→ PART I ←
13 февраля 2026 г., 18:00
***
— …значит, я умираю. И, пожалуй, это наименее ошеломляющее открытие за сегодня. Нагайна, нахмурившись, опускает взгляд, замечая, как трава прогибается под ветром, который совсем не ощущается на коже. Видит, что широкие штанины брюк, то и дело, натягиваются на ее икрах, а рукава рубашки — абсолютно целые, хотя в ушах все еще стоит треск ткани во время последней трансформации — дрожат на тонких запястьях. Маледиктус не чувствует ночной прохлады, которая обычно заставила бы ее поежиться. Но все равно обнимает себя руками — почти машинально, по привычке. — Технически — нет, — небрежно отвечает Ма-ру. — Твоя личность стирается, но тело будет жить еще… — Минимум сотню лет, — перебивает ее Нагайна чуть раздраженно. — Избавь от деталей, которые я знаю и без тебя. Они, переглянувшись, синхронно поворачивают головы в сторону огромной змеи. Та дергается в судорогах на земле, скручивается кольцами, не в силах справиться с муками. Пасть ее беззвучно раскрывается, и лишь по напряжению челюстей можно догадаться, что зверь задыхается. Нагайна наблюдает за происходящим отстраненно, почти не веря, что это тело не так давно принадлежало ей. Где-то под ребрами неприятно свербит, но боль с каждым мигом становится все прозрачнее. Будто след от кошмара, который забывается по утру. Что ж. Правила игры были известны: за способности и долголетие маледиктус рано или поздно пришлось бы заплатить, уйдя в небытие и оставив после себя лишь кровожадного, одичавшего монстра. Мысль об этом не вызывает ни протеста, ни жалости — только глухое, ровное согласие. Как с чем-то, что давно уже было решено свыше. Нагайна, крепче сомкнув руки вокруг себя, отрывает взгляд от змеи и косится на Ма-ру. Черные волосы, собранные в хвост, и мелкие перышки, обрамляющие маску ведьмы из позабытой эпохи, лениво шевелятся под ветром. Металлические наплечники и налокотники охотничьего костюма тускло бликуют от света созвездий. — Тебе страшно? — вдруг любопытствует Ма-ру, продолжая наблюдать за агонией змеи. — Или обидно? Поплачь, если хочешь. Нет ничего зазорного в том, чтобы скорбеть по себе самой. Нагайна испытывает лишь свинцовую усталость, из-за которой очень трудно держаться стоя. Маледиктус, поджав губы, запрокидывает голову. Небо кажется ближе обычного. Оно давит, как низкий потолок, под которым трудно выпрямиться. Миллиарды звезд на нем, невероятно яркие сейчас, сложены в причудливые фигуры, которых Нагайна не видела раньше. И чем дольше она всматривается в них, тем сильнее кажется, что те медленно смещаются, меняя очертания. Словно насмехаясь над ее попытками рассмотреть хоть что-то знакомое. — И все же… Вальпургиева ночь — одна из моих любимых. Это весьма символично, понимаешь? То, что твое окончательное обращение выпало именно на сегодня. Голос Ма-ру не похож на человеческий, пусть и общается она на чистом английском. Это скорее смесь сразу нескольких звуков: щебет дрозда среди весенней листвы, громкое дыхание лани, которую преследовал хищник, треск веток под тяжелой поступью или падение крупных капель на горный камень. Так звучал лес в родных краях маледиктус. Часть Нагайны вдруг с ясностью осознает, что невыносимо скучала по нему последние годы. — Пожалуй… — безразлично отзывается маледиктус. — Иронично. Том бы точно посмеялся. Ее задумчивый взгляд касается высокого силуэта. Реддл совсем близко — всего в паре метров от нее. Но лицо его смазано, размыто, а голос превратился в неразборчивый и далекий шум. Их словно разделила невидимая завеса, которая искажает все, что оказалось от нее по другую сторону. Нагайна даже не понимает, улыбается ли он со злым торжеством, глядя на безвольное, практически безмозглое тело змеи у своих ног. Наверное, да. — Как думаешь, что бы он сказал? Ну, сложись обстоятельства иначе, — любопытствует Ма-ру, неоднозначно дернув ладонью, обтянутой в грубую кожу перчатки. Маледиктус с показным равнодушием пожимает плечами, хотя ответ ей известен. Том наверняка съязвил бы в своей излюбленной манере. Что-то вроде: «Ты наконец опустилась до язычества?» Вальпургиева ночь — время, когда природные силы достигают своего апогея. Во всяком случае, многие в это верили. Неудивительно, что именно сегодня зверь, которого Нагайна прятала в себе долгие годы, наконец взял над ней верх. Да. Реддлу бы это понравилось. Мысль не успевает оформиться — распадается где-то посередине, оставляя после себя лишь знакомое ощущение насмешки. Взгляд Нагайны соскальзывает на Малфоя, что стоит на почтительном расстоянии от Тома. Детально рассмотреть его силуэт ей тоже не удается, но кажется, будто он либо зажимает рот, либо кусает пальцы. А может, тщательно прячет нервный смех. Его контроль над эмоциями не такой превосходный, каким казался маледиктус еще несколько месяцев назад. Смотреть на этих людей куда больнее, чем Нагайна ожидала. Она чуть морщит нос и отворачивается прочь. — Почему я до сих пор здесь, вижу все это? — хрипит маледиктус. — Ну-у… — тянется за спиной голос Ма-ру, словно возникая не из воздуха, а прямо из пространства вокруг. — Можешь считать это агонией умирающего сознания. Не волнуйся. Сомневаюсь, что она продлится долго. Нагайна хмурится, но не оборачивается. Ее руки плотнее сжимаются на груди. — То есть, тебя здесь может и не быть? По-настоящему, я имею в виду. — Как знать… Может, я действительно пришла встречать тебя, как когда-то твою мать? Маледиктус не отвечает. Ее взгляд, как бы она себя ни останавливала, снова цепляется за фигуру Тома, который медленно опускается на землю и тянется руками к голове змеи. Когда в последний раз Нагайна видела его на коленях? Уже и не вспомнить. Это заставляет ее усмехнуться всего на миг. Но усмешка быстро сменяется горькой гримасой, и маледиктус отворачивается, не в силах и дальше наблюдать все это. — Скажи… В какой момент я свернула не там? Ма-ру долгое время не отвечает. Лишь спустя минуты Нагайна слышит ее шаги за спиной, а после видит перед собой маску — деревянную, разрисованную алыми и белыми полосами, с приклеенными перьями по бокам. Она почти полностью закрывает лицо ведьмы — видны лишь черные глаза сквозь узкие прорези. — Не там?.. — наконец переспрашивает Ма-ру. — А как по мне — ты четко следовала намеченному плану. Как и было задумано, — почти нараспев говорит она и качает головой в такт словам. Нагайна болезненно морщится и приподнимает плечи, словно опасаясь удара. Ей мерещится, что слезы вот-вот соскользнут на впалые щеки, хотя она затрудняется вспомнить, когда вообще плакала в своей жизни. — Ты умоляла меня указать верный путь, — продолжает Ма-ру. — Так это был он. Ее ответ — самая большая насмешка за жизнь маледиктус. А она, к слову, последние годы провела рядом с Томом, который не гнушался никаких издевательств. Нагайна по привычке втягивает воздух, но понимает, что тот не доходит до легких. Кажется, она вообще не дышала какое-то время. От этого осознания становится крайне дискомфортно. Нагайна зло усмехается и качает головой. — Хах… Я рассчитывала, что мой путь не приведет… — Ко мне? — догадывается Ма-ру, приподняв подбородок. — Все ваши пути однажды заканчиваются на мне. Так уж устроен мир. Черные глаза прищуриваются, хитро сверкнув сквозь тонкие прорези маски. Нагайна, скорбно поморщившись, отводит взгляд в сторону. В ее жизни никогда не было особой ясности. И глупо рассчитывать, что та придет в последние мгновения. — Ты никогда не любила отвечать прямо, — с досадой ворчит маледиктус, опустив голову. Ма-ру, издав странный звук, садится на траву и подгибает ноги под себя. Громоздкий лук, с которым ее часто изображали на старинных фресках и шелковых свитках, ложится рядом, почти теряясь в высокой траве. Прядь темных волос, выбившаяся из хвоста, падает на маску, когда ведьма испытывающе наклоняет голову вбок. — В свою защиту скажу, что вы в молитвах не задавали мне прямых вопросов. Да и справедливо ли винить меня? Отправить весточку в мир живых… — она, сорвав небольшую травинку, хмыкает, после чего мнет ту в пальцах, — не так уж и просто. Даже богине, которой я, в общем-то, никогда не являлась. Нагайне стоит всех сил держать глаза открытыми — веки словно налились свинцом. Она медленно присаживается напротив, стараясь не оглядываться себе за спину — туда, где еще можно рассмотреть силуэты Реддла и Малфоя. Так странно — находиться рядом с ними, но больше не являться частью их мира. — Хочешь, я напомню, с чего все началось? — вдруг интересуется Ма-ру, упершись руками на землю позади себя. — Возможно, это поможет тебе сориентироваться в происходящем. Маледиктус не сдерживается от кривой усмешки и качает головой. М-да уж. Никто ведь не начинает истории с конца, правда? — Я помню, — глухим голосом роняет Нагайна, опуская взгляд на свои руки. Пальцы мелко дрожат, но не от холода. — Все началось с крика, которого не было. — И слов, которые ты наверняка не запомнила, — снисходительно добавляет Ма-ру. — Моих слов.***
Добро пожаловать в мир, дитя. Благословляю тебя однажды стать тем, чем тебя будут называть — чудовищным змеем, пожирающим праведных. Неси боль — как весть. Сей сомнения — как семена. Путай умы, чтобы весы не застыли. …Обычно первые мгновения жизни начинаются с истошного плача. Но Нагайна, оказавшись в руках акушерки, не закричала. Лишь слабо пошевелилась, пару раз моргнула и замерла, словно перепуганный зверек. Тогда она не проронила ни звука. Как и последующие несколько лет. Ни крика, ни шепота. Вся коммуна, заламывая руки у груди и прикрывая веки, молилась Ма-ру, чтобы недуг Нагайны оказался банальной немотой. Или поврежденным с рождения рассудком. На фоне другой альтернативы подобные варианты казались чепухой. Разумеется, они боялись. Никто не хотел сталкиваться с очередным проклятым ребенком — последний такой принес в их поселение множество смертей. Но Ма-ру — их милосердная и мудрая покровительница — так и не прислушалась. На третий год от роду черные глаза маленькой Нагайны сверкнули золотом. И кроткие молитвы сменились криком ужаса. Мать Нагайны накрыла лицо ладонями, сгорбившись и пряча слезы. Женщины, оказавшиеся поблизости, тут же затряслись, словно тени на стене, будто некто случайно задел свечу. Кто-то и вовсе побледнел, выходя из святилища. Паршивым оказался день. В родном поселении Нагайны насилие было неприемлемо. Так что, ни у кого не поднялась рука на слабого ребенка. Но не было ни дня, когда на нее не таращились с ужасом, даже с отвращением. Так, словно она вот-вот обратится в чудовище и вопьется клыками в чужую глотку. Ни дня, когда не отшатывались бы прочь, посмей она протянуть руку. Никто, помимо матери, не смотрел ей в глаза. Не подходил ближе, чем на метр. И не общался. Впрочем, последнее особого значения не имело. Нагайна все равно не смогла бы ответить — она говорила лишь на змеином языке, которого никто больше не понимал. В святилище ее больше не пускали — маледиктус там не место. Но мать Нагайны — Лиена — упрямо верила, что Ма-ру все еще не отвернулась от ее дочери, и продолжала молиться вместе с ребенком по вечерам в их домике на отшибе. День изо дня. Один и тот же ритуал. Всегда запах тлеющих агара и сандала, от которых кружилась голова и слезились глаза. Скрип старых половиц под коленями. Полумрак из-за слабого светильника на столе. По углам тесной комнаты, почерневшим от копоти и времени, висели связки трав для очищающего, горького на вкус отвара — его Нагайне придется пить залпом после молитвы. И все те же слова. — Ма-ру… слышишь? Мне тяжело дышать, — шептала Лиена, скрестив ладони под горлом — между ключиц. — Не дай мне исчезнуть, пока ищу берег. Нагайна разомкнула пересохшие губы, чтобы повторить за ней молитву — почти машинальное движение. Но вместо человеческой речи сорвалось лишь шипение. Глаза матери округлились от ужаса. Быстрый рывок, и вот ее ладонь зажала девочке рот. Пальцы до боли впились в щеки. — Молча, Нагайна, — приказала мать, почти переходя на рык, будто от каждого звука зависело, услышит ли Ма-ру их обеих. — Не открывай рта — повторяй за мной мысленно. Лиена не разрешала говорить на парселтанге. Язык демонов, по поверьям, навлекал страшную беду. Ма-ру, я падаю. Даруй мне силу прожить еще один день. Нагайна долгие годы не понимала, за что именно её так ненавидели и боялись другие. В сказаниях их поселения говорилось о коварном чудовище, которое пряталось в человеческом теле и лишь ждало часа, чтобы истребить род людской. Этот монстр не старел, жил невероятно долго и умел обращаться в огромного и могучего змея, жаждущего лишь крови и мучений. Но Нагайна такой не была. И, возможно, именно это пугало остальных сильнее всего. Она росла и взрослела как прочие дети. Ни чешуи, ни хвоста, ни ядовитых клыков — только слишком спокойный взгляд для ребенка. В ней не было демонов и темных сил. Не было кровожадности — даже вспыльчивой назвать нельзя было. Но все, как один, твердили: зло лишь притаилось и выжидает удачного момента. Что ж. И не ошиблись. В итоге оно действительно напало. …Ночь тогда окрасилась ярким пламенем, воздух наполнился дымом, а обычную тишину прорезали десятки криков — злые, испуганные, полные боли, грозные и отчаянные. Нагайне было двенадцать. И она наблюдала за тем, как ее маленькое поселение вырезают бандиты, с недетской отстраненностью и легким недоумением. Почему их обожаемая Ма-ру не предупредила об угрозе? Не пришла в этот мир, чтобы спасти от гибели? Зачем допустила подобное? Эти вопросы не давали Нагайне покоя. И почему-то — всего на миг — в этом было что-то… неправильное. Не страшное. Не трагичное. Просто нелепое. Мать, стоявшая рядом с ней, тряслась от ужаса. Не могла вымолвить и звука — лишь беспомощно зажимала свой рот, глядя на полыхающие строения. Они с Нагайной жили на отшибе — слишком далеко и неприметно, чтобы разбойники заметили и добрались до их дома. Лиена не торопилась на выручку своим соседям. Тогда маледиктус впервые посетила мысль, что ее мать на самом деле слаба и пуглива. А еще, возможно, немного глупа. Потому что в момент, когда десятки мужчин выбивали двери и поджигали стены, размахивали палочками и убивали, Лиена со страхом поглядывала на дочь, будто это она управляет злодеями, словно кукловод марионетками. Понимай мать парселтанг, Нагайна бы не постеснялась спросить: «Что? Всерьез веришь, что это моих рук дело?» В ту ночь у Лиены хватило решимости схватить дочь за запястье и броситься прочь. Они, сбивая ступни в кровь и царапая руки о сухие ветки, неслись по чаще леса, отдаляясь от полыхающего поселения. Как можно дальше от родных мест. Дальше от предсмертных криков. И места, где рьяно верили, что рождение маледиктус — к великим несчастьям. После Нагайна с матерью поселились на окраине Чунцина. Сначала ютились в убогом приюте при храме. Свободного места там почти не было — приходилось спать на влажном полу, от которого остро воняло чем-то кислым. И даже за столь незавидный ночлег они платили тяжелым трудом. Нагайну отправляли подметать внутренний двор храма от листьев, натирать полы специальным маслом, перебирать палочки для благовоний и перевязывать их — что она ненавидела делать больше всего из-за слишком чувствительного обоняния. К вечеру девочке обычно хотелось свалиться без сил и утонуть в сне, но Лиена раз за разом откладывала это, заставляя дочь молиться Ма-ру и просить у той наставлений. Ответа от бессмертной ведьмы никогда не следовало. Спустя несколько месяцев каторги Лиена и Нагайна наконец перебрались в тесную квартирку в восточном районе города. Места было немного, зато пахло приемлемо и можно спать в обыкновенной кровати, пусть и вдвоем. Одновременно с этим в их жизни появился Ченг. Прежде чем улыбнуться, он каждый раз делал короткую паузу — будто решал, что именно Нагайна имеет право о нем знать. Мать расспрашивать было бессмысленно — она не владела парселтангом. Ченг оказался старше Лиены почти вдвое. Он приходил несколько раз в неделю, приветливо кивал Нагайне, а после забирал ее мать куда-то до поздней ночи. Иногда девочка замечала мелкие синяки на шее и ключицах Лиены, когда та переодевалась ко сну. Пару раз жестами пыталась спросить, откуда те, но женщина лишь досадливо отмахивалась и опускалась на колени, чтобы помолиться. Чуть позже визиты Ченга стали почти ежедневными. Он, к слову, оказался внимательным и заботливым — Лиена называла это великодушием. Мужчина не относился к Нагайне опасливо или пренебрежительно, даже разговаривал с ней. Он не знал о проклятии — Лиена не посвятила его в курс дела — и считал, что Нагайна нема с рождения. Именно Ченг подарил ей волшебную палочку и помог освоить базовые заклинания. В родном поселении Нагайны — уже уничтоженном — большинство были одарены и колдовали; она знала, что детей начинали учить мастерству с девяти-десяти лет. За маледиктус, разумеется, никто не брался — она и без магии считалась довольно опасной. Заклинания Нагайне давались с трудом; пользоваться она могла лишь невербальными, но Ченг и не думал сдаваться и продолжал терпеливо обучать ее. Лиена была против, но волшебник и слушать не хотел ее осторожных протестов. — Не глупите, — небрежно отмахнулся он, ухмыльнувшись. — Вы ведь не хотите, чтобы Нагайна стала обскуром? Горя не оберетесь. — Не о чем переживать. Эту девочку хранят куда более могущественные силы, чем вы можете себе вообразить. Ченг тогда понимающе улыбнулся, посчитав, что Лиена чрезмерно религиозна. Однако Нагайна без труда распознала настоящий посыл матери: проклятие маледиктус в ней настолько сильно, что никакое другое даже не сможет зацепить ребенка. Чуть позже Лиена отобрала у Нагайны палочку, а вместо нее вручила ало-белый веер — увесистый, с металлическим каркасом и плотным шелком. Почти такой же, каким пользовалась сама. — Если моя дочь и будет колдовать, то будет делать это с уважением к традициям нашего рода, — буркнула мать и тут же покинула комнату. Нагайне, в общем-то, было абсолютно все равно, чем плести заклинания, но осторожно обрадовалась нежданному подарку. Она посчитала это если не добрым знаком, то хотя бы неохотным одобрением со стороны матери. Практика магии продолжилась, и с каждым днем давалась Нагайне все проще. Уже через год Ченг смог обучить ее азам легилименции, обнаружив у девочки предрасположенность к этому. Нагайна посчитала эту способность настоящим даром свыше. Она оттачивала заклинание днем и ночью, надеясь однажды овладеть им настолько, чтобы быть способной передавать свои мысли другим. Словно одержимая, маледиктус размахивала веером — до боли в кисти, до практически кровавых мозолей на пальцах, раз за разом пытаясь проникнуть в головы соседям за тонкой стеной. Не получалось — и она начинала заново, стиснув зубы до боли. Нагайне крайне хотелось быть услышанной. Хоть кем-то, хоть раз. На сопутствующий ущерб ей было плевать. Как выяснилось позже, люди относятся к вторжению в их разум с той же неприязнью, как и к парселтангу. Почему — Нагайна разгадала не сразу. Первыми достойными внимания результатами в легилименции с Ченгом поделиться не удалось. Он исчез из ее жизни почти так же внезапно, как и пришел. На осознание этого потребовались считанные минуты. Вечером, когда на пороге квартиры