Новогодняя ночь

      Прохлада, царящая в огромном пустом доме, заползала под ночную белую сорочку, скользила длинными пальцами по выступающим ребрам и впалой груди, прихватывала за бока, пробегалась по покрытой мурашками спине. Митчелл ежился, морщился, но уходить в такую же пустую и холодную спальню не хотел. Протер пару «окошек» на стекле, по старой привычке заложил руки за спину, будто готовился толкать речь с помоста на очередном городском празднике, и уставился в окно второго этажа. Снаружи с душераздирающим скрипом раскачивались голые ветви деревьев и кружились в хаотичном танце десятки, сотни, тысячи снежинок.       Напольные часы на первом этаже совсем недавно пробили десять. С полки на Митчелла с легким осуждением смотрел череп старого Доджера, все еще игриво, можно даже сказать фривольно украшенный ниткой речного жемчуга. Нитку принес Льюис на тридцать второй день рождения Митчелла. Затем он поочередно притащил заварочный чайничек, пару новых прочных колб, чучело миниатюрного крокодильчика, непонятно где найденное, новые стулья для кухни и еще с десяток полезных в быту или просто интересных вещей. Следы Льюиса были повсюду, куда бы Митчелл ни бросил взгляд, отчего осознание, что самую холодную ночь в году накануне главного праздника года ему придется провести в одиночестве, было особенно горьким и болезненным.       Шумный, непоседливый Льюис отличался от степенного и тихого Митчелла, как огонь от воды. Они даже внешне были совершенно разными: бледный беловолосый Митчелл с холодными синими глазами казался невзрачной молью на фоне пышущего здоровьем зеленоглазого шатена Льюиса. Первый болезненно худой, с выпирающими костями, впалыми щеками и вечно прохладной кожей. Второй — пониже, с широкими плечами, крепкими бедрами, ослепительной улыбкой и большими, восхитительно теплыми и умелыми руками.       Митчелл пару раз моргнул, прогоняя навязчивый образ, и уставился на унылый зимний пейзаж, испытывая весьма редкое для себя чувство единения с природой. Окно мастерской нарочно выходило на лесок, а не на шумный, праздничный город. Конечно, шум новогодней ярмарки, крики возбужденных детей и гомон взрослых, греющихся глинтвейном и чем покрепче, тоже долетали, но внутри дома царила тишина. Разве что часы шуршали длинными стрелками внизу да ставни поскрипывали из-за разбушевавшегося ветра.       Митчелл позволил одиночеству заползти в сердце и свернуться там мотком колючей проволоки. Сквозь сомкнутые веки пробивалось слабое сияние снега за окном, из-под набившей оскомину маски невозмутимости просачивалось горькое сожаление. Он не должен был говорить Льюису все те обидные, грубые, незаслуженные слова. Если бы не Льюис, Митчелл даже не заметил бы смену сезона, не то что самый крупный праздник года. Погруженный с головой в оранжерею, книги и исследования человеческого тела, он не замечал ни часов, ни еды, которую запихивал в себя в лучшем случае один раз в сутки, лишь бы не свалиться в голодный обморок посреди опыта. Это Льюис, незаметно заведшийся в его доме, как приблудный кот, с ворчанием ходил на рынок, таскал огромные сумки с едой, готовил вкуснейшие блюда и заставлял Митчелла плотно поесть дважды в день. По вечерам приносил в мастерскую чай с имбирем и медом, кутал ноги Митчелла в разноцветные шерстяные носки, скупаемые десятками у румяных бабушек на городском рынке, следил, чтобы дрова в камине не заканчивались и чтобы дорожку к дому не замело снегом. А Митчелл отплатил ему за добро грубостью и злостью.       И все же, так было нужно. Так было правильно. Это Митчелл одиночка и пария, а у Льюиса была своя большая, любящая семья. Матушка, такая же румяная и зеленоглазая, кряжистый и громкий отец, трое младших братьев и красавица-сестренка двенадцати лет. Льюис должен был праздновать с ними, а не с затворником Митчеллом, только и способным, что заполнять бесчисленные книги формулами и символами, пачкать все вокруг чернилами да бормотать себе под нос названия трав и костей.       