засчёт своей искренности и преданности. Седрик тоже плакал – тяжело, роняя крупные капли на простынь, настольно обильно, что не видя перед взором практически ничего, кроме разбитого блеска в чужих прекрасных глазах... — Седрик... — тихим, задыхающимся шёпотом позвал Сан-Фран, обхватывая руку возлюбленного ещё крепче, — Скажи, а ты бы поцеловал меня, если бы знал, что я теперь глубоко погряз... На всю свою жизнь? Седрик устремил поражённый взгляд прямо в разбитые глубокие бездны Франа, что улыбался, пусть и дрожащими, истёртыми и искусанными в кровь губами. В горле саднило, а следы на шее всё ещё горели, не давая забыть, но, смотря на любимого, что содрогается от понимания и слезами лишь укрепляет свою бесконечную любовь, Сан-Фран чувствует силы даже в своём безумно ослабленном теле, чтобы переступить через то, что ему пришлось пройти. Седрик ничего не отвечает, но, чтобы не дать Франу и малейшего повода для сомнений, склоняется к его губам и нежно, целомудренно накрывает их своими. Сан-Фран чувствует вкус соли и бегущие по щекам горячие мокрые дорожки, но всё же прикрывает блеснувшие мимолётной искрой счастья глаза, выдыхая в губы любимого, и выдох этот ознаменовал конец физической и душевной боли.