должен был появиться он, оказалась лишь Лиена. Массируя правое запястье, она наградила Нагайну тяжелым взглядом и обронила приказное: — Собирай вещи. Мы переезжаем. И, протиснувшись между застывшей Нагайной и стеной коридора, направилась в единственную спальню, подводя черту разговору, который толком не начался. Нагайна не заметила, как стиснула кулаки. Не поняла, откуда в ней взялась дерзость и захлестнула так, что, практически не подумав, девочка дернула головой — и вот уже оказалась в сознании матери. Да к тому же с той легкостью, что нож протыкает кусок подтаявшего масла. «Стой». Первое слово, сказанное Нагайной матери. Точнее, первое слово, которое Лиена смогла понять. Женщина медленно обернулась, округлив глаза от суеверного ужаса. Она выглядела так, что казалось, будто вот-вот грохнется на колени и начнет, задыхаясь, молить свою обожаемую Ма-ру о спасении от собственной дочери. Но этого не произошло. Не последовало ни криков, ни истерики, ни позорной попытки матери скрыться за дверью, как она частенько делала, не желая обсуждать что-либо с Нагайной. Вопреки опасениям Лиена глубоко вдохнула и холодно отрезала: — Он начал догадываться о твоем… твоей природе. Впредь мы будем еще осторожнее. Собирайся — сегодня уходим. И больше никаких деталей или объяснений. Лишь властный взмах руки. У Нагайны была минимум сотня вопросов. Но она так и не посмела задать хоть один из них. Сердце почему-то стучало так бешено, что маледиктус едва могла вдохнуть. А если получалось — ноздри обжигало запахом не только Ченга, но и железа. Это сочетание одновременно пугало и будоражило ее. Нечто в груди голодно заурчало. Они сменили квартиру на чуть более просторную той же ночью. Как мать заполучила это жилье — для Нагайны так и осталось неизвестно, хотя догадки были. Тем же способом, каким добывала для них деньги и еду. После Ченга мужчины Лиены менялись регулярно — многих Нагайна даже не успевала запомнить по имени. Они были всегда любезны и словно зачарованы. Улыбались, дарили мелкие подарки, как будто откупались. Ни одному из них Лиена не позволяла даже заговорить с Нагайной. Девочке вообще многое возбранялось. К примеру, подавать голос, контактировать с кем-либо, выходить одной на улицу. Лиена все свои запреты объясняла проклятием маледиктус. Нагайна большую часть времени проводила в подобии заточения. Хлопоты по дому, чтение немногочисленных книг по пять-десять раз, молитвы Ма-ру, в которые она не верила, и множество вопросов, ответы на которые приходилось искать собственными силами. Единственным собеседником долгие годы для Нагайны была Лиена. И регулярность этих бесед была сравнима с солнечным затмением. — Знаешь, почему во время молитвы мы говорим: «Даруй мне силу прожить еще один день»? Мать подала голос внезапно, едва выйдя на небольшое крыльцо. Хотя Нагайна уже почувствовала ее появление за минуту до — с годами обоняние стало намного острее. Настолько, что она могла ощутить само движение запаха. «Нет». Лиена слегка наморщила нос, услышав в своем разуме ответ Нагайны. Легилименцию мать не любила чуть меньше, чем парселтанг. Впрочем, общение при помощи мыслей она хотя бы не запрещала. — Потому что мы слабы, Нагайна. Женщины, пусть и волшебницы, все равно слабы, — тихо пояснила Лиена, медленно присаживаясь на верхнюю ступеньку. — Мы как… Она запнулась под пристальным, почти немигающим взглядом дочери. — Есть такие мелкие пташки — волоклюи. Серые, с ярким клювом. Здесь они не водятся, но есть на другом конце света… Лиена замолчала, нахмурившись. Ее узловатые пальцы начали крутить черные волосы в жгут — как-то неспокойно, почти нервно. — Они всегда сопровождают крупное животное. Буйволов, носорогов, жирафов… Выковыривают мелких паразитов из их шерсти и питаются ими. Понимаешь, к чему я? — спросила она, посмотрев на дочь как-то строго и требовательно. Нагайна кивнула, хотя сути не уловила. И мать в этот кивок, естественно, не поверила. — Мы с тобой — как эти птицы. Нам нельзя быть одним. Ясно? Выжги это у себя в памяти и никогда не забывай. Помедлив, Нагайна в очередной раз двинула головой в знак согласия и продолжила красить перила. Лиена, что-то решив для себя, медленно поднялась и уже собиралась войти обратно в дом. «Она хоть раз отвечала тебе?» — Что?.. Их с матерью взгляды пересеклись. «Ма-ру» — осторожно пояснила Нагайна. Лиена нахмурилась, обхватив себя руками. Затем посмотрела куда-то в сторону. Через мгновение на ее губах проскользнула, но тут же исчезла усмешка. — Она всегда отвечает. Но не словами. Однажды ты поймешь. Мать была мастером расплывчатых ответов, до сути которых приходилось доходить самостоятельно. Нагайна считала это крайне раздражающим, впрочем, как и все глупые, не несущие никакого смысла ограничения и правила, установленные Лиеной. Нагайна не считала себя чудовищем, каким ее видела мать. Не понимала, почему ей приходится отбывать добровольное заключение и прятаться от других людей. Маледиктус столь сильно мучал этот вопрос, что Нагайна, переступив через собственный скептицизм, несколько раз взывала к Ма-ру, надеясь на ответ. Совпадение или нет, но Нагайна получила его спустя два дня после своего шестнадцатилетия. Когда впервые обратилась в змея. Это было внезапно, совершенно бесконтрольно и… пугающе. Нагайна просто на миг закрыла глаза, почувствовав странное тепло в груди, а после… Ее пронзила адская боль. Такая, будто каждую кость пропустили через массивные жернова, кожу содрали заживо, вывернули наизнанку и натянули обратно. Мир изменился до неузнаваемости — утратил краски, стал размытым, слишком медленным. Звуки превратились в вибрации, живые существа — в тепловые пятна. И вместе со всем этим пришел животный, нестерпимый голод. Нагайна так и не вспомнила ничего из того, что делала во время своего первого обращения. Зато последствия врезались в ее память также глубоко, как заостренный наконечник стрелы в дерево. Она пришла в себя, будучи далеко от дома — в совершенно незнакомых ей местах. Не узкие улочки и многоэтажные строения, как она привыкла. Даже не святилище, к которому знала примерную дорогу. Нет, это было место, где лес обнимает подножие гор. Где запах от земли сырой и вязкий, где каждый звук отдается таинственным эхом, а блеклый свет луны едва пробирается сквозь извивающиеся ветки. Место, где царствуют древние духи, а правила устанавливают первостихии. Человек здесь — незваный гость. Что именно ее привело сюда, Нагайна не знала. Да и конкретно этот вопрос показался несущественным, когда она заметила около своих дрожащих ног пару мертвых тел. Истерзанных до кровавого месива и изломанных так, будто гигантские лианы душили несчастных, сдавливая до перелома большинства костей в теле. Во рту стоял металлический привкус — схожий она ощутила когда-то в детстве, когда случайно прикусила щеку. Но в этот раз был слегка иной, и чутье девушки подсказало — кровь чужая. — О, милостивая Ма-ру… Ах. И — конечно же — мать. Главный свидетель любого грехопадения Нагайны, даже невольного. Платье Лиены испачкалось и было порвано в нескольких местах, словно женщина мчалась по лесу, не обращая внимания на преграды. Длинные волосы растрепались, спутались в неаккуратные змейки. Глаза матери не выражали ничего, кроме ужаса. Черный веер дрожал в пальцах так же сильно, как если бы был листом на ветке, который вот-вот сорвет первый же порыв ветра. Правое плечо обильно кровоточило — несколько глубоких, болезненных на вид прокусов усеяли обычно белоснежную кожу Лиены. Гадать не было необходимости — Нагайна сразу поняла, что это следы от ее клыков. В шее неприятно щелкнуло, когда маледиктус медленно опустила голову вниз. Ее обнаженное худощавое тело было покрыто грязью, чужой кровью, но ни единой раны или даже синяка не обнаружилось. В облике змея она умудрилась убить двоих и навредить матери, вооруженной волшебством, и, при этом, отделаться только усталостью. Вместо ужаса от содеянного, Нагайна испытала лишь вялое любопытно: считала ли мать ее до сих пор слабой? Но спрашивать она не стала. Ответ пришел, стоило маледиктус заметить, как женщина нервно сглотнула, попав под ее заинтересованный взгляд. — Мое бедное дитя… — прошептала сорванным голосом Лиена, всхлипнув. И вот тогда Нагайна ощутила слабость в ногах. Стало холодно, некомфортно. Захотелось рухнуть на колени, низко опустить голову. Зарыться во влажную землю так, чтобы больше никто не увидел. С губ вот-вот должен был сорваться вопрос: «Мам, я и правда чудовище, да?» Но Лиена слишком быстро взяла себя в руки. Взмахнула веером несколько раз, чтобы основные раны на ней затянулись. А после в три решительных шага сократила расстояние и, грубо схватив Нагайну за плечо, потащила за собой. Той же ночью они снова пустились в бега. У Лиены на все была одна стратегия: чуть что — сразу бежать как можно дальше. Словно трусоватая пташка, которая мгновенно взмывает в небо от тихого треска ветки. В этот раз они не просто сменили дом. Мать спешно собрала их жалкие пожитки, уместив все в одну сумку, а после бросилась на вокзал. Поезд. Затем еще один. Несколько часов пешего хода по проселочным дорогам, затем паром. После — очередной поезд, с которого они сошли лишь через сутки. И вот, наконец — огромный корабль. Весь путь Нагайну не покидало чувство, что их преследуют. Лиена была дерганой и нервной. Пусть у нее не было такого же чутья, как у дочери, но она подмечала другие знаки и с каждым часом мрачнела все больше. Взобравшись на огромное судно, Лиена, без остановки оглядываясь, повела дочь не в каюту, а на нижнюю палубу, в какой-то момент сорвавшись на бег. Заскочив в небольшой трюм, заполненный засаленными коробками, несущими рыбой, Лиена тут же приступила к баррикадированию хилой двери. Несколько торопливых, но все еще по-особенному изящных взмахов веера, чтобы наложить защитные заклинания на дверь. Нагайна, с нездоровым безразличием, наблюдала за этим со стороны, не пытаясь вмешиваться. Она даже не понимала, кто конкретно за ними гонится. Закончив с магией, Лиена судорожно выдохнула и попятилась назад. Ее загнанный взгляд касался то двери, то потолка, то стен вокруг. Нагайна устало опустилась на пол и обняла колени, прижав их к груди. «Почему ты боишься?» — решилась она на вопрос. — А почему ты не боишься?! — нервно поинтересовалась мать, зыркнув в сторону дочери. — Если поймают — все кончено! Убьют, а то и хуже! Нагайна недоуменно вскинула брови. Подняла голову: сквозь доски потолка пробивались не только шаги — запахи. Чужие. Резкие. Хищные. Кто бы за ними не шел — скоро уже будет здесь. «Не знаю. А разве есть, что терять?» — флегматично отозвалась маледиктус, прикрывая веки. Зверь внутри выл и метался; он требовал собраться, быть готовой защищаться или атаковать. Но Нагайну с детства приучали давить в себе подобные позывы. Ей ничего не стоило оставаться спокойной даже сейчас, ощущая нутром приближающуюся гибель. Мать издала какой-то странный звук, а после рухнула на влажный пол, спрятав лицо в дрожащих ладонях. — Ма-ру… Сжалься, прошу, укажи верный путь, — сбивчиво шептала она, сгорбившись. — Пусть шаги мои не ведут в пустоту… Ма-ру… Я не знаю, что… И вдруг… Лиена замолчала, замерев. Так, будто кто-то и вправду шепнул ей на ухо верный ответ. Через мгновение мать, убрав ладони от лица, наградила Нагайну взглядом, наполненным таинственным смыслом, рывком поднявшись на ноги. Вцепившись пальцами в раскрытый веер, Лиена бросила через плечо: — Нагайна. Что бы ни случилось дальше… Не забывай молиться. Ма-ру проведет тебя нужной тропой. И помни, что я… Договорить она не успела — дверь в трюм начала трещать от ударов, а за ней зазвучали мужские крики. Уже через считанные мгновения внутрь ворвалось сразу несколько волшебников, вооруженных палочками. Бой был недолгим. Лиена сражалась изо всех сил, но ее взяли числом. А Нагайна… замерла на месте, не понимая, что делать. Мать успела слабо шевельнуть губами перед тем, как заклинание волшебника пронзило ей грудь и швырнуло на пол, словно фарфоровую куклу. Нагайна безошибочно определила, что последним словом Лиены — так и не прорезавшим воздух — было «Ма-ру». Конечно же. Пока маледиктус вязали, она, не моргая, смотрела в остекленевшие глаза матери, задаваясь единственным вопросом. Ма-ру, за что? К удивлению Нагайны — убивать ее не стали. Связали, несколько раз лишали сознания, опасаясь побега, а после — транспортировали в незнакомые девушке места. Волшебники вокруг говорили на языке, которого она не знала. Несколько недель Нагайну держали в тесной и паршиво пахнущей клетке, как других тварей. Ее толком не кормили и наказывали жалящим заклинанием каждый раз, стоило природе маледиктус — все еще бесконтрольной — проявить себя. Чуть позже, ослабевшую девушку силком выволокли из клетки, содрали с нее остатки одежды и выжгли магией руны между выступающих лопаток. Острой болью Нагайна заплатила за возможность понимать язык, на котором говорили окружающие. Объяснять происходящие ей никто не собирался — маледиктус доходила до всего самостоятельно. Из обрывков разговоров проходящих мимо людей она выяснила, что оказалась в бродячем цирке. Она не знала, почему ее просто не убьют, и не представляла, что собираются делать с ней дальше. Несколько попыток выбраться увенчались лишь болезненными провалами и наказанием голодом. Единственное, что хоть немного успокаивало Нагайну тогда — мысленное повторение молитвы, пусть она и не верила в помощь свыше. Ма-ру… слышишь? Мне тяжело дышать. Не дай мне исчезнуть, пока ищу берег. Нагайна провела в цирке несколько лет. Ее учили обращению с веерами. Не магическими, конечно же нет. Скендер — владелец Аркануса — посчитал танец хрупкой азиатки под улюлюканье толпы отличной идеей, особенно в Европе. Превращение в змея — полное и частичное — тоже перестало быть для Нагайны сложностью. Хотя ей все еще не позволяли трансформироваться вне выступления. Она была диковинной игрушкой на потеху. Уродливым чудовищем, что крутился под тревожно-навязчивую мелодию на тесной арене. Нагайна была откровенным ничтожеством — она и сама это знала. Но ничего не предпринимала. Ей некуда было идти, ее никто не ждал. Да она и сама паршиво представляла, чего хотела от этой жизни. Ей было плевать, что будет завтра или через год. Ее тяготило даже «сегодня». Грубо говоря, в жизни Нагайны мало что поменялось кроме надзирателя. Так что и печалиться было не из-за чего. Криденс изменил для нее все. Возможно, сама Ма-ру подтолкнула его к посещению Аркануса. Нагайна впервые увидела его во время своего выступления. Веера крутились между ее тонкими пальцами, огонь, горевший вокруг арены, бликами ложился на ее бледную кожу. Толпа улюлюкала, не могла дождаться превращения маледиктус. И она им его показала. Резкая волна неистовой боли. Хруст костей, треск порванной кожи, одновременный спазм каждой проклятой мышцы. Короткий порыв зверя внутри порвать всех вокруг, который тут же затих под натиском железной воли, отточенной годами тренировок. И вот, уже огромный змей, свернувшись, зыркал по сторонам янтарными глазами и языком пробовал перегретый воздух. Оболочка чудовища. Сознание человека. Сотни взглядов — липкие, брезгливые, оценивающие — были прикованы к ней. И лишь один из них отличался. Незнакомец смотрел на маледиктус с таким сочувствием, что хотелось спрятаться. Нагайна была столь ошеломлена этим чувством, что позабыла, как дышать. Застыла на пару мгновений, во все глаза таращась на юношу и гадая, о чем тот думал. Почему ему было… больно? Представление закончилось, и все зрители разошлись. Нагайна решила, что более никогда не увидит того необычного парня. Но он вернулся за ней в ночь того же дня и обрушился на цирк черным смерчем. Буквально. Нагайна почувствовала приближение нечто за минуту до того, как сама тьма проломила потолок, а после ворвалась внутрь, сбивая с ног надзирателей, ломая стены и решетки, оставляя вмятины на полу и опрокидывая масляные светильники. Маледиктус наблюдала за этим хаосом не моргая. Ее сердце бешено стучало в груди, но вовсе не от ужаса. Запах стремительно разрастающегося пожара дурманил ее. Испуганные крики живодеров и рев монстров, подобных ей, звучали почти что музыкой. Было что-то упоительное во всем этом ужасе. Даже правильное. Словно деталь, вставленная в нужный паз. Нагайна не вздрогнула, когда необычный вихрь прошелся по ее клетке. Когда схватился бесформенными лапами за прутья и вырвал их с металлическим скрежетом. Она даже нашла в себе силы встать на ноги, чтобы столкнуться с неизвестной ей силой лицом к лицу. Нагайна почти задыхалась от концентрации неуправляемой, первозданной магии в воздухе. Не смела даже пошевелиться, пока наблюдала за трансформацией тьмы в человека. Все это было настолько ново и невероятно, что толком не укладывалось в голове. Наверняка, явление самой Ма-ру было бы не таким ярким. В тот момент Криденс — пусть Нагайна еще и не знала его имени — был подобен самому богу. Он распахнул перед ней искореженную дверь клетки. Поймал и удержал ее ошеломленный взгляд на пару секунд, чуть опустил голову, словно не привык к вниманию. И сказал единственное: — Идем. Нагайне внезапно захотелось его коснуться. Убедиться, что все происходящее — не сон, и юноша напротив реален. Она протянула руку. А парень же вздрогнул, отшатнулся будто в испуге. И вновь обратился в карающий ураган, что бросился в сторону, уничтожая все на своем пути. Ломая кости. Разрывая плоть. Лишая жизни пленителей Нагайны с необузданной жестокостью. Беспощадно, почти равнодушно. Словно стихийное бедствие, избавленное от человеческих пороков. Нагайна не раз была свидетелем убийства. Но еще никогда — столь грандиозного. Это ошеломило ее. И восхитило. Ноги сами шагнули вперед — за пределы клетки. Освобожденные звери метались в попытках спасти шкуры от пожара. Работники цирка хватали тела поверженных товарищей, пытались сражаться со сгустком тьмы, но тщетно. Нагайне же было все равно на происходящий ужас. Она последовала за незнакомцем, не в силах даже противиться внезапному порыву. И почувствовала откровенное и непривычное раздражение, когда один из дрессировщиков попытался остановить ее, схватив за локоть. Раньше Нагайна не испытывала проблем с подчинением. Она всегда была ведомой — это не сложно, когда отсутствуют собственные желания. Но, в тот момент ее перемкнуло так, как еще никогда в жизни. Все ее естество взбунтовалось. Ведомая незнакомым порывом, она вцепилась ладонью в горло мужчины. Стиснула пальцы и слегка нахмурилась, поразившись, насколько сильно это получилось, раз даже позвонки незадачливого пленителя жалостно хрустнули. Дрессировщик испуганно захрипел, цепляясь стремительно ослабевающими руками за ее запястье. Что-то за спиной Нагайны с грохотом рухнуло, подняв в воздух облако искр и пепла, но она не обернулась, продолжая сверлить заинтересованным взглядом мужчину в ее капкане. Идея о побеге никогда не посещала маледиктус ранее. Но в тот миг Нагайна вдруг осознала: если бы она захотела сбежать, то наверняка смогла бы. И едва эта мысль коснулась ее — пять изогнутых когтей продырявили плоть так же легко, как ширму из тончайшей бумаги. Мгновение, и горячая кровь хлынула по запястью