Глядя на покачивающиеся на ветру лысые, страшные деревья, Митчелл не мог не сравнивать себя с ними. Череп Доджера сверлил его пустыми глазницами, безмолвно намекая на совершенную ошибку. Крупные разлапистые снежинки кружились, то взлетая маленьким вихрем, то опадая на землю девственно-чистым покровом. Митчелл поспешно стер одну-единственную горячую слезу, прокатившуюся по щеке. От холода собственных рук стало не по себе, он еще сильнее поежился, обнял себя за плечи в глупой попытке хоть немного согреться, и вздрогнул, когда внизу хлопнула дверь.       Он не верил себе, когда сломя голову бежал по лестнице. Не верил, когда едва не упал, навернувшись с предпоследней ступеньки. Не верил, когда выскочил в прихожую, но Льюис, отряхивающий пальто от снега и стягивающий с рук грубоватые серые варежки, был настоящим, покрасневшим от мороза и чем-то сильно недовольным.       — Ми! Стоило пару деньков пропустить, и дорожку уже не отличишь от сугробов вокруг! Ты вообще из дома выходил?       — Лю… — прошептал Митчелл, глядя на него, как на призрака. Хотя призраки не бывают такими румяными и громкими, не ворчат и не сердятся с очевидной нежностью в ярких зеленых глазах и не хватают собеседников под скулы горячими ладонями.       — Ты совсем ледяной, и в доме так холодно… Носки хоть надел, горюшко? — Льюис наклонился и без стеснения задрал подол длинной сорочки, разглядывая ноги Митчелла в шерстяных носках из разных пар — один синий в белую полоску, второй красный в зеленую.       — Лю, ты зачем здесь? А как же твоя семья?.. — Митчелл едва не плакал от облегчения, что Льюис все-таки вспомнил о нем и пришел. Пускай ненадолго, да хоть на пару минут, но его касания мгновенно отогрели, а непреклонная, мягкая забота отогнали подальше колючее одиночество.       — Ты тоже моя семья, Ми. Неужели думал, что я тебя оставлю одного в Новогоднюю ночь? Ты какого мнения вообще обо мне, льдинка? — Льюис нахмурил широкие кустистые брови, но в зеленых глазах плясали бесенята, и Митчелл не выдержал, бросаясь ему на шею. — Да погоди ты, я мокрый весь. И аккуратнее там, подарок раздавишь!       — Какой подарок? Ты принес мне подарок? — охнул Митчелл и поспешно отступил на пару шагов, пусть лишаться тепла Льюиса было почти больно.       — Конечно. И от себя, и от родителей, и от мелких. Целый мешок притащил, а матушка в нагрузку еще и еды надавала. Знаю я тебя, опять, небось, одну кашу три дня ел.       — Мне не хотелось, — попытался оправдаться Митчелл, но напоролся на грозный взгляд и притих, теребя завязки на рукаве сорочки.       — Идем. Затоплю печку, а то совсем домину свою огромную выстудил. И жаровню тебе в спальню поставлю. Посиди пока на диванчике, я все сам сделаю. Вот, лучше, подарок свой держи, он тоже замерз.       Льюис повесил пальто на вешалку, переобулся в домашние войлочные тапочки, которые сам же смастерил для себя и Митчелла, и подхватил сумки одной рукой, второй сунув мужчине в ладони что-то маленькое. Митчелл поднес подарок к носу и чуть не выронил о неожиданности. На него такими же, как и Льюиса зеленющими глазами смотрел двухмесячный дымчато-серый котенок. Крохотный мокрый носик любопытно ткнулся в нос мужчины, длинные усы защекотали щеку, вынуждая чихнуть пару раз.       — Лю, это же…       — Нашел его в подворотне три дня назад, от собаки в одиночку отбивался. Хотел дома оставить, но матушка воспротивилась. И так, говорит, уток, курей, гусей, свиней и корову держим, две собаки еще и кот в придачу. Куда этого девать-то? А он потешный очень, на тебя похож. Тоже тепло любит, почесушки и спать на мне.       — Лю, я не смогу! Он маленький совсем, его же по часам кормить надо, а я и себя-то покормить забываю. Он может пропасть со мной, нельзя его тут оставлять… — испуганно забормотал Митчелл, а сам вцепился в котенка, как в последнюю надежду, прижимая теплое маленькое чудо к груди. И плевать на блох, потом обработает и почистит все, главное, чтобы пушистое сокровище поскорее отогрелось после морозной ночи.       — Ты не один, Ми, — Льюис бросил сумки на кухне и бросился разжигать огонь в очаге. — Я буду рядом и присмотрю за вами обоими.       — Чем я тебя заслужил? — пробормотал Митчелл, садясь на высокий стул в торце стола. Котенок с большим удобством устроился у него на коленях.       Льюис не ответил, только глаза закатил, походя щелкнул Митчелла по носу и поцеловал в висок. Быстрое прикосновение сухих губ высвободило что-то внутри, и по щеке снова побежала слеза, на этот раз не такая горячая. Погруженный в разбор сумок Льюис ее не заметил, а вот котенок взобрался по сорочке на плечо мужчины и лизнул мокрую щеку шершавым язычком.       Митчелл громко всхлипнул от неожиданности. Льюис обернулся, пристроил пирог своей матушки на стол, добрался до них за два шага и обнял, прижимая щеку Митчелла к своей груди, позволяя расслышать учащенное сердцебиение.       — Эй, ты чего? Болит где-то? Ты поранился опять в мастерской? Покажи, где болит?       — Я люблю тебя, — Митчелл вскинул голову, чтобы смотреть в два драгоценных зеленых камушка, заменяющих Льюису глаза, шмыгнул носом, сморгнул новую порцию слез и уже более уверенно повторил то, что ранее позволял себе неслышно шептать в теплую кожу чужой груди, когда они валялись изнуренные в постели после плотских удовольствий. Льюис знал в них толк, он вообще во всем знал толк, а Митчелл — несуразный, холодный, замкнутый и неловкий — самому себе порой казался лишним в этой истории.       — Я тебя тоже люблю, Ми, очень сильно, — Льюис большим пальцем стер влагу с щеки Митчелла, поцеловал его в лоб, почесал за ушком пригревшегося на плече котенка и достал из сумки вязаное синее одеяло. — Держи. Это матушка связала, для тебя. Вернее, для нас.       Одеяло было большим, шерстяным, однотонным и очень красивым. Митчелл благоговейно провел пальцами по плотной ровной вязке, пока Льюис заворачивал их с котенком в теплый чуть колючий кокон.       — Вот так. Ты быстро отогреешься, льдинка моя, матушка взяла очень хорошую шерсть. Погоди немного, я стол накрою. Линда тебе украшения для дома сделала из обрезков ткани и ниток. А Йона с Китом вырезали из дерева пару игрушек. Я покопаюсь на полках у тебя в мастерской? Хочу украсить все к празднику.       — Все, что захочешь, — согласился Митчелл и переложил котенка в люльку из одеяла и ладоней. Тот повозился, укладываясь поудобнее, и странно затарахтел, дрожа всем телом.       Митчелл испугался и ломающимся голосом крикнул:       — Лю! Лю, скорей сюда, с ним что-то странное творится!       Льюис оказался рядом поразительно быстро. Присел перед ними на колено, осмотрел котенка и негромко рассмеялся.       — Ми, он мурлычет. Ничего страшного.       — Мурлычет? Что это значит?       — Когда котам хорошо, они мурлычут. Вот так, как он сейчас. С ним все в порядке, продолжай гладить. Когда он заснет — затихнет сам. Какой же ты у меня порой еще ребенок, льдинка.       — Прости. Я знаю все о теле человека, могу вырастить любое растение, но с животными никогда дела не имел, — Митчелл отвел взгляд, смущенный собственным невежеством.       — Все в порядке. Я рядом и всему тебя научу. Гладь мелкого, грейся сам и кушай пирог, а я скоро вернусь. Придумай пока ему имя.       Льюис снова засуетился с сумками, подарками и украшениями, а Митчелл перебрался на диван в гостиной и свернулся клубком под одеялом, слушая уютный шум сверху, ворчание Льюиса и мурлыканье пригревшегося котенка.       Он и не заметил, как задремал. Проснулся от смачного поцелуя в нос, вскинулся, придержал котенка, заснувшего прямо у него под сердцем, и напоролся на смеющиеся изумрудные глаза присевшего на колено Льюиса.       — Ты такой красивый, Ми, у меня сердце в горле бьется.       — Вовсе нет. Это ты красивый, а я как моль бледная, — Митчелл со сна всегда был разговорчивее обычного, вот и теперь не удержался.       — Еще раз такое услышу, и с кровати целые сутки не встанешь. Буду тебе на деле доказывать, какой ты красивый и как сладко стонешь. Вставай, льдинка, все готово.       Всего за полтора часа дом преобразился до неузнаваемости. В очаге в гостиной весело пылал огонь. От накрытого стола доносились соблазнительные ароматы сладкой выпечки, мясного пирога и сильно разбавленного ягодного вина. Стены, камин и продавленные древние кресла были украшены тканевыми и соломенными ангелами, вышитыми улыбающимися рожицами и деревянными снежинками.       