Нагайны, пробираясь под рукав потрепанного платья. «Ма-ру… Неужели этот путь — верный?» Обмякшее тело истязателя рухнуло с глухим шлепком на грязный пол, больше не шевелясь. Нагайна потратила секунды, чтобы понять, какую именно эмоцию испытала при виде трупа. Разочарование. Прохладный утренний воздух неприятно лизнул кожу, когда Нагайна вышла наружу. Тьма сгустилась над ее головой, а после резко схлопнулась. И вот, перед ней снова стоял человек — всего в паре шагов — и нервно разминал запястья. Его обеспокоенный взгляд метался между пожарищем и Нагайной. А после, прозвучал неуверенный голос: — Я… меня зовут Криденс. Нагайна не хотела вторгаться в его разум без разрешения, чтобы ответить. И была уверена, что парень не поймет парселтанг — никто ведь не понимал, кроме змей. Поэтому лишь кротко склонила голову, не отрывая от парня взгляд. Криденс, от столь пристального внимания, явно не испытал особого восторга, но и уходить почему-то не торопился. — Ты… — он отвернулся, отваживаясь на следующие слова, — хочешь пойти со мной? Маледиктус кивнула, даже не подумав. Ее не волновало, чем он руководствовался, зовя за собой, и что в ней разглядел. И было откровенно плевать, куда конкретно Криденс собирался ее отвести. Нагайна предпочла довериться нутру, и то — не подвело. Криденс нес похожее бремя. Такое же проклятое, не принятое другими создание, жаждущее ничего больше, чем покоя. Безлюдные закоулки и прохудившиеся крыши заброшенных зданий Парижа стали их обителью. С пропитанием тоже не возникало особых проблем — воровать еду у маглов оказалось проще простого. С магами было куда труднее, потому что привлекать лишнее внимание Криденсу и Нагайне совсем не хотелось. Но даже так он умудрился добыть ей волшебный веер. Где и как — не сказал. Лишь молча протянул подарок, тут же потупив взор, боясь то ли насмешки, то ли удара. Веер был совсем простеньким, но еще никем не использованным — черная материя тихо захрустела, стоило Нагайне его полностью раскрыть. Бамбуковые гарды приятно ложились в ладонь, пусть и проводили магию не так охотно, как веер, подаренный когда-то матерью. Но самым важным был не подарок, а порыв, которым Нагайна настолько впечатлилась, что впервые отважилась коснуться губ Криденса, не зная, как еще выразить свою благодарность. С тех пор он не прятал от нее своих глаз. Маледиктус считала Криденса спасением ее души. Его не пугали обращения Нагайны в змея, не отталкивала ее эмоциональная скупость. Криденс нежно целовал ее лицо, держал в своих объятиях и искал в ней не зло, а тепло. Даже любовь. И маледиктус старалась дать ему ее столько, сколько вообще была способна. В молчании друг друга они нашли странный покой. Принятие, которых были лишены до знакомства. Нагайна почти о себе не рассказывала. Не хотела, да и легилименция — не самый щадящий способ коммуникации. Всего на несколько часов мысленной беседы у маледиктус уходила большая часть магических сил, а собеседник неизбежно начинал страдать страшной мигренью. Впрочем, Криденс тоже не был особо разговорчив — да и практически ничего не знал о себе. Ни родословной, ни истории первых лет. Он даже не до конца понимал свою силу, которая сжигала его день за днем. И все это, конечно же, угнетало — даже общество Нагайны успокаивало Криденса лишь немного. Он жадно стремился разузнать о себе как можно больше. Именно эта жажда и привела его к Гриндевальду. Нагайне импульсивное решение Криденса по вкусу не пришлось совсем. Геллерт был воплощением хаоса. Маледиктус буквально кожей ощущала тьму, что пряталась в том мужчине. Она колола девушке пальцы, заставляла слезиться глаза, а сердце — биться слишком быстро. Нагайна была чудовищем от рождения. Ей не составило труда вычислить другого монстра, пусть и в облике человека. Возможно, при иных обстоятельствах она примкнула бы к нему без лишних раздумий. Но Криденс был единственным светом в ее жизни — меньше всего Нагайне хотелось, чтобы он погас. Ради него она держала собственного монстра в жесткой узде. Гриндевальд же готовил магическую революцию, в которой мягкому и наивному по натуре Криденсу места не было. Нагайна это понимала. Криденс — нет. Поэтому он практически без сомнения прошел сквозь стену лазурного пламени, прямиком в распростертые объятия Геллерта, обещавшего ему ответы на всевозможные вопросы, а так же цель, которой Криденсу так не хватало до сих пор. Маледиктус не могла сдвинуться с места. Застыла на ступенях кладбища, понимая, что огонь, требующий беспрекословного повиновения Гриндевальду, сожжет ее дотла, посмей она приблизиться. Она не верила ни этому волшебнику, ни в его философию, поэтому и проверку бы не прошла. Тогда Нагайне показалось, что она застряла в шкуре своей матери, напуганной и абсолютно беспомощной. Ма-ру, молю, ответь мне. Я не знаю, кто враг. Сжалься — укажи верный путь. Ма-ру молчала. А мир Нагайны крошился на глазах с каждым шагом Криденса в сторону почти ликующего Гриндевальда. Криденс, виновато скорчившись, отвернулся от нее. Протянул руку Геллерту, и в этот миг его дальнейшая судьба была решена окончательно. Магический огонь погас, пространство вокруг опустело. Осталась лишь Нагайна — брошенная и совершенно не представляющая, что делать дальше. Когда же отошла от ступора, то бросилась на поиски Криденса в надежде если не образумить его, то хотя бы оберегать. Следующие пару лет Нагайна провела в странствиях. Гриндевальд со своей группой приспешников никогда не задерживался подолгу на одном месте; они ускользали еще до того, как маледиктус выходила на след. В гонке за собственной тенью и то было больше смысла. Однако, Нагайна и не думала сдаваться, отдавая все свои силы на поиски. Но когда отыскала — стало слишком поздно. Криденса больше не было — проклятие обскура взяло свое. Гриндевальд проиграл в своей же войне, а Дамблдоры нашли потерянного родственника и отвезли в Англию, где вскоре и похоронили. В поселении Нагайны верили, что судьба человека пишется еще до его первого вдоха. Так что, возможно, все произошедшее действительно было предначертано свыше. И день, когда маледиктус, дрожа от редкой измороси и нетерпения, стояла у порога дома Аберфорта, тоже был по-своему неизбежен. Младший из Дамблдоров направил на Нагайну палочку в тот же миг, как она попыталась постучаться в его с братом разумы. — Не горячись, — попросил Альбус, коснувшись локтя брата. — Она так общается. Но его собственный разум остался закрыт. — Зачем она здесь? — процедил Аберфорт, не спеша опускать палочку. Нагайна стояла, не шевелясь. Капли собирались на ее лице, в одежде и длинных волосах, но она не замечала откровенного дискомфорта. — Полагаю, что пришла проститься. Не так ли? — и лишь тогда Альбус наградил маледиктус взглядом, словно только заметил. Нагайне крайне не понравилось то, как легко ее присутствие игнорировали до сих пор. Будто она не являлась угрозой, с которой стоило бы считаться. И — что еще хуже — словно не имела права быть здесь и скорбеть. Но тоска по Криденсу тогда затмевала любое другое чувство, поэтому маледиктус лишь коротко кивнула. …Они похоронили его на семейном кладбище. На надгробии была выбита фамилия «Дамблдор». Почти что посмертная награда, которую Нагайна посчитала не более, чем издевкой. Вид этого камня, свежий букет цветов и утоптанная земля вызывали у нее тошноту. Еще никогда чужая смерть не казалась ей столь… омерзительной. — Ма-ру… Сжалься надо мной хоть раз — позаботься о его душе. Нагайне было плевать, как отреагируют на парселтанг мужчины за спиной. В тот момент для нее вообще не имело значения ничего, кроме холодного камня напротив. Слез не было, но боль оказалась столь невыносимой, что едва можно было вдохнуть. Отчаянно хотелось вернуть себе Криденса, услышать его голос еще хоть раз, почувствовать тепло родных рук. Но это было невозможно. Нагайна желала посыпать весь мир пеплом в наказание за ее несчастье. Но и это ей было неподвластно. Оставалось лишь стоять у могилы, бессильно опустив голову, и терпеть, пока сердце рассыпается прахом в груди. В гибели Криденса Нагайна не винила ни себя, ни Гриндевальда. Не они подвели его к встрече со Смертью, а те, кто должен был оберегать Криденса с рождения, но не справились даже с этим. Смотреть на братьев Дамблдоров было невыносимо — руки так и тянулись вскрыть глотку каждому. Поэтому девушка, кое-как заставив окоченевшие ноги двигаться, поспешила покинуть кладбище. — Нельзя вечно убегать от боли, Нагайна, — раздалось у нее за спиной. — Однажды та все равно догонит. Те слова ощутились больнее удара хлыстом между лопаток. Маледиктус, затормозив и рвано выдохнув, повернула голову, чтобы взглянуть на наглеца, посмевшего сказать подобное. Альбус печально улыбался, демонстрируя полную уверенность в своих словах. И от этого зрелища Нагайна рассвирепела. Голову наполнили сотни обрывков непрошенных мыслей. Вспомнилась мать, вечно бежавшая от опасности, словно лесной зверь от охотников. Односельчане, которые, наверняка, тайно желали маледиктус смерти. Криденс, предпочевший Нагайне правду о своем роде. Девушка, сжав кулаки, украдкой покосилась на угрюмого Аберфорта и вновь вспомнила свою мать. От этого стало еще более гадко. — Мы скорбим так же, как и ты, — Альбус сделал шаг навстречу Нагайне, но застыл в нерешительности под ее предупреждающим, диким взглядом. — Но… без трагедий счастья бы не существовало. Весь наш мир балансирует на шатких весах. Понимаешь? Глаза Нагайны, сверкнув золотом, сузились. Всего на миг ей захотелось боем прорваться в разум Альбуса. Сокрушить все ментальные щиты, растоптать его рассудок в процессе, но донести одну-единственную мысль: «Все это ваша с братом вина». И она попыталась. Но вместо успеха добилась лишь невыносимой мигрени, от которой едва не подкосились ноги. Ментальные щиты Дамблдора отшвырнули ее прочь, словно слабого котенка. Альбус не искал с ней диалога, не пытался услышать — в противном случае уже снял бы защиту со своего разума. Возможно он, как и многие другие, опасался ее. Или же не считал ее мнение достойным внимания — таких людей Нагайна тоже уже встречала. Ни один из вариантов маледиктус не польстил. Дамблдор старший добавил: — Я знаю, что твой путь был долгим. И тяжелым. Позволь же помочь? — он сделал еще один осторожный шаг. — Я обещаю, что Хогвартс станет для тебя приютом, где никто не осудит твоей природы. Аберфорт собирался возмутиться, но затих после требовательного взмаха ладони брата. Нагайна же… если бы она умела, то наверняка б рассмеялась от столь нелепого заявления. Впрочем, очень быстро место злого веселья заняла привычная хладнокровность. Маледиктус бросила задумчивый взгляд на надгробие. Наверняка Криденс не простил бы ей причинения вреда его родным. Но он оставил ее одну в мире живых, так что, и права голоса больше не имел. Когда Нагайна вновь обратила внимание на терпеливо ждущего Альбуса и Аберфорта за его спиной, то, чуть прищурившись, прислушалась к чутью и задалась вопросом: «Смогу ли я убить вас обоих здесь и сейчас?» Интуиция в связке с опытом подсказали: нет, шансов мало. Уж точно не в открытом столкновении. Нагайна, изобразив печальное смирение и опустив взгляд, протянула Альбусу руку ладонью вверх. Добычу, втрое крупнее, змеи атакуют внезапно и со спины, вгоняя клыки в плоть и впрыскивая яд. Столкновение лоб в лоб — стратегия не для них. Поэтому маледиктус рассудила, что с могущественным волшебником придется бороться не грубой силой, а хитростью.***
Первые годы в Хогвартсе — пожалуй, самый спокойный период в жизни Нагайны. Время почти абсолютной тишины и монотонности после бурь прошлого. Альбус выделил ей небольшую комнатку в одной из башен и объявил, что маледиктус полностью свободна в своих передвижениях и действиях, пока те не вредят окружающим. Поначалу, Нагайна сосредоточилась на поиске возможности убить Альбуса. Но тот словно был неприступной крепостью, а не человеком. Даже во сне к нему не подобраться — вся спальня была защищена таким количеством чар, что голова маледиктус от обилия магии начинала раскалываться еще за пару метров до. О нападении на Дамблдора во время бодрствования и речи идти не могло — против его талантов Нагайну бы не выручила даже ее проклятая ипостась. К Аберфорту — к несчастью — подступиться оказалось не проще. Она могла бы убить обычных взрослых без особого труда, но могущественных волшебников — едва ли. Поэтому маледиктус предпочла выжидать, тщательно оценивая каждый шаг. Год. Затем еще несколько. Суммарно — чуть больше пяти лет. Поначалу все внимание Нагайны было сконцентрировано на Альбусе. В Хогвартсе полно темных углов и потайных туннелей, где можно скрыться от чужих глаз, особенно в теле змеи, так что следить за ним не составило труда. Но чуть позже появились и другие способы тратить время. Маледиктус открыла для себя библиотеку Хогвартса с тысячью книг, которых было катастрофически мало в ее прошлом. Мораторий Альбуса на посещение запретной секции Нагайна благополучно проигнорировала, найдя там литературу куда более интересную, чем общедоступную. В исследовании старинного замка тоже были свои преимущества. Маледиктус не испытывала удовольствия от встреч со студентами и профессорами, поэтому предпочитала либо прогуливаться по ночам, либо пользоваться тайными ходами и узкими туннелями, идеально подходящими для гибкого тела рептилии. С каждым днем Нагайна все меньше нуждалась в человеческом облике — змея была проще, привычнее, ближе к самой себе. Иногда маледиктус оставалась в чешуе целыми неделями. А когда обращалась в человека обратно и бросала взгляд в зеркало, то не находила ни единого изменения во внешности. Как и предрекали легенды — стареть она перестала после двадцати. Застывшая во времени и в своей скорби. Впрочем, медленно, но неизбежно, ее гнев уступил место смирению. Желание расправиться с Дамблдорами тускнело с каждым месяцем. А Нагайна все больше свыкалась с ролью призрака, что бесцельно слонялся по Хогвартсу, дожидаясь, когда проклятие маледиктус полностью овладеет сознанием и сотрет воспоминания. Она приспособилась. Привыкла. Нагайне по-своему нравилось, когда ее существование становилось максимально предсказуемым, без особых сюрпризов. В конце концов, у зверей нет амбиций и страстей. Лишь инстинкты. И потому, ее вторая ипостась — змеиная — стремилась к простоте и ясности. А ненавидеть кого-то и планировать его убийство, когда того не требует выживание, довольно… утомительно. Боль проще игнорировать, чем бороться с ней. Привычный порядок нарушил один ребенок — мальчик, о котором вдруг забеспокоился Дамблдор. …Поздним вечером Нагайна, пробравшись в кабинет по ЗоТИ, крутила веер в руках, отрабатывая новое заклинание, что подсмотрела еще днем на уроке пятикурсников. За время, проведенное в Хогвартсе, ее магическое образование заметно улучшилось, пусть и пополнилось лишь невербальными чарами — единственно ей доступными. Альбус застал ее в миг, когда от очередного взмаха веером ближайшая стена покрылась тонкой коркой льда. — Нужен напарник в практике? — поинтересовался он любезно, тихо прикрывая за собой дверь кабинета. — Я мог бы помочь освоить тебе заклинания быстрее. Нагайна, посмотрев на мужчину, демонстративно сложила веер ударом того по раскрытой ладони. Дамблдор, поняв намек, хмыкнул, но вместо ухода прошел внутрь помещения. — Ты хоть иногда бываешь в своей комнате? Я потратил на твои поиски весь вечер. Откровенная ложь. Маледиктус знала, что большинство призраков и портретов охотно докладывали Альбусу — пусть тот и не директор — о перемещениях обитателей замка. Так что если он и искал Нагайну, то не более получаса, который потратил на дорогу до собственного кабинета. Маледиктус с удовольствием ответила бы сарказмом, но Дамблдор не дал ей шанса. Профессор за все годы так и не открыл ей свой разум, будто боялся, что она случайно наткнется там на какой-то ужасный секрет. Поэтому, все, что ей оставалось в тот момент — это развести руками в стороны. — Хм. Я, честно признаться, пришел попросить тебя о небольшой услуге, — наконец сообщил Альбус, присаживаясь на угол профессорского стола. — Надеюсь, ты не откажешь. В Дамблдоре маледиктус раздражало множество вещей. Но в особенности — его тотальная неспособность переходить сразу к сути. Скривив губы, Нагайна встала напротив мужчины и наклонила голову в бок, ожидая продолжения. Альбус, вздохнув, вперился задумчивым взглядом в стену. — Среди первогодок на Слизерине есть мальчик… Этим летом я забрал его из приюта, понадеявшись, что в Хогвартсе за ним будет кому присмотреть и… направить. Нагайна, скрестив руки на груди, выразительно приподняла брови, ожидая продолжения, хотя и начало ей по вкусу не пришлось. — Том Реддл. Не знаю, обратила ли ты на него внимание, — Альбус, чуть нахмурившись, пожал плечами. — Есть в этом ребенке что-то такое, от чего я… Он досадливо наморщил лоб и лишь после взглянул на маледиктус, попутно натянув неловкую улыбку. — Он змееуст. А парселтанг среди волшебников считается… Свою мысль Дамблдор так и не закончил, наткнувшись на выразительный взгляд Нагайны. Это было почти забавно — наблюдать, как старик тщетно пытался подобрать слова так, чтобы не оскорбить ее. — Том — замкнутый мальчик, сложный даже для своего возраста. Однокурсники сторонятся его. Столь… необычное увлечение, как общение со змеями, может отвернуть от него других уже необратимо. Нагайна отреагировала лишь изогнутой бровью. — Считаешь мои опасения излишними? — чуть прищурившись, уточнил Дамблдор. В ответ ему последовало пожатие плечами, хотя маледиктус прекрасно понимала, о чем речь. Она почувствовала тьму, стоило мальчишке впервые переступить порог Хогвартса. И, к тому же, к парселтангу в Британии относились не менее предвзято, чем на ее родине. Но вот чего Нагайна решительно не понимала: почему Альбус выбрал ее для обсуждения этой проблемы. — Мне подумалось, что ты лучше других сможешь поладить с этим мальчиком. И… подсказать ему наиболее безопасный путь. Как думаешь, ты смогла бы?.. — осторожно уточнил Альбус. — Конечно, не ради меня. Но ради того, кто в этом остро нуждается прямо сейчас. Губы Нагайны изогнулись в улыбке, но смешно ей не было. Во рту образовался яд, который пришлось спешно сглотнуть. Взгляд маледиктус коснулся рукоятки палочки, что торчала из кармана в жилетке Альбуса. Почему-то убить его в тот момент захотелось сильнее обычного. Дамблдор, вздохнув, выпрямился и заявил: — Не торопись отказывать. Для начала присмотрись к нему, понаблюдай, — он прошел мимо Нагайны, но остановился буквально в шаге, чтобы добавить чуть тише: — Лично мне Том напомнил Криденса. Такой же потерянный, как и тот когда-то. Возможно, ты рассудишь также. Впоследствии маледиктус не раз мысленно сравнивала Тома и Криденса, и каждый раз приходила к неизменному выводу: те являлись полными противоположностями друг друга. Что общего в них отыскал Альбус — для нее так и осталось загадкой. Первый разговор с Реддлом случился спонтанно — и вовсе не по ее плану. Выполнять поручение Дамблдора казалось унизительным и утомительным, поэтому маледиктус не собиралась читать мораль какому-то мальчишке. Но присмотреться хотелось — она еще никогда не встречала змееустов. …Пожелтевшая трава хрустнула под Томом, когда он опустился на корточки. Атриум Хогвартса пустовал: поздняя осень и сырость мало кого манили. Нагайна, следившая за мальчишкой последние пару часов, даже не сразу сообразила, какую цель преследовал Реддл, выйдя сюда. Напрягая слух, она выскользнула из входа башни в кусты, стараясь не создавать шума. А спустя минуту-другую Том заговорил. Слышать парселтанг от чужого было странно и волнительно; Нагайну пронзила дрожь от головы до кончика хвоста — смесь удивления и ожидания. — …вот его платок. Завтра найдешь у озера по запаху и укусишь, когда никто не будет смотреть, ясно? — прошипел мальчишка. Маледиктус даже не сразу сообразила, что обратились не к ней, а небольшой гадюке, ожидавшей приказа у ног Реддла. Таких змей на территории Хогвартса водилось много — по большей части не слишком сообразительные, зато ядовитые и агрессивные. — Как прикажете, — раздалось шипение в ответ. Послушание рептилии Нагайну изрядно удивило. Она, чуть прищурившись, подползла еще ближе. Вмешиваться в происходящее не возникло никакого желания. К тому же, у маледиктус не было ни малейшей идеи, что и как говорить. Гадюка, получив кивок, растворилась в сухой траве. Сам Реддл, бегло оглянувшись по сторонам, поднялся и явно намеревался покинуть атриум. Свалившаяся тишина показалась Нагайне ударом молота по затылку. Ее пронзил безотчетный страх того, что больше она никогда не услышит родного языка. И этот ужас толкнул ее вперед — к нему. Том заметил ее почти сразу и, что удивительно, не шелохнулся, хотя в змеином облике маледиктус была длиной в четыре метра, что довольно внушительно для обыкновенной змеи. — Замри, — холодно приказал он. Нагайна, проигнорировав его слова, медленно приближалась, изгибаясь по дуге. Их взгляды сцепились, изучая и оценивая друг друга. — Я сказал тебе остановиться. Маледиктус к этому моменту оказалась в жалком метре от Тома. Она чуть приподняла чешуйчатое брюхо, отрывая от земли. Ее язык то и дело выскальзывал наружу, пробуя воздух на вкус. Так ей удавалось считывать чувства людей лучше, чем по их интонациям и мимике. Страха от Реддла она не почувствовала. Лишь недовольство, любопытство и совсем ничтожное опасение. — Ты не подчиняешься, — констатировал он, нырнув ладонью в карман брюк. Нагайна предположила, что мальчишка потянулся за палочкой. Вопрос вырвался сам собой: — А прочие подчиняются? Нагайна не имела ни малейшего представления о змееустах и том, как они влияют на змей. Она юрко скользнула вперед, заключив мальчишку в полукруг, и приподнялась, не сводя с него заинтересованного взгляда. Том удивленно вскинул брови. После все же ответил: — Обычно — да. — Любопытно. Маледиктус напрягла тело, отрывая часть от земли так, чтобы их с Реддлом взгляды оказались на одном уровне. После недолгой паузы Нагайна вполне серьезно поинтересовалась: — Змеи тебе подчиняются лишь потому, что ты владеешь парселтангом? Замешательство в лице мальчишки сказало ей все, что нужно. Очевидно, Том и сам до конца не разобрался в змеиной натуре, но не побрезговал ею воспользоваться. — Дамблдор тебя накажет, если услышит это наречие еще раз. Реддл нахмурился, дернув головой. А после — внезапно — ухмыльнулся и заметно расслабился. — Сомневаюсь, что у старика поднимается рука. А ты вообще кто? Его ручная зверушка? — надменно фыркнул он, приподняв подбородок. Глаза Нагайны опасно сузились. Она рывком обогнула студента — ее голова нависла над его плечом, язык лизнул воздух, а хвост обвил тонкую лодыжку, проверяя реакцию. Старые злость и обида, которые все еще хранились где-то на задворках души Нагайны, вдруг разгорелись от наглого заявления, словно чиркнувшая спичка. Стоило огромных трудов, чтобы сдержать себя и не впиться клыками в тонкую шею мальчишки. Том, в свою очередь, замер на месте. Он лишь чуть повернул голову, покосившись на морду огромной змеи, заметно сглотнул. И улыбнулся. — Не угадал? Не питомец? А кто тогда? Пасть маледиктус медленно распахнулась, демонстрируя длинные клыки. — Никто. Рывок хвоста — и Том с вскриком рухнул поперек ее чешуйчатого тела. Нагайна удовлетворенно осклабилась. — Я буду присматривать за тобой, — прошипела она и тут же выскользнула из-под Реддла, скрываясь в тенях. Она не понимала, зачем пообещала. Не из-за Альбуса — точно. И сам Том не произвел на нее впечатления… кроме того, что был змееустом. Но, это пробудило интерес, который она не могла игнорировать. Маледиктус следила за ним почти каждый день, испытывая от этого странное наслаждение. Порой Нагайна намеренно давала Тому знать о своем присутствии — шорохом, шипением или случайным стуком задетого предмета. В дни, когда становилось скучно, она затевала с ним беседу. Скрытно, находясь между стен или в тени ветвей. А порой, если Реддл был один, выползала на свет. Том отвечал без исключения — раздраженно, весело, холодно, после долгой паузы — всегда по-разному. Его быстрые перепады эмоций порой ставили в тупик флегматичную Нагайну. Но этот странный мальчишка ей импонировал. Ей нравилось, как он закатывает глаза, когда маледиктус напоминает о запрете на парселтанг. Хотя его неуемное любопытство временами действовало на нервы. — Почему ты вообще со мной говоришь? — однажды спросил он, скучающе листая учебник по зельеварению. — Что тебе нужно? Нагайна, расположившись на деревянных балках под потолком спальни, тягостно вздохнула и прикрыла глаза. — Ты — единственный в этом замке, кто понимает мой язык, — отозвалась она. Шелест страниц затих. На какое-то время из звуков в комнате осталось лишь дыхание Тома. — Вот как?.. Хм. Мне это нравится. Первые два года он не доставлял ей проблем. Большая часть внимания Тома была сосредоточена на студентах, профессорах и мелких проделках. Даже Альбус не мог поймать его с поличным, а Нагайна, будучи свидетелем большинства шалостей, не спешила доносить. Но спокойствие не продлилось долго. Весной третьего курса Реддл стал странным: чаще хмурился, раздражался из-за мелочей и регулярно пропадал в библиотеке. Однажды Нагайна, последовав за ним к Черному озеру, застала его с древним свитком. Она подползла незаметно и выглянула через его плечо. Увиденное удивило: Том изучал артефакт, замораживающий биологическое время. Странный интерес для тринадцатилетнего. — Боитесь Смерти, молодой господин? — насмешливо спросила Нагайна, дав о себе знать. Том не вздрогнул, но на мгновение затаил дыхание. Затем дернул плечом: — Не боялся до недавних пор. Нагайна скользнула к нему, оказываясь напротив. — Что изменилось? Тот, нахмурившись, не сразу поднял на нее взгляд. А после долго хранил молчание. Такое поведение было чем-то новым. Необычным. Нагайну это напрягло. Наконец, Том отложил список в сторону — на землю около себя. Сложил пальцы в замок, но тут же разомкнул и спрятал ладони в карманы брюк. Еще секунда — и вот, Реддл уже вскочил на ноги, сделав пару нетерпеливых шагов в сторону, а затем — обратно. — Я разгадал загадку. Ты маледиктус, так? Нагайна удивленно наклонила голову. Вновь задумалась — о ее проклятии в обыкновенных учебниках не писали. — Снова влез в запретную секцию? — уточнила она. — Если поймают за этим — накажут. Том скривился, продолжая метаться, словно не знал, куда деть энергию. — Ты любишь повторять очевидное? Не поймают. Я изобретателен. Маледиктус не нравилось спорить — для нее и обычные разговоры являлись испытанием. — И это не ответ на мой вопрос, — нетерпеливо напомнил Том. — Я прав или нет? — Прав, — наконец подтвердила Нагайна. — Я человек, обращающийся в змею. Реддл замер, словно слова выстроили невидимую стену. Молчание между ними стало необычайно плотным. — Не змея, а человек… — эхом повторил он. — Девушка? Нагайна проигнорировала вопрос. Том воспринял это как собственную правоту. — Одна из студенток? Или профессор? «Это нелепо, зачем ему знать?» — мысленно удивилась маледиктус. — Мадам Рутс, — отстраненно ответила она, испытывая нарастающий дискомфорт. Кончик хвоста барабанил по земле. — Наша целительница? Ты разыгрываешь меня, — недоверчиво проворчал Том. — Не верю. — И правильно. Я солгала. Нагайна скрутила часть тела в кольца, а Реддл, похоже, не заметил ее напряжения и снова задумался. — Правда, что такие, как ты, живут веками? Обращаетесь в змею, когда пожелаете, не стареете?.. — Да. В общих чертах. Том отстраненно кивнул, хмурясь. Маледиктус испытала желание убраться обратно в замок. Куда-нибудь, где она окажется в одиночестве и тишине. Тихое шипение вырвалось само собой, но Реддл не обратил на это внимания. — Покажешь свое лицо? — вдруг спросил он, остановившись. Его глаза наполнились каким-то странным, почти одержимым огнем. Инстинкты Нагайны завопили об опасности, но она ответила спокойно: — Ты уже видел. — Лишь это! — он резко дернул рукой. — Но не человеческое! Вспомнилось время в цирке, когда ее заставляли меняться ради потехи публики. Общаться с Томом в человеческом облике она никогда не считала нужным. И мальчишеский азарт Реддла окончательно убедил Нагайну держать приличную, максимально контролируемую дистанцию. — На сегодня хватит, — отрезала она холодно. Не дождавшись ответа, змея скользнула в сторону. То, что произошло дальше, должно было дать понять, что с Томом вообще не стоит иметь общих дел. Сноп искр вспахал землю сбоку от Нагайны. Когда она повернула голову — палочка Реддла была нацелена на нее. Нападать на него в ответ не хотелось, но и поддаваться — тоже. А сомнений в том, что мальчишка выстрелит еще раз, если Нагайна продолжит путь к замку, не возникло. Пронзив Тома предостерегающим взглядом, она нырнула в прохладную воду и убралась прочь, не придумав ничего лучше. После того случая Нагайна не спешила завязывать с Реддлом очередной диалог — наблюдала издалека. Увиденное не порадовало совершенно. Том разыскивал ее. Присматривался к студентам и профессорам, пытался расспросить призраков. Даже оставил пару ловушек в трубах за стеной его спальни, по которым Нагайна нередко передвигалась. Он выслеживал ее, словно дикого зверя. Охотился, и маледиктус не могла понять, что ее ждет, если Реддл преуспеет. Рисковать своей мирной жизнью она не намеревалась. Так что решила пресечь больной интерес Тома к ее персоне раз и навсегда. Пробраться в его комнату незамеченной не составило труда — Нагайна обратилась змеей уже на пороге спальни, предварительно наложив усыпляющие чары на соседей Реддла по комнате. Убить Тома было бы проще всего, но маледиктус отбросила эту идею, рассудив, что Дамблдор выставит ее из Хогвартса за подобное решение проблемы. Возможно, тогда ей стоило получше обдумать этот вариант, а не отметать сразу. Но вышло, как вышло. Один стремительный рывок, и вот маледиктус уже оказалась на кровати, окутывая тело Реддла, проснувшегося слишком поздно. Парень попытался вырваться из чешуйчатых оков, но Нагайна стиснула его столь сильно, что у Тома едва оставалась возможность дышать. Их взгляды нашли друг друга в темноте, и пасть маледиктус наполнилась слюной. Все то животное, что было в ней, урчало, ощущая живое тепло и легкую дрожь добычи. Ее гибкое тело сильнее сжало Тома. Кончик хвоста обвился вокруг правого запястья юноши и крепко стиснул, прижимая к подушке. Реддл буравил ее тяжелым взглядом, ожидая дальнейших действий. От этого зрелища Нагайна на мгновение потерялась в реальности. Всего на пару секунд зверь внутри нее ликующе взвыл, жадно облизнулся. Потребовал немедленно сожрать Тома, проглотить целиком. Маледиктус понадобилась пара секунд, чтобы приструнить в себе инстинкт хищника. И дрожь в теле Реддла, вибрацией разлившаяся по ее чешуе, сильно в этом мешала. — Только я решаю, когда ты будешь меня видеть, — наконец прошипела она ему в лицо. — И только я выбираю то, что ты будешь обо мне знать. Ее голова наклонилась ниже. Раздвоенный язык высунулся наружу, пробуя воздух на вкус. Нагайна вяло поразилась, что не почувствовала страха от Тома. Она чуть плотнее сжала кольцом его бедра, когда он слабо зашевелился. — Будешь вынюхивать и искать дальше — я убью тебя, — пообещала маледиктус, сощурившись. — Одним из множества способов. Как же ей понравился запах от него в этот момент — он дурманил голову сильнее трав, что когда-то жгла мать. — Например, удушу тебя во сне, — прошипела Нагайна, и хвост автоматически сжался плотнее. Том зажмурился, чуть выгнувшись в позвоночнике. — Или отравлю ядом. Острые клыки царапнули по бледной щеке. Реддл, приподняв веки, покосился в янтарные глаза змеи из-под ресниц. Длинные пальцы вцепились в ее хвост почти до боли. Маледиктус пришлась по вкусу эта реакция. — Или же прокляну, пока ты не будешь видеть, — добавила Нагайна, чуть отстранившись. — Не провоцируй меня — пожалеешь. Их взгляды не отрывались друг от друга долгие минуты. Реддл тяжело и редко дышал, изредка ерзая в капкане из ее тела, будто пытаясь выскользнуть. Нагайна не стала сдавливать его еще сильнее — ситуация и так была под ее полным контролем. — Моргни, если понял. Том тянул с ответом целую вечность, упрямясь. Наконец, его веки дрогнули, и маледиктус освободила парня, стремительно — почти за одно мгновение — покинув спальню и скрывшись в темных коридорах. Следующие несколько месяцев она откровенно наказывала его своим отсутствием. Не искала разговора, не показывалась на глаза. И даже когда наблюдала со стороны — не давала себя обнаружить. Реддл старался не подавать виду, что произошедшее зацепило его, но провести Нагайну ему не удалось — она стала свидетелем его многочисленных срывов и приступов бессильной ярости. Одно хорошо — слово поганец сдержал, прекратив попытки вычислить ее. Закончить свою пытку Нагайна решила по возвращению Тома в Хогвартс после летних каникул — тот гостил у одного из своих новоявленных товарищей. Маледиктус никогда раньше не приходилось мириться с кем-либо, и она рассудила, что начать с небольшого подарка будет славным решением. В запретную секцию библиотеки Том мог пробраться и без помощи Нагайны, но у нее был доступ ко всей литературе школы, включая личные архивы профессоров. Иногда она «одалживала» у них что-то по мелочи. Книгу о создании крестража маледиктус решила не возвращать владельцу. Ее саму данная тема мало интересовала — старенький томик просто затесался в стопке куда более любопытного чтива. Но вот Реддл, как тогда подумалось Нагайне, смог бы оценить ее по достоинству. Подарок маледиктус оставила на столе в спальне Тома, а сама же решила ждать над потолком, в воздушной прослойке между этажами. Тело змеи позволяло находится сутками — даже неделями — в малоподвижном режиме и без особой нужды в еде. …От затянувшегося сна ее разбудил запах Реддла. Проморгавшись, она чуть потянулась вперед и наклонила голову к небольшой щели между досок, чтобы взглядом найти фигуру Тома. Тот как раз заметил на столе предмет, ему не принадлежавший. А после отреагировал в своем репертуаре — непредсказуемо. Швырнул книгу в стену и застыл посреди комнаты, шумно вдыхая и сжимая кулаки. — Ты здесь? — холодно поинтересовался он в пустоту, впервые заговорив с Нагайной на английском, а не на парселтанге. Возможно, так он хотел задеть ее. Если да — то сработало превосходно. Маледиктус не понравилось, поэтому и отвечать она не стала. Том же, процедив что-то неразборчивое, запрокинул голову и прикрыл веки, выдыхая через распахнутый рот. Он долго молчал, будто не мог подобрать ни правильных слов, ни реакции. Все его тело было напряжено почти до скрипа мышц — Нагайна без труда рассмотрела это сверху. — Скажи, что твой абсурдный бойкот закончен, — прошипел он уже на парселтанге. И в этот раз тихо, почти с надломом в голосе. Как позабытый, никому ненужный ребенок. Криденс иногда звучал так, размышляя вслух о своей семье. Эта интонация каждый раз ковыряла новые дыры в сердце маледиктус, обычно скупой на чувства. Она и сама являлась таким же ребенком. Одна из досок в потолке была паршиво закреплена — Нагайна знала это наверняка. Нужно лишь приложить чуть-чуть силы, чтобы та отошла в стыке со стеной и прогнулась вниз, образуя щель. Мягко просочившись через отверстие, маледиктус скользнула на раму балдахина одной из кроватей. Взгляд Тома вцепился в нее до того, как Нагайна оказалась на полу. Парень тут же двинулся навстречу, почти сорвавшись с места. — Это все ненормально, ясно тебе?! Все то, что ты делаешь, — заявил он, эмоционально взмахнув рукой. — Ты пытался меня ранить, — возразила маледиктус, собрав часть своего тела в кольца, а вторую приподняв в вертикальное положение. Реддл поперхнулся воздухом от возмущения. Глаза его округлились, а пальцы задрожали, будто он вот-вот закричит. Но вместо крика раздалось холодное, почти стальное: — Ты собиралась уйти. Я ответил угрозой на угрозу. Аргумент показался Нагайне убедительным. Даже неоспоримым. Маледиктус покосилась на книгу у стены и поинтересовалась невзначай: — А подарок швырнул, потому что не понравился? Или чтобы меня задеть? Реддл наградил ее тем самым взглядом, значение которого Нагайна не могла понять уже какой год подряд. Так смотрел только он и исключительно на нее. После, скользнув ладонью по лицу, Том устало вздохнул и сделал шаг прочь, чтобы подобрать книгу. Следующие пару минут он листал ее, нахмурившись. — Я не видел этого в нашей библиотеке, — наконец констатировал парень, присев на край ближайшей кровати. Глаза его не отрывались от страниц. Нагайна мысленно ухмыльнулась, наблюдая за ним. — Ну… Лучше ею лишний раз не светить, — уклончиво ответила она. Том не отреагировал, уже уйдя с головой в чтение, но маледиктус знала — ее слова были услышаны. Следующие пятнадцать минут Реддл был занят лишь книгой. Нагайна не торопилась его отвлекать. — Крестражи, значит… — отозвался парень наконец, оторвав взгляд от страниц. На его губах заиграла улыбка. — Подталкиваешь меня к Темным искусствам? Дамблдор тебя за такое по головке не погладит. — Беда-а, — безразлично протянула Нагайна. Реддл, не удержавшись, от души расхохотался. Маледиктус каждый раз наслаждалась этим звуком, пусть и не давала Тому об этом узнать. — Ты же понимаешь, что с крестражем я смогу стать неуязвимым? У тебя больше не выйдет меня запугать. Он закрыл книгу, положив ту на колени. Взгляд его стал немигающим и испытывающим. — Так что… Благоразумно ли все это? — улыбнулся Том, чуть наклонив голову в бок. Пожалуй, тогда Нагайна впервые поймала себя на мысли: этот мальчишка… красив, словно ядовитый цветок, притягательный и опасный одновременно. Все, что было в нем, влекло и отталкивало. Маледиктус пугало, как Реддл становится неотъемлемой частью ее жизни. И вместе с тем она хотела, чтобы он задержался там подольше. — Попробуй создать крестраж так, чтобы я не заметила. Получится? — с легким вызовом поинтересовалась она. Том разочарованно цокнул, но после фыркнул, качнув головой. — Это даже льстит, в курсе? То, что ты следишь за мной круглыми сутками. Я тебе интересен. Сказать на это было нечего. Как ни парадоксально, но именно с того момента Нагайна и Том стали ближе. Реддл все еще пытался пересечь проведенную маледиктус черту, но уже не так настойчиво и агрессивно — ограничивался осторожными вопросами. — Сколько тебе сейчас лет? Том попытался изобразить скучающую интонацию, но