За окном мелькнуло что-то яркое, причем с той стороны, где лес. Митчелл оставил котенка дремать в одеяле и подошел к окну, где уже виднелись заботливо проделанные Льюисом «окошки». Ближайшие к дому деревья были украшены разноцветными игрушками. Маленькими и яркими, особенно выделяющимися на фоне однообразного белого покрова и голых коричнево-черных ветвей. Синие, алые, желтые и зеленые вспышки появлялись тут и там, подчиняясь течению вездесущего ветра.       — Джимми сбегал в мастерскую одного молодого художника и попросил остатки красок. Все выходные разрисовывал их, теперь и тут праздник, и дома. Как тебе, льдинка?       — Я хочу… Я хочу следующий Новый год отметить с ними, тут. Пригласишь их? — совладав со срывающимся голосом и комком в горле, попросил Митчелл, упираясь спиной в грудь Льюиса.       — Ми, ты уверен? Ты же не любишь, когда в доме чужие. Точно хочешь, чтобы они пришли?       — Хочу. И тебя хочу, только себе. Лю, я такой дурак…       — Ну тихо, тихо. Иди сюда, — Льюис позволил Митчеллу развернуться в его руках и уткнуться лицом в рубашку, пахнущую костром, потом и луговыми травами. Для Митчелла это всегда был не только запах Льюиса, но и запах дома. Счастья. Надежды. Тепла и любви.       Со стороны города послышались счастливые крики. Жители бурно праздновали наступление Нового года, сбивались в группки, поднимали стаканы и фляжки, выкрикивали поздравления и пожелания. Митчелл поднял голову, на ощупь нашел теплые мягкие губы Льюиса и припал к ним поцелуем, празднуя по-своему. Он редко проявлял инициативу, погруженный то в расчеты, то в умственную прострацию после них. Льюис намного чаще тормошил, гладил, целовал или утягивал их обоих в постель, где умудрялся сделать очень и очень хорошо. Именно с ним Митчелл разделил первый поцелуй, первые ласки, первый сон в одной постели. Именно Льюис уже два года был путеводной звездой одного заплутавшего в собственном разуме, неприспособленного к жизни ученого, сумевшего, благодаря накопленным знаниям, однажды усмирить разгорающуюся в городе эпидемию.       Льюис однажды просто пришел в его дом, просто занял в нем самое важное место, просто стал сердцем и влился в мысли Митчелла, вплавился в него, да так крепко, что влегкую потеснил сверхважные исследования и расчеты.       — Дымок. Давай назовем его Дымком? И, Лю, ты же останешься сегодня?       — Останусь, льдинка. Я без вас теперь никуда, — нежная улыбка расцвела на губах Льюиса, делая его еще моложе и красивее.       Грубоватая ладонь прошлась по щеке Митчелла, пальцы ласково огладили местечко за ухом. Митчелл прижмурился от удовольствия и постарался выкинуть из головы мысли о том, что Льюис на десять лет младше, что намного красивее и во всем лучше и что старшему сыну владельца самого большого трактира города не пристало жить с нелепым и нескладным ученым. Он полностью отпустил себя, увлекшись сладкими, вдумчивыми поцелуями с любимым человеком, и еще долго не выныривал бы из неги, если бы не обтершийся о ноги мурлычущий комочек.       Митчелл с трудом оторвался от припухших губ Льюиса и, страшно смущаясь, поцеловал его в щеку перед тем, как сбежать наверх переодеваться. Спустившись уже в новом облачении, он на подгибающихся ногах подошел к удивленному Льюису, уже устроившемуся за низким столиком у дивана, и протянул криво упакованный подарок. Стыд жег щеки — изначально Митчелл намеревался подкинуть его с запиской новогодним утром под дверь трактира.       Льюис вытер руки после жирного пирога, выпрямился и принял небольшую коробочку.       — Что это, Ми? Ты открыть не можешь?       — Нет, это… тебе. Подарок. На Новый год, — покраснев, кажется, всем телом сразу, ответил Митчелл и отвел взгляд, не в силах смотреть, как узловатые пальцы Льюиса нетерпеливо кружат над крышкой деревянного сундучка.       