Нагайна знала — он с жадностью, граничащей с помешательством, готов был вцепиться даже в крупицу информации о ней. Чего она не понимала — природы этого интереса. Маледиктус задумалась, пытаясь вспомнить цифру хотя бы для себя. В итоге поняла, что теряется где-то между двадцатью пятью и тридцатью. Пальцы Тома мимолетным касанием скользнули от кончика ее носа к началу туловища. От этого под чешуей Нагайны что-то восторженно затрепетало, почти болезненно. И она сбилась с мысли окончательно. Физическая близость не была для Нагайны чем-то новым, но после кончины Криденса она успела позабыть, каково это — находиться рядом с кем-то, чувствовать чужое тепло и ненавязчивые, лишенные отвращения прикосновения. Возможно, она становилась слишком ручной. Но тогда это казалось правильным. Контролируемым. Нагайна вздохнула, устраивая голову удобнее на коленях Реддла. Как и большинство подростков, он стремительно рос, и маледиктус на его фоне уже не выглядела столь внушительно, как пару лет назад. — Снова вынюхиваешь обо мне? — лениво протянула Нагайна. — А я думала, мы уже прояснили этот момент. Том цокнул, чуть пошевелив вытянутыми ногами и удобнее устраивая спину около ножки кровати. Слизеринская спальня пустовала — все студенты отправились на матч по квиддичу, который Реддл по-особенному недолюбливал. Нагайна и сама не нашла ничего интересного в этом виде спорта. Но у квиддича было свое преимущество — когда все бросались смотреть матч, в Хогвартсе воцарялись тишина и уединение. — Ты не запрещала мне задавать вопросы, — буркнул Том, демонстративно таращась в свиток перед собой. Нагайна знала, что он перестал читать его еще минут десять назад и сейчас лишь делал вид. — Не хочешь, чтобы я выяснил все сам, отвечай. — Это была приказная интонация?.. — Умоляющая. Я в отчаянии. Хоть на колени ставь, — заерничал Реддл, кривляясь. Нагайна хмыкнула, после наконец сказала: — Я старше тебя. — Это не имеет значения. — Правда? Тогда зачем спрашивал? — Я про… а, к дракклу, знаешь?.. — буркнул Том и, нахмурившись, демонстративно тряхнул перед собой свитком. — Забудь. Маледиктус какое-то время понаблюдала за ним снизу-верх. Было что-то нелепое в том, как люди цеплялись за внешний облик и считали, что им можно объяснить все остальное. — Просто вообрази меня такой, какой захочется. — Что за чушь?.. — спустя паузу промычал Том. — Хотел бы вообразить — не стал спрашивать. Какие у тебя волосы? Нагайна, дернув головой, неохотно прошипела спустя пару минут: — Черные. — Ясно. А глаза? — Хм. Черные. — А другие цвета ты знаешь? Или только этот? — съехидничал Реддл, покосившись вниз, чтобы поймать ее взгляд. — Про кожу спрашивать вообще стоит? Или ничего нового не узнаю? Нагайна, к собственному удивлению, даже оскалилась, изображая улыбку. После все же сухо пошутила: — Иногда глаза становятся золотыми. Обычно — когда мне не нравится собеседник. Реддл долгое время молчал — на миг маледиктус даже подумала, что он снова увлекся чтением, и приподнялась, чтобы удостовериться в этом. Но его взгляд все еще держался на ней, словно намертво припаянный. Когда Нагайна посмотрела на Тома, он, улыбнувшись, удивительно мягким голосом заявил: — Хах… Я бы взглянул на это. А после, хмыкнув и вновь становясь заносчивым, он надменно бросил, пряча лицо за свитком: — Ну хоть свою национальность скажи. Сократи круг для моих… фантазий. — Внешность, раса, возраст, пол… Почему это так важно? Что эти детали изменят? Том тогда, при всем его красноречии и любви рассуждать, не смог найти ответа. Но поток его вопросов о личности Нагайны на какое-то время прекратился. Вместо этого он сконцентрировался на себе и своих целях. У него начали появляться… последователи. Друзьями маледиктус назвать их не могла — слишком уж охотно бросались выполнять поручения и прихоти Тома. Нагайну это больше забавляло, чем беспокоило. За время, проведенное в Хогвартсе, она наблюдала разное проявление юношеского максимализма. А от Реддла она с самого начала не ожидала посредственности. И все же… — Они всерьез называют тебя Волан-де-Мортом? Не находишь это… ну… Подобрать подходящий, но не оскорбительный эпитет не удалось, так что Нагайна замялась. Впрочем, и сказанного Тому оказалось достаточно, чтобы перейти из состояния тотальной сосредоточенности в состояние взвинченности. Замок старого сундука, на который парень накладывал защитные чары, заискрился, и Реддл приглушенно выругался, тряхнув рукой. — Носить магловское имя отца — унизительно, — рыкнул он, перехватывая палочку удобнее, чтобы продолжить начатое. Нагайна, бросив на Тома беглый взгляд, решила подобраться поближе и заскользила вниз по горке из различного хлама. Что-то звякнуло позади, зашуршали свитки, а один из кубков, забавно прыгая по уступам, понесся к полу. Маледиктус успела поймать его хвостом до падения и кое-как устроила на плоском портфеле. В Выручай-комнате всегда царил хаос из забытых и потерянных вещей. Так много укромных мест и темных углов, где можно свернуться и дремать битыми сутками. Эта комната долгое время была одним из убежищ для маледиктус. Но с недавних пор этим местом пользовался и Реддл — куда менее бережно. Чего только стоила его коллекция украшений, проклятые им ради «научного» интереса, спрятанная здесь. Подобравшись к Тому поближе, Нагайна иронично полюбопытствовала: — Так и что же? Мне теперь тоже называть тебя этим длинным и откровенно странным именем? Реддл, пересев с корточек на колени, нахмурился, пристально всматриваясь в замок сундука. После буркнул: — Желательно бы. Честно говоря, Нагайна не стала бы называть его Волан-де-Мортом даже под угрозой мучительной расправы. Она едва ли могла придумать занятие глупее, чем подыгрывать и без того разбушевавшемуся эгоцентризму Реддла. — Отказываюсь. Том, сжав губы в кривую линию, качнул головой, но не оторвал взгляда от скважины. Казалось, что сундук для него сейчас куда важнее и интереснее Нагайны, которая, в общем-то, и привела парня в Выручай-комнату. С профессорами Реддл был предельно вежлив и внимателен, но наедине с маледиктус он превращался в откровенного засранца, не знакомого с манерами и приличиями. — Можешь называть меня, как захочешь, — наконец решил он, небрежно дернув плечом. — На мили вокруг парселтанг знаем только мы с тобой — больше тебя здесь никто не поймет. В его словах было нечто такое, что неприятно царапнуло маледиктус по нервам. Она отвернулась, скучающим взглядом окидывая горы хлама в огромной комнате. Реддл порой казался ей несмышленым и неловким котенком, который пытается шипеть на созданий крупнее и сильнее. Маленький зверек, что прощупывает границы и на практике вычисляет свое место в мире. Но это было лишь ее видение — Нагайна никогда не задавалась вопросом, какие цели рисовал себе Том. Это она и спросила, пока он продолжал воевать с защитными чарами, которые давались ему труднее прочих. Реддл долго молчал. Взгляд его стал отсутствующим, а тонкие пальцы беззвучно постукивали по крышке сундука, будто в такт мыслям. — Не хочу прожить заурядную жизнь, — наконец ответил он. — Я знаю, что был рожден для чего-то великого. Я отличаюсь от других — это не может быть просто так. — Ты действительно отличаешься, — задумчиво подтвердила Нагайна. «В тебе полно тьмы, что толкает тебя в ряды прочих чудовищ, созданных ей», — то, что ей, возможно, стоило тогда добавить. — Временами ты напоминаешь мне Геллерта Гриндевальда. Особенно — своим стремлением превосходить других в чем бы то ни было. Том, нахмурив лоб, повернул голову в ее сторону. — Гриндевальд?.. Я немного слышал о нем. Салазар, сколько же тебе лет, раз ты его застала? Нагайна неопределенно дернула кончиком хвоста. — Он же был революционером, да? — напрягая память, уточнил Реддл. — Хотел раскрыть магический мир и поработить маглов. Хм. Ты была на его стороне? — Не была. Никогда не волновала политика. Мой… друг служил ему. Недолго. Маледиктус чуть сдвинулась, боком отодвигая прочь небольшой коробок с неизвестным содержимым. Смысла в этом особого не было — просто ей стало слишком неуютно оставаться неподвижной. О Криденсе говорить не хотелось. Память о нем ощущалась чем-то сакральным. Личным. — Гриндевальд был необычным волшебником. Пожалуй, что даже странный. Амбициозный. И… — Нагайна задумалась на мгновение, — слишком дерзкий. — Дерзкий? — переспросил Том, ухмыльнувшись. — Ты поэтому нас сравнила? Змея качнула головой. — Ты осторожнее его. Самоуверенность бывает губительна. Гриндевальд поставил перед собой слишком глобальные цели. Поверил, что всесилен и сможет добиться чего угодно. Неудивительно, что его планы в итоге провалились. Том нахмурился, опустив взгляд в пол. Несколько раз постучал палочкой по ладони, обдумывая сказанное. — Так и что же? Твоя тактика — оставаться в стороне? Совсем ничего не делать и просто… мириться? Нагайна собиралась кивнуть в ответ. Потому что ее прошлая жизнь шла именно в таком ключе — обстоятельства задавали направление, а маледиктус повиновалась. Раньше ее подобное положение вещей едва ли беспокоило. Пожалуй, что не оскорбило и в тот момент. Она даже собиралась дать очередной равнодушный ответ, но… Но насмешливый голос Реддла прозвучал раньше: — Тебе самой не противно? Ты от рождения наделена силой и долголетием, а тратишь это на то, чтобы… — Том экспрессивно взмахнул рукой, скорчив досадливую гримасу, — чтобы прятаться по щелям в стене и просто ждать своего конца. Что-то неприятно ударило под дых — не буквально, но все еще ощутимо. Золотые глаза маледиктус угрожающе прищурились. — Будешь учить меня жизни? Серьезно? — непривычно ядовито поинтересовалась она. — Мальчишка, которого все бросили сразу после рождения? Тонкие пальцы Тома сжались на палочке до белизны в костяшках — Нагайна заметила это раньше, чем его острый, полный гнева взгляд на себе. Но проклятий не последовало. Криков и оскорблений — тоже. По какой-то причине, Реддл даже не пошевелился. Лишь дернул плечом и сердито засопел. Маледиктус должна была обратить внимание на эту нетипичную для Тома реакцию. В тот день было много сигналов — заметь которые Нагайна, и история, возможно, двинулась бы в совершенно другом направлении. Но она, пожалуй впервые в своей жизни, слишком сконцентрировалась на своих мыслях и эмоциях, чтобы следить за Реддлом, как делала обычно. — Меня утомил этот мир еще до твоего рождения, — добавила она, напрягаясь в позвоночнике, словно инстинктивно готовясь к прыжку. — Я видела больше, чем ты прочел в книгах, и, поверь мне, этот мир не так просто подчинить своей воле. Не важно, кто я. И не важно, кто ты. Ведь мы не хозяева даже собственным судьбам. Мы — заложники воли свыше. И чем быстрее ты это усвоишь — тем лучше. Последние слова, пропитанные злостью, рассекли воздух. А после них на Тома с Нагайной свалилась тишина — гнетущая и почти удушающая. А еще — бесконечно долгая. Реддл долго молчал, скрестив руки на груди и, кажется, озадаченно покусывая нижнюю губу. И затем, чем слегка удивил Нагайну, ухмыльнулся и с кряхтением встал с пола. Отряхивая с брюк пыль, он насмешливо бросил: — Это была какая-то восточная мудрость, о которой я не просил? Том фыркнул, спрятал палочку в рукав мантии и оглянулся по сторонам, приняв максимально непринужденный вид. — Ну, в любом случае расклад не такой уж паршивый, — он, поймав непонимающий взгляд Нагайны, самодовольно ухмыльнулся. — Сказал же: я был рожден для величия. Маледиктус несколько раз моргнула, не в силах подобрать ответа. Да и что можно было сказать на столь чудовищную самонадеянность? — Ты сама-то чего хочешь? Вопрос, на который мало кто мог бы ответить честно, — даже самому себе. Но не Нагайна. Ее желания были примитивны и просты для формулировки. В начале ей хотелось понять, почему окружающие ее боялись. Позже — найти способ быть услышанной. А после маледиктус думала лишь о Криденсе, и ничего более не имело значения. Нагайна знала, что мир предвзят, в частности подобным ей. Она не была наивна в отличие от волшебников в Европе, которые искренне верили в свое притеснение и искали врагов в маглах или же полукровках. Но маледиктус знакома с настоящим угнетением. В Азии часть волшебников жила в горах или иных далеких от цивилизации местах, ведя аскетический образ жизни. Другие оставались в городах, но не брезговали браконьерством или даже рабством. Довольно тривиальный и понятный порядок вещей: сильный пожирает слабого. У мироздания есть иерархия и строгая структура. Птицы не решают, когда взойдет солнце, а рыбы не выбирают направление течения. Они либо принимают это и подстраиваются, либо погибают. Поэтому Нагайна никогда не задумывалась над тем, чтобы пытаться менять окружающий мир: это была заведомо проигранная битва. Она не стремилась к эфемерному величию, в которое верила еще меньше, чем в существование Ма-ру. К тому же, она не была обыкновенным человеком — половина ее сути принадлежала дикому, темному миру. И эта часть придерживалась элементарных вещей. Выжить. Приспособиться. Убить, если потребуется. Нагайна могла бы ответить Тому, что последним ее желанием было прикончить Дамблдоров. Но оставила это при себе, рассудив, что от Реддла сейчас вреда будет больше, чем пользы. Он юн и слишком самоуверен. К тому же импульсивен, как и прочие мужчины. Что Том сделал бы в свои шестнадцать? Собрал товарищей и подстроил покушение на Альбуса? Даже в мыслях это прозвучало абсурдно и смешно. Но в тот же момент Нагайну посетила и другая идея. Что, если бы Реддл был старше и опытнее? И на его стороне оказалась не шайка зеленых студентов, а обученные волшебники, равные по способностям приспешникам Гриндевальда? В таком случае идея Тома достичь его «величия» могла оказаться выгодной и для маледиктус. Нужно лишь проконтролировать, чтобы он к нему реально приблизился. Поэтому впервые за свою жизнь Нагайна соврала. — У меня нет конкретных желаний. Я просто любопытна. Будь маледиктус в облике человека, она бы улыбнулась. Но в качестве змеи лишь наклонила голову чуть ниже, сверкнув золотистыми глазами. — А наблюдать за тобой весьма интересно. Реддл, казалось, не удивился ее словам. Возможно, он отчасти ждал именно их, заранее сделав определенные выводы относительно Нагайны. Он ухмыльнулся, чуть приподнял правое плечо. — Допустим. Но одно лишь… «наблюдение» мне не выгодно. Взамен я хочу если не подчинения, то хотя бы сотрудничества. Нагайна тоже не удивилась — Том везде и во всем искал для себя выгоду. Его отношения с кем-либо другим базировались исключительно на таком принципе. Маледиктус это подходило более чем — это она могла понять. — Ясно. Тогда я буду полезной. Это не оказалось такой уж сложной задачей. Союзники Реддла — такие же юнцы, как и он сам — могли лишь повиноваться его приказам и вести себя прилежно, чтобы не привлекать ненужного внимания со стороны профессоров. Единственное, зачем Том держал их, — чтобы воспользоваться в будущем, уже за пределами Хогвартса. На фоне этой шайки зеленых «авантюристов», Нагайна без труда оставалась полезнейшим союзником. Она, будучи незаметной, присматривала за студентами и время от времени подсказывала Тому, кого можно завербовать, а кого лучше держать на расстоянии. Сообщала, если профессора собирались устроить очередной рейд по комнатам, чтобы найти украденные книги из запретной секции библиотеки. А еще добывала Реддлу редкие артефакты, если находила те полезными. А позже провела Тома в Тайную комнату, на которую наткнулась во время очередной своей прогулки по скрытым ходам школы. …Реддл, нервно переминаясь с ноги на ногу, настороженным взглядом сверлил проем в виде разинутого рта огромной статуи. Палочка в пальцах Тома подрагивала, готовая отправить убийственное заклинание в любого, кто посмеет атаковать. Нагайна его нервозности не разделяла: она изредка зевала и время от времени прислушивалась к окружению. Но за последние десять минут в сырых катакомбах маледиктус не услышала ничего, кроме неровного дыхания Реддла и капель воды. — Откуда ты знаешь, что он мне не навредит? Или будешь драться за меня? — ехидно уточнил Том. Нагайна, бросив рассеянный взгляд на массивный тоннель, который едва позволял василиску передвигаться, быстро прикинула свои реальные шансы против огромного чудовища. Те, честно признаться, были невелики — что в облике змеи, что в облике ведьмы. — Пожалуй, откажусь от поединка. Не моя весовая категория. Реддл недовольно закатил глаза. — М-м… Обнадежила. Взвинченность Тома действовала на нервы и немного беспокоила — обычно в таком состоянии он становился вспыльчивым и совершенно непредсказуемым. Это могло повлечь ненужные им риски. Нагайна бегло огляделась по сторонам, подползла ближе к одной из решеток — выломанных и искореженных василиском или кем другим. Не раздумывая и не тратя время на мнимую жалость, маледиктус полоснула кончиком хвоста по острому пруту, сорвав несколько чешуек подряд. После многочисленных обращений в змею и обратно, боль стала настолько привычной, что практически потеряла для маледиктус значение. — Протяни ладонь. Реддл нахмурился, но почти сразу повиновался, наклоняясь. В следующее мгновение хвост змеи мазнул по его руке, оставляя алый след на бледной коже. Том брезгливо поморщился в ответ, но в черных глазах промелькнуло нечто, отдаленно похожее на восторг. — Та-ак… — протянул он, выпрямляясь. Его взгляд почти сразу же впился в зияющую дыру туннеля. — И как змеиная кровь мне поможет? Василиск слеп или туп, чтобы спутать меня с рептилией? — Кто знает. Меня не тронул. Понадеемся, что и тебя — тоже. — Понадеемся, — ядовито передразнил Том. — Блестяще. Он небрежно дернул палочкой, накладывая на хвост Нагайны простенькое исцеляющее заклинание. В этот же момент где-то в глубине туннелей раздалось зловещее шипение, заставившее Реддла напрячься сильнее прежнего. — Если василиск подчинится, прикажи ему убить кого-то для тебя, — добавила маледиктус, принимая более удобное положение около Реддла. Том промолчал, но в его глазах четко читался конкретный вопрос. — Проверим его полезность на практике, — пояснила Нагайна. В конце концов, что еще можно приказать огромному и кровожадному чудовищу? — Никогда не убивал раньше, — бросил Том, натянуто улыбнувшись. — Это несложно. Особенно если убивать придется не тебе. Как выяснится сильно позже — змеиная кровь не требовалась для подчинения василиска. Наиграться со своей новой игрушкой Том не успел — убийство Миртл шокировало всю школу и создало невообразимый шум. Тут же началось расследование, допросы студентов и поиск виновника. Нагайна не дала Реддлу даже задуматься о панике. Она знала секреты всех обитателей замка, так что подсказать Тому вариант, на кого будет проще всего перевести все подозрения, ей не составило труда. Репутация безупречного студента тоже сыграла весомую роль, и вместо Реддла исключили другого ученика. Но Тайную комнату вместе с его обитателем пришлось запечатать обратно до более подходящего времени. Том недолго расстраивался из-за потери — очень быстро его вниманием завладела собственная родословная, что лично Нагайна посчитала глупой тратой времени и ресурса, но препятствовать в поисках не стала. …По ту сторону стены Реддл бурчал что-то под нос и шелестел свитком. Нагайна, не чувствуя ног от усталости, сидела прямо на полу тайного коридора, тянувшегося вдоль слизеринских спален. Оба молчали уже более часа — присутствие друг друга в какой-то момент стало столь привычным, что перешло в раздел «необходимое», даже если говорить было откровенно не о чем. Конечно, было бы лучше, окажись маледиктус в самой спальне, а не за стеной. Но в тот момент такой возможности у нее не было. Нагайна проводила слишком много времени в облике змеи, это все чаще затягивалось до нескольких недель. Обратное обращение в человека обходилось ей трехкратной, почти нестерпимой даже по меркам маледиктус болью. Пришлось начать ограничивать себя в трансформациях. А показываться Реддлу без брони в виде чешуи она не торопилась по множеству причин. Поэтому разговоры с Томом через стену стали почти обыденностью. Тот первое время негодовал, возмущался и без остановки язвительно интересовался в смысле таких диалогов, но непоколебимое упрямство Нагайны в итоге заставило его махнуть рукой и смириться с новым положением дел. — Расскажи о своей семье, — внезапно раздался тихий, полный усталости голос парня. Маледиктус шумно вздохнула и, прислонившись затылком к стене, прикрыла веки. Дрожащие пальцы бездумно теребили край рубашки, найденной ею недавно в Выручай-комнате. Ее в тайне нервировал интерес Реддла к его родословной — Криденса подобное любопытство привело не к счастливому финалу, лишь к очередным разочарованиям. Да и делиться собственной историей — далекой от чего-то нормального — Нагайне не хотелось совершенно. К тому же, практического смысла в этом не было никакого. — Ты все еще здесь? — нетерпеливее уточнил Том. — …да. — Так рассказывай. Или что? Я недостоин твоей откровенности? Девушка, поджав губы, задумалась. Сердце заметно ускорилось в своем ритме — казалось, что сами воспоминания о прошлом злили маледиктус. — Я знала только мать, — наконец ответила она. — Трусливую и глупую. Нагайна не поверила собственным словам — от этого стало только хуже. Том тоже уловил фальшь в ее интонации. А потому поспешил уколоть в ответ за ложь, которую терпеть не мог больше прочего. — И что же? Она, как и ты, пряталась от людей за стенами и не показывалась на глаза? — Я осторожна, и только, — в который раз пояснила Нагайна, дернув бровью. — Есть разница. Очередная ложь — маледиктус слишком часто начала прибегать к ней. Но Том из-за своей непредсказуемости не внушал ей доверия, так что она не спешила раскрываться перед ним лишний раз. Хотя, возможно, причина была совершенно в другом. Не исключено, что Нагайна попросту боялась его реакции на ее человеческий облик. Или же — что еще хуже — переживала, что неугомонный подросток растеряет к ней всякий интерес и потому перестанет считаться. Впрочем, думать обо всем этом совершенно не хотелось, так что маледиктус отмахнулась от назойливых мыслей. Циничный смешок Тома за стеной заставил Нагайну вернуться к их диалогу: — Моя мать боялась меня. И моего разоблачения. На родине подобных мне не выносят, считают проклятыми монстрами, — выдавила она, сложив руки на груди и плотно сжав их. — Мы вечно были в бегах. И только смерть заставила эту женщину наконец остановиться. — То есть… Она не была маледиктус, как ты? — уточнил Реддл так, будто вовсе не удивился. — Нет. Я не встречала подобных себе. И хватит об этом, — раздраженно отрезала Нагайна. Том молчал несколько благословенных минут, прежде чем продолжить свой утомляющий допрос: — Ненавидишь ее? Маледиктус, испытав странное желание сжаться как можно компактнее, заерзала спиной вдоль стены. Слово «ненависть» показалось тогда таким громким, колючим, словно терновый куст. С упоминанием матери в одном предложении оно причинило Нагайне странную, плохо понятную ей боль. — Нет, — наконец выдавила она. — Тогда что? Неужели любила? «Я держалась ее, потому что больше никого не было. Как волоклюй, который умер бы с голода в одиночестве». От этой мысли стало еще паршивее. — Нет. Не думаю. Том замолчал на какое-то время. Чуть погодя Нагайна услышала шелест — ей почудилось, что парень отложил свиток прочь. — А ты вообще на это способна хоть? — поинтересовался он поразительно осторожно, без уже привычной спесивости или саркастичности. — Что?.. — Я никогда не видел твоих эмоций. Только раздражение, будто на хвост наступили, и все. Ты больше змея, чем человек. Так вот… Змеи способны любить? Вопрос Реддла застал ее врасплох. Она, нахмурившись, всерьез задумалась, пытаясь отыскать в памяти момент, где бы испытывала что-то хоть немного похожее на любовь. На ум приходил лишь Криденс, но его лицо вдруг показалось практически незнакомым. А тоска по нему не кольнула в сердце, как было раньше. Это ее взволновало. Маледиктус непроизвольно подтянула колени к груди и нахмурилась еще больше. Она вдруг поняла, что не помнит, когда в последний раз вообще думала конкретно о нем, а не мести за его судьбу. Признавать, что внутри не осталось ничего человеческого, Нагайне совершенно не хотелось. «Успокойся. Прошло слишком много лет. Время даже камни стирает в прах». — Я способна на любовь, — упрямо проворчала она. — Просто не разбрасываюсь ей. Том не стал комментировать ее ответ. Вместо этого парень надолго замолчал, обдумывая что-то. А после, шумно вздохнув, признался: — Я своих презираю. Мне безумно хочется… причинить моей семейке столько страданий, чтобы каждый взвыл от отчаяния. Его голос звенел от злости, которую Реддл даже не пытался спрятать. Но, вместе с тем, в том проскользнула горечь, которая была Нагайна слишком хорошо знакома. Брошенные дети — как бы ни отличались друг от друга — звучат одинаково. — Так отомсти, — отозвалась она. — Возможно, поможет. — Отомстить как? Предлагаешь убить их? — Как вариант. Убей. Создай новый крестраж. Два в одном, — Нагайна безразлично пожала плечами. Том молчал не меньше пары минут. — Ты сейчас серьезно это предложила? — Реддл, почему-то, звучал удивленно. Нагайна, в отличие от него, не медлила с ответом совершенно. — Если тебе это доставит удовлетворение… Почему нет? — Ха-ах… а как же этика? Мораль? Я даже не знаю, закон? — съехидничал Реддл. Нагайна искренне не понимала, к чему это паясничество. — Люди слишком высоко оценивают жизнь. В природе убийства — часть цикла. — А ты сейчас не подменяешь ли понятия? В природе убийство — вопрос выживания. Разве это не то, что ты должна была мне сказать, как мудрый и правильный взрослый? Маледиктус закатила глаза, начиная уставать от этой бессмысленной дискуссии. — Природа жестока, как и мир в целом. Ты уже убивал, так в чем отличие? За стеной раздался неразборчивый звук — Том то ли цокнул, то ли щелкнул пальцами. — Я бы назвал случай с Миртл не убийством, а досадной случайностью… приведшей к некоторой выгоде для меня. — Ловкая формулировка. Давай притворимся, что я ей поверила, — хмыкнула Нагайна. Реддл поддержал ее коротким смешком. — В тебе и правда ничего не екает от мысли об убийстве? — зачем-то уточнил Том, хотя ответ ему был известен. — Меня, скорее, утомляет этот разговор. Короткая тишина, которая опустилась между ними после, была полна негласного понимания. На миг, Нагайна даже забылась и ощутила себя так, как раньше могла лишь в компании одного человека. Когда не нужно казаться кем-то другим. Когда примут даже чудовищем. Зыбкое умиротворение нарушило сдавленное мычание Тома — такое, будто он остервенело тер лицо ладонями, что заглушили часть звука. — Что у тебя там происходит? — уточнила Нагайна, чуть напрягшись из-за резкой перемены в атмосфере. — Я хочу тебя увидеть. Именно сейчас, — огорошил ее Реддл. — Во втором твоем облике. Бесит, что никогда его не видел. И всего на одну короткую секунду маледиктус захотелось поддаться. Подняться на затекшие ноги, покинуть темный, полный пыли и паутины коридор и войти в комнату Тома, как человек. Но она тут же запретила себе эту слабость. Нельзя подыгрывать Реддлу — в противном случае, он поймет свое влияние на нее, а это в планы Нагайны не входило. Она поспешила сменить тему: — Я тут подумала… Волан-де-Морт — ужасное имя. Длинное и неудобное. Том картинно застонал за стеной, демонстрируя недовольство. — Снова эта тема… Нагайна ухмыльнулась, расслабляясь. — Да. Тебе нужен титул. — Титул? Ты серьезно? — Том едва не смеялся. — И какой же, позволь спросить? Великий владыка? — издевался он, коверкая голос. — Представляешь, как это будет зву… — Темный лорд, — оборвала его Нагайна. — С учетом твоей страсти к Темным искусствам… в этом есть определенный смысл. Предложенный вариант, к тому же сказанный серьезным тоном, заставил Реддла перестать паясничать. Он умолк на пару мгновений, а после уже спокойно, даже польщенно заявил: — Не думал, что именно ты однажды предложишь подобное. Мягкость в его голосе слегка смутила Нагайну, и она поспешила объясниться: — Титул давно напрашивался. Слуги подчиняются охотнее, чем соратники. Дай прочим понять, что вы никогда не будете равны. Если, конечно, не собираешься делиться славой. Она услышала тихое постукивание пальцев Тома по паркету. — И правда… не планировал, — с его губ сорвался легкий смешок. — Во всяком случае, не со всеми. К началу седьмого курса Реддл вернулся в Хогвартс с очередным крестражем. Нагайна не стала расспрашивать его о подробностях — они особо и не интересовали ее. Сам Том отделался парой коротких фраз, и с головой ушел в подготовку к выпускным экзаменам. Изучение Темных искусств оставалось в приоритете. Отношения Реддла с единомышленниками претерпели заметные изменения — все больше вырисовывалась четкая иерархия. В происходящее Нагайна не вмешивалась, лишь временами давала Тому совет, если тот его просил (что, к слову, стало значительно реже). В остальном же, она предпочла позицию наблюдателя. Время шло. Осень сменилась зимой — особенно снежной в том году. Вопрос того, что будет дальше между Нагайной и Реддлом, — после его выпуска — назревал сам собой, и было ясно, что Том не постесняется его однажды задать. Так и случилось в одну из ночей, когда Реддл засиделся в библиотеке за горой книг, а маледиктус отдыхала на соседнем столе, свернувшись в несколько колец и время от времени проваливаясь в дрему. Они были лишь вдвоем. Прочие студенты разошлись по спальням еще пару часов назад, в школе был строгий комендантский час, который Тома волновал мало — он пользовался показанными Нагайной тайными ходами, чтобы оставаться не пойманным профессорами. — Летом ты уйдешь со мной или останешься в Хогвартсе? Вопрос Реддла поразил маледиктус, словно внезапная вспышка света в туннеле. Пусть тот и был задан непринужденно, почти буднично. Том даже глаз от книги не оторвал, с ленивым выражением лица продолжая читать содержимое. Нагайна приподняла голову, впившись взглядом в профиль юноши. Тот, почувствовав ее внимание, чуть повел плечами и подпер подбородок кулаком. — Кхм. Просто даю тебе понять, что… такая возможность есть, — пояснил Реддл уже с заметной неловкостью. — Уйти со мной. Я против не буду. Редкая неуклюжесть Тома, которая проскальзывала только в общении с ней, обычно трогала Нагайну. Но сейчас она была слишком напряжена, чтобы умиляться. — У меня здесь неоконченное дело, — наконец обронила маледиктус. Лишь тогда Реддл встретился с ней взглядом. Нагайне померещилась надежда в его черных глазах — словно парень морально готовился к твердому отказу. — Какое? Я помогу решить. Нагайна никогда не признавалась ему в своей неприязни к Дамблдору, хотя видела, что в этом они с Томом схожи, пусть у Реддла и не было таких же весомых оснований недолюбливать старика. Тот момент показался идеальным, чтобы наконец обозначить свои интересы. В конце концов, Нагайна так и планировала: Том нужен был ей лишь для мести. Она быстро покрутила головой, хотя озираться не было необходимости. У Реддла давно вошло в привычку ставить барьер, через который призраки — верные шпионы Альбуса — пройти не могли. А зачарованных портретов в этой секции библиотеки не было. Их никто не слышал и не видел. — У меня давние счеты с Дамблдором. Хочу убить его. Но пока не могу. Глаза Тома невольно округлились от удивления, но почти сразу же в них проскользнуло понимание. Часть картинки в его голове наконец сложилась. — То есть… цена твоей преданности — жизнь одного волшебника? Формулировка Нагайне не понравилась — что-то странное проскользнуло в ней, но маледиктус не успела разобрать, что именно. Реддл же вцепился в свой шанс: — Что ж, в таком случае я мог бы… Нагайна перебила Тома быстрее, чем тот успел закончить мысль: — Нет. Не мог бы. Она и сама поразилась импульсу, что подтолкнул ее на резкий ответ. Но мысль, что Реддл тут же бросится разбираться со стариком, повергла ее в безотчетный ужас. Его причину маледиктус поняла довольно быстро и озвучила вслух: — Я знаю Дамблдора лучше, чем кто-либо. Прикидывала способы его убийства годами. Это невозможно, его не застать врасплох. Не ударить со спины, не отравить и не подкинуть проклятый предмет — он всегда начеку. Это не то же самое, что убить студентку или пару маглов — твои методы здесь не сработают. Лицо Тома исказилось в оскорбленной гримасе. Он захлопнул книгу перед собой с таким усердием, что едва не загасил этим рядом стоящую свечу. — Шанс убить его есть лишь в поединке. И ты в нем не выстоишь, — добавила Нагайна. — Не сейчас. — Ты этого не знаешь, — процедил Реддл, плохо пряча гнев. — Нет, знаю. Том медленно выпрямился, расправляя плечи. Глаза его сузились, буравя маледиктус тяжелым взглядом. Дыхание стало более поверхностным, частым. Реддл подбирал слова в ответ, но Нагайна уже все знала: воздух вокруг них наполнился его эмоциями. — Зачем тебе торчать здесь, если и сама бессильна против Дамблдора? — наконец вытолкнул из себя Том. — Чего ты не договариваешь?! Когда он хотел, то мог звучать властно. В такие моменты могло пробрать даже маледиктус. Она замолчала, не в силах дать ответа. Тот просто не приходил на ум — Нагайна и сама до конца не понимала, зачем ей оставаться в Хогвартсе. Том нужен был ей для будущей мести, она вела его к этому, помогала наращивать знания и силы. Отступать и оставлять его без присмотра было иррационально. Но уходить с ним маледиктус противилась на подсознательном уровне. Возможно, она не хотела проходить снова через то, что пережила в свое время с Криденсом. — Снова молчишь? — вскинув брови, зло поинтересовался Том. — Это все, что ты умеешь? Прятаться? — Я просто благоразумна и умею ждать, — огрызнулась в ответ Нагайна. — И тебе стоило бы этому у меня поучиться. Но ты до сих пор ведешь себя, как вспыльчивый подросток с синдромом бога. Реддл вскочил из-за стола рывком, едва не опрокинув стул. На миг маледиктус показалось, что он вот-вот направит на нее палочку. Нагайна даже приготовилась защищаться, но Том внезапно взмахнул рукой и развернулся к ней спиной. — Да будь ты проклята, — рыкнул он напоследок и покинул библиотеку. На этом их обсуждение закончилось. Оборвалось и прочее общение — Нагайна не торопилась заговаривать с Томом о чем-либо, справедливо опасаясь, что он попытается поднять тему будущего вновь. Несколько месяцев пронеслись незаметно, а вместе с ними прошли и экзамены. Все выпускники начали паковать свои вещи, чтобы навсегда покинуть Хогвартс. Утром, в день отъезда всех студентов Нагайна, бесшумно подобравшись к спальне Реддла, наблюдала за ним через небольшую щель в стене около пары часов. Отвратительное чувство свербило где-то в груди, но маледиктус не решалась дать о себе знать — гордость надежно сжала ее горло тисками. Некоторое время Том, оставшись в спальне в одиночестве, молча паковал свои вещи в небольшую сумку — с болезненной скрупулезностью, не позволяя ни одной рубашке быть сложенной «неправильно». Нагайна даже подумала, что он не заподозрил ее присутствия. И верила в это до тех пор, пока Реддл внезапно не выругался, проведя ладонью по волосам. Лица она его не видела — Том стоял спиной — зато заметила чуть опущенные плечи. — Я знаю, что ты сейчас рядом. Как обычно, — вытолкнул из себя парень через силу. Будто мысленно торговался с собой за каждое слово. Он стоял почти без движения, даже не крутил головой, чтобы высмотреть ее в тенях. Но в его руках и спине было столько напряжения, что казалось, будто он прыгнет в атаку, едва услышит малейший звук. Нагайна привычно промолчала. Она понимала, что эта встреча станет их прощанием. Но совершенно не знала, как себя вести. — Ты должна уйти со мной. Тебя здесь все равно ничего не держит толком. Будь же благоразумной, черт тебя подери. Том пытался звучать уверенно. Нагайна бы даже повелась, не знай она его с самого детства. Где-то в районе сердца что-то неприятно кольнуло. Но маледиктус все равно не шевельнулась. — Я… мог бы… — Том оборвал себя на середине предложения, тряхнув головой. Когда он вновь заговорил, голос его звучал уже грубо и зло: — Ты хоть имя свое скажешь наконец или нет?! Его рык вывел Нагайну из ступора. Она, на пару мгновений прикрыв глаза, качнула головой и пошла прочь. Шаги ее были бесшумны, но что-то подсказывало: Том все равно понял, когда маледиктус покинула его окончательно. После этого в Хогвартсе он задерживаться не стал. Первые несколько месяцев Нагайну преследовали мысли о Томе: все в замке напоминало о нем, а тишина, уже ставшая непривычной, душила, словно охотничьи силки. Но стены Хогвартса казались безопасными — почти крепостью. Здесь Нагайне было все известно — не приходилось ждать каких-либо неприятных сюрпризов, переживать за свое выживание. Внешний мир ненавидел маледиктус, и ожидать от него поблажек не стоило. Нагайна была почти уверена: как только она выйдет из укрытия, ей снова предстоит бороться за свою жизнь. Остаться было разумным решением, а возлагать какие-то надежды на Реддла — нет. Так что нужно было лишь найти способ вытравить из себя все мысли о Томе и жить, как раньше. Впрочем, судьба не позволила ей этого сделать и отправила Дамблдора в Выручай-комнату в тот момент, когда Нагайна без какого-либо интереса перебирала разноцветные кристаллы, которые студенты использовали во время уроков гадания. По сути бесполезные, но красивые побрякушки, единственный смысл которых — задать нужную атмосферу и сосредоточить учеников на задаче. Маледиктус тогда поймала себя на мысли, что Реддл терпеть не мог класс предсказаний. Но не успела она погрузиться в воспоминания, как голос Альбуса отвлек ее: — Нагайна. Она дернула плечом в знак своего внимания, хотя общество Дамблдора было наименее ей желанным. — Сегодня директор Диппет встречался с Томом в Хогсмиде. Том просился на должность преподавателя в нашей школе. Сердце маледиктус застучало так быстро, что подскочило к самому горлу. Нагайна, поджав губы, опустила голову ниже. Длинные волосы соскользнули с плеча и завесой скрыли ее лицо от Дамблдора. — Том… Том никогда не говорил, что хочет заниматься преподаванием? — спросил Альбус, и в этот раз его голос прозвучал еще ближе. Нагайна знала, что Реддл мало заинтересован в просвещении молодого поколения. Но и причины его возвращению в Хогвартс сходу найти не могла. Думать о том, что Том слишком упрям и собирался вернуть ее себе, не хотелось совершенно. — Я не могу понять, что на душе у этого юноши. Но ты, уверен, в