Внутри лежал медальон в виде обточенной и отшлифованной капельки желтоватой смолы с ноготь большого пальца. Прямо по центру, широко раскинув лапки и полупрозрачные крылышки, навечно застыла мушка.       — Украшение? Мне? Ми, он очень красивый! — в глазах Льюиса отражалось счастье и огонь их общего очага.       — Это очень редкая мушка. Она почти не встречается в наших краях. Я сам его сделал, для тебя. Знаю, это очень странно, но я просто хотел…       — Я буду носить его каждый день, обещаю, — голос Льюиса, ставший на октаву ниже, прервал неубедительный лепет Митчелла, а поцелуй, легший на запястье поверх вен, окончательно расслабил пребывающее на грани обморока тело. Облегченно выдохнув, Митчелл достал из-за спины небольшую суму и одну за другой выложил на стол остальные коробочки.       — Это для Джимми, я добавил в краски одно вещество, поэтому они будут долговечнее обычных. Здесь жирный крем на травах для рук твоей матушки, чтобы не трескались от мороза и воды. Это для твоего отца, мне сказали, нож прослужит десятилетиями, если правильно за ним ухаживать. Я провел парочку испытаний, он правда очень острый и прочный. Вот это для близнецов, они ведь увлекаются резьбой по дереву? Им не помешают хорошие инструменты. А это для Линды, у нее получается вышивать, с бисером будет еще красивее.       — Ты потрясающий, знал об этом? — Льюис утянул Митчелла к себе на колени и ткнулся носом в местечко под челюстью. Его ладонь зарылась в распущенные белые волосы ученого — результат одного неудачного эксперимента, проведенного в далекой юности на самом себе. — Я так люблю тебя, Ми…       — И я тебя. Не уходи больше, Лю, я скучал.       Митчелл несмело обнял Льюиса за плечи, в который раз поражаясь их твердости и скрытой силе. Льюис много времени проводил в трактире отца, таская бочки, лавки, столы и мешки. Он был намного сильнее Митчелла, поднимающего, разве что, пробирки и части человеческих тел, что ему поставляло по договору городское управление. Митчелла всегда боялись. Презирали. Сторонились. Торопливо сбегали, случайно сталкиваясь на улице. И только Льюис не постеснялся стянуть с рук перчатки и сунуть в заледеневшие ладони ученого, когда они случайно пересеклись на рынке возле ряда копченостей.       Митчелл до сих пор как величайшее сокровище хранил эти потертые, старые перчатки. Мимолетная встреча с улыбчивым и добрым парнем поразила его до глубины души, перевернула с ног на голову весь мир. А Льюис, будто почуяв его слабину, не снижал напора и на следующий день пришел к Митчеллу домой со знаменитым пирогом своей матушки, тем самым, вкуснейшим, с печеными яблоками и сахарной посыпкой. «Маленькая благодарность за помощь городу», как он тогда сказал.       Чушь. Митчелл спас город от жуткой болезни, но никто и не подумал его благодарить. Люди кланялись издалека и переходили на другую сторону улицы, шептались за спиной, обсуждали и осуждали. Его не любили, не благодарили, лишь терпели, потому что он был полезен. Все, кроме прямого и открытого Льюиса.       — Матушка нарочно испекла твой любимый яблочный пирог, но сначала нужно съесть хоть что-то мясное. Есть похлебка с дичью, пирог с курицей и копченый окорок, на ярмарке предпоследний урвал. Что будешь?       — Ты же Дымка покормил?        — Да, а что?       — Тогда я буду тебя. Идем в спальню, Лю. Я очень по тебе соскучился.       — Держись крепче, льдинка, — Льюис подхватил Митчелла на руки, как пушинку. По лестнице они поднимались, вовсю целуясь, дверь в аскетично обставленную спальню Льюис распахнул ногой, но на кровать Митчелла опустил аккуратно, как хрустального.       Митчелл прищурился, пытаясь в сумраке спальни рассмотреть лицо любимого мужчины, и без споров позволил стянуть с себя одежду, ежась от прохлады простыней и одеяла. Он больше не был одинок. И пусть за окном все еще падали снежинки, поскрипывали деревья и праздновали целыми семьями горожане, в его груди больше не было колючего комка одиночества. На смену ему пришло ласковое тепло, похожее на свернувшегося калачиком Дымка.       В новый год Митчелл вступал разнеженным, согретым до кончиков пальцев и бесконечно счастливым.