курсе. Маледиктус, шумно выдохнув, сбросила с себя оцепенение и отрицательно покачала головой. Пособничать Альбусу она не собиралась. Дамблдор нахмурился и сделал еще шаг к ней навстречу. Скрестил руки за спиной, но тут же встряхнул ими, пытаясь принять более невинный и дружелюбный вид. Старый хитрый лис. — Нагайна, поговори со мной, пожалуйста. Расскажи, что тебя тревожит. Мой разум открыт. Маледиктус не стала проверять, так ли это, хотя пару лет назад лелеяла желание пробраться в голову волшебнику. Но сейчас даже не взглянула на него, продолжая без особого интереса перебирать камни. Какое-то время Дамблдор молча рассматривал ее своим пронизывающим взглядом, от которого кололо кожу. — Видимо, я перестал понимать и тебя. Любой другой на месте Нагайны наверняка возмутился бы и сказал что-то вроде: «Ты меня и не понимал». Но она хорошо знала Альбуса и без труда определяла его жалкие провокации. Так что сохранила молчание. Тишина между ними — душная и гнетущая — повисла на долгие минуты. — Что ж, ясно. Тогда директору Диппету лучше будет отказать Тому в вакансии, — протянул Дамблдор, все еще ожидая реакции от маледиктус. — Возражения? Нагайна так и не ответила. Еще несколько месяцев маледиктус провела, не в силах освободиться мыслями от Реддла. Незаметно, но неизбежно каждый угол в Хогвартсе начал приводить ее в тихое бешенство, а редкие встречи с Альбусом — в беспомощную ярость. Все вокруг казалось неправильным, раздражающим и даже угнетающим. Несколько (множество) раз Нагайна выбиралась за пределы замка, но свежий воздух не приносил успокоения, как когда-то. Тогда она начала посещать Хогсмид в надежде услышать что-то о Реддле. Но слухов о нем почти не ходило — лишь один непроверенный о том, что он устроился куда-то в Лондоне. Неизвестность судьбы Тома выводила Нагайну, привыкшую если не контролировать, то хотя бы быть в курсе дел, из себя. И настолько, что впервые за долгие годы она вновь обратилась к Ма-ру, хотя как-то запретила себе это делать. Маледиктус помолилась один раз. Затем еще десять. Даже не побрезговала повторить все в точности, как учила мать — унизительная стойка на коленях, прижатые к груди руки и прикрытые глаза. И впечатанные клеймом в память слова: «Сжалься — укажи верный путь. Пусть шаги мои не ведут в пустоту». Ма-ру себе не изменила, мучая Нагайну молчанием около полугода. А после Хогвартс наводнили газеты с подозрительно похожими новостями. Сначала лишь пара за месяц, но с каждой последующей неделей их становилось все больше. Отравленный член Визенгамота. Поджог лондонского архива с магическими манускриптами и запрещенной Министерством литературой. Распространение темных артефактов среди волшебников Британии. Проклятое ожерелье, найденное в личных вещах жены Министра Магии. Пока что неподтвержденные слухи о некоем объединении колдунов и ведьм, ратующих за чистоту крови. Семья полукровок, погибшая при «несчастном случае». Связь между этими событиями проследить было не так просто. Но не для маледиктус, прекрасно знавшей почерк виновника. Том, в отличие от Нагайны, не стал ждать, когда безликое божество соизволит заговорить. И дал знать о себе сам. И она жадно ждала очередного выпуска «Ежедневного Пророка» в надежде увидеть новую новость о нем. Словно это были не колонки в газете, а личные письма, зашифрованные от чужих, но предназначенные ей одной. Было в этом нечто… романтичное. «Смотри, я совсем рядом. Приди ко мне». …Последний выпуск Нагайна прочла в кабинете Дамблдора, который получал свежую прессу раньше других — даже директора. Новость про очередной проклятый амулет, обнаруженный с парой мертвых тел в пригороде, маледиктус читала, затаив дыхание. Пальцы ее мелко дрожали, с силой стискивая бумагу. Каждое напечатанное слово будоражило ее, уводило мыслями прочь из Хогвартса, тянуло к Реддлу. — Это ведь то, о чем я думаю? Голос Альбуса грубым рывком вернул Нагайну в реальность. Она, поморщившись, оторвала взгляд от газеты, чтобы посмотреть на профессора, застывшего в шаге от порога в собственный кабинет. Укора совести за вторжение без приглашения маледиктус не испытала — если бы Дамблдор захотел, то наложил бы столько чар на свой кабинет, что Нагайна ни за что не пробралась бы туда. Но это, разумеется, в его планы не входило. Альбус подстерегал маледиктус, чтобы задать вопрос: — Подтверди мои опасения, — он выразительно кивнул на газету в ее руке. — Происходящие ужасы — творение Тома? Нагайна приподняла брови, гадая, зачем Дамблдор спрашивает, если ответ очевиден? Или старик до последнего не хотел верить, что держал под боком сразу двух змей, и те наконец укусили его? Эта догадка развеселила маледиктус. Она приподняла подбородок, взглянув на профессора с читаемым в глазах ликованием. — Знаешь, меня безмерно радует мысль, что ты сам себя проклял, когда решил связаться со мной, старый лис. То, что Альбус не понимал парселтанга, не помешало Нагайне насладиться мигом триумфа. Маледиктус демонстративно дернула рукой, а после газета с шелестом выскользнула из пальцев и рухнула под ноги. Нагайна широко улыбнулась хмурому профессору и почти пропела: — Однажды это чудовище доберется до тебя, и ты наконец сгинешь во мраке. Переступив через кипу бумаги, маледиктус прошла мимо Альбуса, даже не наградив того взглядом напоследок. Дамблдор не стал останавливать ее ни в этот раз, ни через пару дней, когда Нагайна покинула Хогвартс — уже навсегда. На поиски Тома маледиктус потратила не больше недели. Он и несколько его последователей обосновались в старинном поместье за пределами Лондона. Единственное, что было в нем роскошным, — это обширный, густой сад, цветущий даже поздней осенью. Само здание оказалось готически мрачным: фасад местами обшарпан, а крыша видела лучшие времена. У полуоткрытых кованых ворот Нагайну встретило три волшебника в утепленных мантиях. Они преградили ей путь, осыпая вопросами, в которые маледиктус не посчитала нужным вслушиваться. Когда же она попыталась их обойти и просочиться внутрь, один из парней — темноволосый и кареглазый — грубо схватил ее за руку, останавливая на месте. Нагайна, недоуменно нахмурившись, покосилась на пальцы волшебника, а после на его лицо. Мягко дернула рукой, но незнакомец не отпустил, а сжал ту еще крепче. Уже тогда маледиктус посчитала его неотесанным болваном. Впрочем, за последующие годы Долохов — а это был он — лишь подтвердил о себе гадкое первое впечатление. Нагайна, недовольно поджав губы, вторглась в его разум без спроса и предупреждения — единым мощным рывком, причиняя при этом невыносимую головную боль. Незнакомец зарычал; его колени подогнулись, а узловатые пальцы на запястье маледиктус непроизвольно разжались. «Коснешься еще раз — останешься без руки» — вложила она мысль в его голову. Остальные волшебники схватились за свои палочки, собираясь атаковать. Но, опередив их, Нагайна вторглась в разумы сразу обоих без какого-либо труда. После нескольких лет попыток убить Альбуса это показалось ей детской забавой, не стоящей ничего. «Неопытные мальчишки. Ваш главарь давно ждет меня. Не задерживайте меня». Парни озадаченно переглянулись, и это привело Нагайну в еще большее нетерпение. «Ну? Живее». Неохотно, но они подчинились. Путь по саду поместья, укутанному прохладной дымкой тумана, занял не более пары минут. Реддл отыскался в самом его сердце — около полуразрушенного фонтана, когда-то роскошного, а сейчас покрытого выбоинами и трещинами. Он стал выше — вот о чем в первую очередь подумала Нагайна, остановившись от Тома в паре шагов. Реддл, чуть озадаченно, но больше раздраженно покосился на своих подчиненных, а затем на маледиктус. Спрятав ладони в карманы расстегнутого темного пальто, он вопросительно кивнул, требуя пояснений. Нагайна заметила за его спиной пару книг, лежащих на уцелевшей части бортика фонтана. Читать на улице в столь промозглую погоду мог додумать только Том. Как бы он сам себя ни обманывал, но подсознательно Реддл сторонился людей, предпочитая им тишину и уединение. — Темный Лорд… — неловко протянул один из волшебников. — Эта девушка… эм. Пришла к вам. От упоминания титула губы Нагайны тронула скупая, довольная усмешка. Том понял ее иначе и недовольно нахмурился. После сделал шаг вперед, вперившись в маледиктус ледяным и пронзительным взглядом. — Даже так? И зачем же тебе потребовалось увидеть меня? — надменно вскинув брови, поинтересовался он. Спеси в нем совсем не убавилось. Нагайна, проигнорировав вопрос, увлеклась рассматриванием Тома с ног до головы. Все та же аккуратно уложенная прическа. Неброские, но педантично выглаженные черные рубашка и брюки, начищенные оксфорды. Вид типичного профессора, которым он, конечно же, не являлся. — Говорить-то умеешь? — уже с заметным раздражением спросил Реддл. — Почему молчишь? Маледиктус неспешно подняла на него взгляд. Сердце нетерпеливо билось в грудной клетке, но внешне она осталась бесстрастной. — А ты все так же влюблен в собственный голос? Ни минуты тишины, не так ли? Мягкое шипение Нагайны наждачкой царапнуло прохладный воздух, заставив ее «конвоиров» вздрогнуть от неожиданности. Глаза Тома округлились, едва она договорила. Он опустил голову, таращась себе под ноги и явно судорожно анализируя произошедшее. Пожалуй, тогда Нагайна видела его впервые столь растерянным. В следующее мгновение он в несколько широких шагов сократил расстояние, становясь к Нагайне почти впритык. Том впился в нее требовательным взглядом, пока маледиктус оценивала значительную разницу в их росте. «М-да. Он больше не ребенок». — Скажи мне что-нибудь еще, — шепотом попросил Реддл. Не успела она разомкнуть губ, как Том, раздраженно поморщившись, дернул головой и бросил суровый взгляд на Пожирателей, что все еще топтались неподалеку. — Вон. Волшебники, переглянувшись, спешно склонили головы. Прошли считанные секунды, прежде чем Том и Нагайна остались в саду наедине, окруженные дымкой тумана. Пронзительный взгляд черных глаз вновь вернулся на маледиктус. — Я узнал твой голос, — тише, без властных ноток, сказал Реддл. — Это… ведь ты, правда? Все естество внутри Нагайны на миг замерло от беспричинного волнения. Еще полчаса назад ее не тревожило, какая на ней одежда и насколько аккуратно лежат волосы. Никогда в ее жизни все эти мелочи не имели значения. Но под немигающим, жадно впитывающим взглядом Тома вдруг стали невероятно важными. Нагайна без труда могла различить в человеке монстра. И в тот момент она чувствовала, как чудовище внутри нее тянулось к тому, что скрывалось в парня напротив. Возможно, они действительно были предназначены друг другу силами свыше. Чтобы взять себя в руки, маледиктус пришлось приложить весомые усилия. — И как всегда — весьма проницательно, — ответила она, ухмыльнувшись. Том шумно втянул воздух, оскалившись то ли от радости, то ли от нетерпения. Его пальцы порывисто схватили ее ладони и сжали — не больно, но достаточно крепко. А после прозвучало что-то среднее между мольбой и приказом: — Имя. Твоя имя. Я заслуживаю узнать его. — Нагайна. Том широко улыбнулся. После, коротко сжав пальцы маледиктус, отступил назад и развернулся, проведя ладонью по волосам. Вскоре она услышала его низкий, хрипловатый смех. — Нагайна… ужасное имя. Маледиктус усмехнулась, поняв, что Реддл припомнил ее же слова. Он вновь обернулся к ней, склонив голову чуть-чуть в бок. Мягкая улыбка почти перекрыла собой его острые черты лица. — Я убью для тебя Альбуса, — уверенно заявил Том. — Не сейчас. Когда настанет подходящий момент. Реддл протянул ей раскрытую ладонь. — Впрочем… я убью любого, кого пожелаешь. Просто будь со мной. Слова. Слова. Слова. Давно пора было научиться игнорировать их. Люди обожают обманывать — это же так просто и эффективно. Но в тот миг Нагайна захотела довериться Тому. Принять каждое его обещание за чистую монету. Ей нужен был лишь повод остаться рядом. И тот, что предоставил Реддл, подошел ей пугающе идеально.***
За три месяца до Вальпургиевой ночи.
Нагайна толкает тяжелую створку двери и тут же окунается в пронизывающую прохладу огромного зала. Тонкие шпильки мерно отстукивают о начищенный паркет, словно метроном, задающий правильный ритм. Юбка шелкового платья, которую маледиктус приходится придерживать, едва слышно шелестит от широкого шага. Дюжина настороженных взглядов впиваются в Нагайну, стоит ей переступить порог. Чуть нахмурившись, маледиктус принюхивается. Воздух пропитан чужими эмоциями. Презрение, благоговение, нетерпение, трепет. Страх. Маледиктус бросает беглый взгляд на свое левое запястье. Слегка кривит губы, заметив на нем мерцание темно-зеленой чешуи. Нетерпеливый взмах рукой, и та исчезает моментально, оставляя после себя лишь белоснежную кожу. В последнее время Нагайне все труднее сдерживать проявления змеиного проклятия — то больше не подчиняется ей беспрекословно. Но маледиктус некогда беспокоиться еще и об этом. Пожиратели стоят небольшим полукругом, заметно напряженные. Чуть впереди них парень — почти ровесник Тома, всего на пару лет младше. Светлые волосы слегка растрепаны — видимо, его грубо затолкали в зал, если вовсе не притащили силком. На губах самодовольная ухмылка, но в голубых глазах — едва считываемое беспокойство. Нагайна лишь чудом не закатывает глаза от раздражения. Абраксас в их рядах чуть меньше года, а уже доставил непомерное количество проблем. — Снова Малфой? — раздается за ее спиной обманчиво спокойный голос Тома. — И что же на этот раз? Абраксас театрально вздыхает, изображая самую невинную из возможных улыбок. Он пытается развести руками, но Долохов, зло скривившись, ощутимо толкает его локтем в бок. Все знают — если Малфой откроет рот, то не заткнется со своими льстивыми речами до тех пор, пока окружающие не взмолятся о пощаде. Настроение Нагайны, и без того гадкое с самого утра, портится еще больше. Она не оглядывается назад, чтобы посмотреть на Тома. И так понимает, что будет дальше. Маледиктус делает скользящий шаг вперед. Ее пальцы обхватывают подбородок Абраксаса и дергают в сторону, чтобы их взгляды пересеклись. — Пожалуйста, будьте со мной понежнее, госпожа, — просит Малфой с лукавой улыбкой. Его руки не связаны, но это и не важно — ни один из Пожирателей не отважится напасть на Нагайну. Особенно — в присутствии Реддла и других темных волшебников. Маледиктус входит в разум Абраксаса без какого-либо труда. Небрежно сметает на пути барьеры, что он позабыл или не пожелал снять. Пробирается в память, начинает сортировать воспоминания в поиске пары конкретных. Где-то на периферии слуха Нагайна слышит скрип зубов Малфоя — путешествие кого-то внутри сознания всегда ощущается кислотой, что разливается по извилинам. И вместе с тем она чувствует пристальный взгляд Реддла на собственном затылке, но старается на это не отвлекаться. Нужно поскорее закончить. Нагайне не нравится в этом участвовать. Раньше — пару лет назад — в этом еще был смысл. В те времена только она владела способностью пробираться в чужие разумы и копаться в воспоминаниях, словно в грязном белье. С паранойей Реддла этот талант был настоящей находкой — порой не проходило и дня, чтобы маледиктус не вторгалась в чью-то память в поисках намека на предательство. Но сейчас же происходящее — просто нелепый каприз Тома. Он давно освоил легилименцию на достаточном уровне, чтобы делать все самому. Нагайна отлично обучила его этому искусству. Но Реддлу нравится, когда маледиктус прилюдно прислуживает ему. Когда берет грязную работу на себя, держит прочих Пожирателей в еще большем ужасе, чем мог бы организовать им сам Том. Мало кто удержится от соблазна иметь чудовище на поводке. А Реддл всегда с охотой потакал собственным желаниям. Ма-ру, как же все это раздражает. Нагайна наконец добирается до нужных ей воспоминаний. Наблюдает со стороны, как Малфой держит в руках артефакт из семейных запасов, который Реддл потребовал у него недавно. После замечает, как Абраксас с довольной улыбкой забирает у мастера и крутит практически идентичную копию зачарованного кинжала. Пожилой мужчина объясняет Малфою, что работать реплика будет так же — отличие от оригинала лишь в мелкой гравировке на рукоятке. Маледиктус, недовольно скривившись, отворачивается и заглядывает в пару следующих воспоминаний. Находит то, в котором Абраксас отдает кинжал одному из Пожирателей. Рассмотреть рукоять Нагайна не успевает, и это злит ее еще больше. Она выныривает из разума Малфоя в аккомпанемент его стона, полного облегчения. Бросив тяжелый взгляд на лицо, покрытое испариной, маледиктус одергивает пальцы от подбородка парня и обращает внимание на Пожирателей рядом. «Мне нужен кинжал Интерфекторем» — Нагайна оставляет мысль в разуме Эйвери и требовательно протягивает ему ладонь. Николас едва заметно кривит губы — мало кто приходит в восторг от коммуникации с маледиктус при помощи легилименции, пусть это и вполовину не так болезненно, как если бы она просматривала их воспоминания. Но подчиняется, протягивая ей надежно запечатанный артефакт. Нагайне требуется пара секунд, чтобы внимательно рассмотреть рукоять. Нужную деталь в гравировке находит она быстро и тут же досадливо морщится, возвращая артефакт Николасу. Малфой притащил подделку, хоть и все еще исправно работающую. Но сам факт того, что он оставил у себя оригинал, когда приказано было обратное, нервирует. Безусловное повиновение в их рядах — необходимая для выживания вещь. Абраксасу по какой-то причине усвоить эту простую истину дается труднее прочих. Он попадается на провинности уже в третий раз. — Глупец, — шипит Нагайна, гневно сверкнув пожелтевшими глазами. Кроме Тома никто из присутствующих не владеет парселтангом. Поэтому маледиктус совершенно не понимает, почему в ответ ее словам Малфой усмехается, чуть качнув головой. — Простите засранца, ma belle, — так тихо, что услышать мог только нечеловеческий слух Нагайны, шепчет Абраксас. Ее ладонь опускается на плечо Малфоя и давит вниз с чрезмерной силой, вынуждая парня опуститься на колени. После маледиктус отворачивается и тут же попадает в ловушку пытливого взгляда Тома. Реддл вопросительно дергает бровью. — Подсунул фальшивку, — сжато поясняет ему Нагайна, проходя мимо. Она становится в полушаге за спиной Тома и с недовольным лицом поправляет на своих плечах пышную шубу из соболя. В огромных залах их поместья — основного штаба Пожирателей в Британии — всегда… свежо. Но зимой, в частности для маледиктус, которая замерзает быстрее обычного человека, почти невыносимо холодно. — Отличное начало дня, — фыркает Реддл на парселтанге, поправляя на руках перчатки. Он подходит ближе к Абраксасу, и вместе с этим Пожиратели за спиной Малфоя делают пару шагов назад, сохраняя почтительное расстояние. Нагайна, заметив палочку в руке Тома, начинает мысленный отсчет до конца грядущего представления. — Круцио. Абраксас не издает ни звука, но стискивает зубы так, что те чуть ли не трещат. Он, опустив голову, горбится. Дрожащие руки, упирающиеся в пол, едва удерживают тело от окончательного падения. Том хмыкает, смотря на Пожирателя сверху-вниз, и чуть дергает палочкой, усиливая наложенное проклятье. Малфой шипит от боли, но ложиться на ледяной пол все еще отказывается. Маледиктус, равнодушная и непроницаемая в лице, ловит себя на мысли, что почти восхищена его выдержкой. А вот чрезмерное увлечение Тома насилием… начинает ее тревожить. Уже второй раз за неделю он кого-то показательно карает. — Скажешь что-нибудь в свое оправдание, Абраксас? — интересуется Реддл на английском, прогулочным шагом обходя парня. Малфой молча качает головой. «Правильный выбор, — отрешенно подмечает Нагайна. — Том не выносит нытья и мольбы о прощении». Он все равно сделает больно. Вопрос лишь в том, как долго будет длиться пытка. С жертвами, что хранят молчание, Реддл быстро начинает скучать. К сожалению Абраксаса, это все равно займет какое-то время. Сейчас Том упивается властью. Загорается ею, как фитиль бомбы, что вот-вот рванет. И пусть его улыбка сдержана, а движения все так же неспешны и грациозны, Нагайна знает — Реддл вне себя от экстаза. С каждым днем он все ближе к безумию. Не пройдет и пары лет, как возомнит себя богом. А может, и быстрее. Маледиктус незаметно скользит взглядом по присутствующим. С холодной расчетливостью отмечает фанатичный блеск в глазах многих, хотя обычные волшебники происходящее едва ли сочли бы за норму. Такими темпами их объединение превратится в самый настоящий культ. А один такой уже знатно потрепал Нагайну в свое время. Так что, происходящее ей совершенно не нравится. Это в ее планы не входило. «Том становится неуправляемым». Нагайна устало вздыхает и незаметно переминается с ноги на ногу. Поскорей бы Реддл наигрался. Ей уже хочется вернуться в свои покои, где горит камин, около которого она обычно отогревается. Том, сложив руки за спиной, становится напротив Малфоя. Глаза слегка прищурены, острый подбородок вскинут, а на губах та самая улыбка, от которой легкий ужас пронзает тело. — Ты мне не брат. Даже не союзник, — тянет Реддл, вскинув брови. — Ты — моя собственность, Абраксас. Вопроса о твоем повиновение не должно даже стоять, ведь цель всей твоей никчемной жизни… Взяв паузу, Том кладет ладонь на светлую макушку. Сжимает несколько прядей между тонкими пальцами и тянет вверх, заставляя Малфоя запрокинуть голову и встретится с ним взглядом. — …это служить мне, — роняет Реддл, как приговор. — И пора бы это уяснить. И на Абраксаса обрушивается очередная порция пыточного заклинания, что дерет изнутри, словно обезумевший зверь стенки клетки. Малфой сдавленно стонет, дрожащие руки сгибаются в локтях. Парня трясет так, будто только что выкопали из сугробов, в которых он пробыл час-другой. Прочие Пожиратели, стоящие полукругом, хранят торжественное молчание. Для них наказания Томом приравнены священному ритуалу. Доказательству, что слабакам в их рядах не место. Нагайна, все больше теряя интерес к экзекуции, собирается отвернуться к окну. Но тут, взгляд небесно-голубых глаз, замутненный болью, внезапно касается маледиктус. Уголок тонких губ Малфоя дергается, совсем незаметно приподнимается в усмешке, кривой от боли. А вот это уже что-то новенькое. Она в вялом удивлении вскидывает брови, косится на Тома, который не заметил последнего жеста Абраксаса. Вновь смотрит на Малфоя, но тот уже опустил взгляд в пол и прикрыл веки. «Это еще что такое было?» Нагайна ловит себя на странном желании пробраться к Абраксасу в сознание еще раз. Узнать, о чем именно он только что подумал. Но оставляет эту мысль при себе, прекрасно зная, как Реддлу не нравится стороннее вмешательство в его «воспитательный» процесс. Том накладывает очередную порцию проклятия, и Малфой наконец заваливается набок, впечатываясь щекой в пол. Прищурившись, Реддл наблюдает за его мучениями пару минут, а после взмахивает палочкой, заканчивая пытку. И, пока Абраксас ловит воздух распахнутым ртом, таращась в потолок, Том, наклонившись к нему, предупреждает: — Ты разочаровал меня в последний раз. Резко выпрямившись, Реддл повелительно взмахивает ладонью, и Розье вместе с Эйвери подхватывают Малфоя под руки, поднимая того на ноги. — Все прочь, — командует Том, зачесывая пальцами растрепавшуюся челку. — И, Долохов? Займись кинжалом — сегодня вечером у меня на столе должен быть оригинал, ясно? Энтони кивает, словно зачарованный болванчик. Пожиратели спешно покидают просторный зал, и уже через полминуты дверь со скрипом закрывается за последним из них. Нагайна же остается стоять на месте — общие приказы на нее не распространяются. Она встречает взгляд Тома, скрестив руки на груди. — Изначально тебе говорила, что не стоит брать Малфоя. Этот парень безнадежен, — бурчит маледиктус, выгнув бровь. В ряды Пожирателей не берут кого попало. Еще семь лет назад, когда Нагайна присоединилась к Тому, они вместе разработали четкий порядок действий. Реддл выбирал себе будущего союзника, а маледиктус скрыто присматривалась к тому. Тратя месяцы на наблюдения издалека, она изучала привычки потенциального Пожирателя, его характер и окружение. Пробиралась в разум, пока тот спал, ковырялась в воспоминаниях. Вычисляла слабости, желания и страхи. Находила рычаги, которыми потом можно надавить на человека. Том всегда предлагал определенную выгоду своим приспешникам. Власть, деньги, знания, протекцию — что угодно. И никогда не отдавал желаемое сразу; лишь спустя год-другой верной службы и не в полном объеме — постепенно, часть за частью. Но в итоге все же вознаграждал. Кто-то занял влиятельные посты в Министерстве, другие получили состояние, кто-то избавлялся от конкурентов или соперников. А те, кто подводил доверие Темного Лорда более четырех раз, бесследно исчезали. Ставки были высоки, но и риск — тоже. У Малфоя не было особых желаний. Его род уже был состоятелен и известен, имел определенное влияние в магическом сообществе Британии. Им довольно трудно манипулировать — о чем маледиктус и сказала Реддлу год назад. Но Том упрямо вцепился в идею держать Абраксаса под рукой, отказываясь слушать даже свою верную советницу. Реддлу двадцать семь, а он порой ведет себя, как строптивый подросток в фазе бунтарства. — Но нам ведь с ним так весело, — слащавым голосом шутит Том, подходя к Нагайне почти вплотную. Парень с плутовской улыбкой протягивает ей руки, и маледиктус, раздраженно вздохнув, неохотно вкладывает свои ладони в его. — Он увертливее ужа, — парирует Нагайна. — И я не понимаю, что у него на уме. Вечно хитрит. — Не настолько удачно, чтобы я счел его опасным, — небрежно пожимает плечами Том и тянет маледиктус к себе. — Болван каждый раз попадается на своих махинациях. Столь легкомысленное отношение выводит маледиктус из себя, и она, поморщившись, выдергивает ладони, отходя от Реддла прочь. На ходу плотнее кутаясь в шубу, Нагайна подходит к одному из окон, частично закрытому шторой в пол. Взгляд ее падает за окно — на заснеженный сад, кажущийся еще мрачнее из-за пасмурного неба. Том следует за ней и останавливается за спиной. Мгновением позже, его пальцы перекидывают ее длинные волосы через левое плечо, а теплые губы касаются ее шеи с другой стороны. — Нам нужны самонадеянные аристократы, подобные Малфою. Такими проще всего управлять, — выдыхает он ей в кожу. — Его связи с другими чистокровными семьями полезны, сама же знаешь. Руки Тома обвиваются вокруг тонкой талии маледиктус и проскальзывают под меха шубы. Власть его возбуждает. Дурманит так, что Реддл почти мгновенно теряет контроль над собой от экстаза. И ищет кратчайший способ удовлетворить себя еще больше, сбросив остатки напряжения. Нередко тем самым «способом» оказывается Нагайна. Такими их отношения стали всего несколько лет назад. Прикосновений было много и до этого, но в какой-то момент их характер изменился, приобретя страсть и желание. — Знаю, — шипит маледиктус, прикрывая веки. — Поэтому и предлагала завербовать Блэков. В ответ раздается снисходительное хмыканье. Том поддевает мех и стаскивает с плеча Нагайны, чтобы игриво прикусить бледную кожу. — Как же ты любишь поучать… Словно древняя старуха. Маледиктус собирается справедливо возмутиться, но ее сбивает с мысли резкий рывок, которым Реддл разворачивает ее к себе лицом. Когда взгляд ведьмы падает на лицо Реддла, он, нахально приподняв брови, любопытствует: — Сколько тебе сейчас? Пятьдесят? Семьдесят? Или уже сотня? — парень демонстративно окидывает ее оценивающим взглядом, словно лошадь на продаже. — Выглядишь младше меня. — Очень смешно, — цедит Нагайна, придя в еще большее недовольство из-за несвоевременной игривости Тома. Тот только усугубляет положение дел, состроив оскорбленную гримасу. — Правда? А ты не смеешься. Довольный своей шуткой Реддл ухмыляется и ловким движением рук стаскивает шубу с маледиктус. Вещь почти бесшумно падает на пол, а неприятная прохлада касается обнаженных рук Нагайны. Она лишь усилием воли не позволяет себе поежиться. — Я не бессмертна, и ты это знаешь, — отзывается маледиктус. — И да, не давай себе обмануться. Я все еще старше и мудрее тебя. Том бесстыдно скалится и давит из себя пару хрипловатых смешков. — А говорила, что у тебя нет чувства юмора… — подтрунивает он, нежно скользнув ладонью по ее оголенному плечу. — Мудростью где обзавелась?.. В цирке? Нагайна, закатив глаза, пытается сбросить его руку, но скорее для вида. — Ты тратишь мое время впустую. Рано или поздно я окончательно стану змеей, и поучать будет уже некому, — выгнув бровь, напоминает Нагайна. Небрежность, с которой Реддл относится к проклятью маледиктус, уже давно перестала радовать — скорее раздражает. Как будто рассудок Нагайны — нередко полезный для Тома — не стоит на кону. — Хм. Какой трагичный конец, — интимно шепчет он и улыбается еще шире, почти по-мальчишески. Он стягивает с руки перчатку и небрежно бросает ту на пол. Его большой палец касается сомкнутых губ Нагайны, нежно проводя по нижней и слегка оттягивая вниз. Взгляд парня тем временем не покидает ее глаз. — Змеи меня восхищают. Ты ведь знаешь. Прекрасные в своей расчетливости создания. От близости Тома и его приглушенного вожделением голоса ведет. Нагайна, шумно выдохнув, прикрывает глаза. Позволяет ладони Реддла лечь на ее рот. Клыки выскальзывают от одной беглой мысли — почти что рефлекторного порыва. И тут же вонзаются в стык между большим и указательным пальцами Тома, прокусывая плоть. Ее яд в малой дозе не смертелен, даже не парализует. Просто тонизирует и вводит в состояние, похожее на наркотическое опьянение. Реддл импульсивно притягивает Нагайну к себе, прижимая так сильно, что кислород выскакивает из груди. — Ха-а… — тихо стонет парень, роняя подбородок на ее макушку. — Благослови тебя Ма-ру… Издевается даже сейчас. Ему нравится подтрунивать над религией ее общины, находя ту невероятно глупой, а потому забавной. Но еще больше Том обожает провоцировать Нагайну. Вытаскивать из нее немногочисленные эмоции каждым своим действием и словом. Он играется с ней, словно кот с мелкой змейкой. Нагайна привыкла себе не врать, а потому не может сказать, что эта дерзость ее совсем уж не влечет. Поэтому, отключив на время рассудок, она чуть отстраняется, чтобы схватить Реддла за воротник и наклонить к себе. Ловит его губы своими, утягивает в требовательный поцелуй без нежности и церемоний. Том, довольный ее капитуляцией перед их общей страстью, утробно рычит и, не размыкая губ, толкает Нагайну спиной к стене. Пальцы Реддла властно сжимаются на бедрах маледиктус, предотвращая ее попытки вывернуться, хотя она и не планировала подобного. От поцелуя кровь разгоняется по телу с катастрофически высокой скоростью. Неприятный холод уступает место почти нестерпимому жару, от которого сбивается дыхание. Маледиктус, едва контролируя силы, цепляется за плечи Тома, стараясь не сломать ему кости. Реддл, даже не задумываясь, что ему могут причинить вред в порыве вожделения, зажигает ее еще больше. Отрывается от губ, целует шею, скользит по ее телу ладонями, что так хорошо чувствуются сквозь тонкий сапфировый шелк платья. Задевает пальцами затвердевшие соски, заставляя Нагайну шипеть от удовольствия и жажды большего. Ее ноги слегка подгибаются, но Том вжимается в нее всем телом, надежно зафиксировав между собой и стеной. Их взгляды — затуманенные, почерневшие еще больше — сплетаются воедино, превращаются в нерушимый сплав. Кажется, что в этот миг вокруг не существует ничего другого. Но мысли Нагайны случайно соскакивают на Абраксаса. К его светлым глазам, обращенным на нее. К той загадочной улыбке сквозь боль круцио, которой он наградил именно маледиктус. «Почему он это сделал?» — Эй… Ты со мной? — уточняет Том, каким-то образом заметив ее рассеянность. Нагайна, сглотнув, коротко кивает. Пытается отвлечь его тем, что начинает стягивать пиджак, но Реддл не ведется. Он хватает пальцами ее подбородок и заставляет поднять голову, чтобы вновь пересечься взглядами. Маледиктус хорошо знает ощущение, когда Том использует на ней легилименцию, и сейчас этого не происходит. Но все равно кажется, будто он читает ее мысли. — Не отвлекайся, — наконец бросает он через минуту. И отступает на шаг, освобождая из своеобразного капкана. Нагайна машинально следует за ним, вызывая этим легкую усмешку на выразительных губах Тома. Он дает ей вновь поцеловать его. Даже наконец снять осточертевший пиджак. А после приходит черед маледиктус позволять. Она подчиняется, когда Реддл сдвигает ее чуть в сторону и поворачивает к себе спиной. Послушно выгибается в пояснице и упирается ладонями в узкий подоконник, пока пальцы парня дразняще гуляют по ее позвоночнику от шеи до копчика. Нагайне плевать, если кто-то из Пожирателей прямо сейчас решит прогуляться по саду и поднимет голову вверх, чтобы заметить ее с Томом в окне второго этажа. Никто из волшебников не осмелиться даже подумать что-то непозволительное — не то, что сказать вслух. Маледиктус с головой уходит в ощущения от прикосновений Реддла и почти полностью растворяется в них. — Так и… — вырывает из блаженства низкий голос Тома. — Разговор об Абраксасе был к чему? Неужели ты пожалела его? Нагайна едва может вдохнуть — не то, что говорить. Все ее тело резонирует от касаний, нервные окончания в унисон стонут от наслаждения и жажды большего. Она запрокидывает голову, устраивая затылок на плече Реддла. Вытягивает тонкую шею до предела, и Том тут же, словно не в силах сдержаться, припадает к ее белоснежной коже губами. А через миг уже впивается зубами, требовательно прорычав: — Нагайна. — Я… нет… Конечно же, нет, — ей едва удается собрать мысли в кучу, чтобы хоть как-то ответить. Она не видит лица Реддла сейчас, но замечает, что его движения грубеют. Как его грудь ложится на ее спину, а руки собственнически скользят по животу Нагайны, спускаясь все ниже. Ткань шелковой юбки оказывается на ее пояснице, оголяя бедра. Маледиктус тихо шипит, едва сдерживая в себе рвущегося наружу зверя, взбудораженного их игрой. Дерево под заострившимися когтями трещит и покрывается царапинами. Слух кое-как улавливает тихое бряцание пряжки. — Это хорошо, — выдыхает Том ей на ухо. — Потому что… Его пальцы проскальзывают между ее бедер и давят на внутреннюю часть, принуждая раздвинуть ноги. Нагайна чувствует, как он прижимается к ней сзади, но не торопится входить. От этого ей хочется умоляюще скулить, а потому приходится стиснуть зубы. — …я не намерен делиться твоим вниманием. Маледиктус дергает головой, чтобы поймать взгляд Реддла. Он колко усмехается ей, слегка прищурившись, но в разум не проникает. Лишь наблюдает, словно за добычей, и не двигается. Нагайна знает, что под действием яда Тому труднее всего сдерживать себя. Так что, его бездействие сейчас — пытка для него самого чуть ли не большая, чем для нее. — Жадность — смертный грех, — ухмыляется она. Реддл в легком удивлении вскидывает брови. — О, теперь говоришь о магловской религии, Нагайна?.. Да ты меня дразнишь, — полушепотом выдыхает он, ухмыльнувшись. Ей удается пожать плечами в ответ. Том наклоняется чуть ниже, скользнув гладковыбритой щекой по ее скуле. — Хотя я бы взглянул на тебя в католической рясе. Богохульница. И сразу после этих слов отстраняется, чтобы войти в нее одним порывистым, практически не сдержанным движением. Нагайна шипит, запрокинув голову, а Том же сдавленно ругается, сжимая пальцами ее бедра. «Он меня погубит. Однажды точно погубит». Боль и вместе с ней наслаждение от грубых движений Реддла дурманят рассудок. Стирают в порошок все барьеры, вихрем сметают прочь опасения и суждения. Не оставляют после себя ничего, кроме первобытного желания. На мгновение Нагайна перестает быть личностью, а превращается в продолжение Тома — не равноправной половиной, а частью, которой он управляет. Реддл давит рукой между ее лопаток, и маледиктус послушно прогибается еще больше. Он кладет пальцы под ее подбородок, и она поворачивает голову, чтобы оказаться втянутой в яростный, мучительный поцелуй, в процессе которого Том кусает ее, отбирает последнее дыхание, но не позволяет отстраниться ни на дюйм. Реддл заполучил весь контроль над ситуацией в считанные минуты. Это осознание стрелой проходит сквозь голову маледиктус, повергая ее в тошнотворный ужас. Она выпрямляется и без труда отталкивает Тома от себя. Поворачивается к нему лицом и в этот же момент ощущает его пальцы у себя на шее. Словно он подсознательно готовился к атаке и мгновенно среагировал на это. — Какого… — Реддл несколько раз моргает, будто пытаясь вырваться из временного помешательства. Его рука ослабляет хватку на горле Нагайны, а после и вовсе мягко опускается на плечо. — Что не так? Впрочем, беспокойства в его голосе нет. Лишь недоумение. Том не думает ни о ком, кроме себя. Маледиктус могла бы списать поведение Реддла на действие яда, но у парня уже давно выработалась довольно сильная устойчивость к нему. Нет, дело в другом. Он, в отличие от Нагайны, принимает чудовище в себе и не считает нужным как-либо сдерживать. Позволяет ему творить что угодно и упивается последствиями. — Просто хочу видеть тебя, — роняет маледиктус, спиной прислонившись к ребру подоконника. — М-м. Том отвечает странной улыбкой и, подхватив ногу Нагайны под колено, закидывает ту себе на пояс. Он входит в нее уже с привычной бесцеремонностью, придерживая за бедро. Маледиктус опускает ладонь на затылок Реддла, надавливает, чтобы он прильнул к ее губам, но парень с мрачной ухмылкой напрягает шею и не поддается. — Том, — недовольно шипит Нагайна, прищурившись. Ее контроль ускользает. Она чувствует, как ниточки, которые она цепляла к Реддлу на протяжении многих лет, лопаются и рвутся. И дело не только в том, что происходит между ними прямо сейчас. Это отражается абсолютно на всем. — Мой Лорд, — поправляет Том, делая очередной толчок. — Что?.. — Скажи это. Назови меня так. Нагайна, не поверив ушам, зло оскаливается. Вожделение уходит на второй план, уступая место гневу. Осознание, что Том заигрался и теперь пытается подчинить ее так же, как своих тупоголовых последователей, выводит ее из себя. — Ты ведь верна мне? — уточняет он, прищурившись. Желание свернуть ему шею немедленно приходится давить нечеловеческим усилием. Нагайна сильна — в состоянии справиться с парой волшебников, даже толком не пострадав. И уж тем более с одним слишком зазнавшимся. Однако… Ее взгляд падает за окно. Память без труда выдает цифру фанатиков Реддла, что прямо сейчас в поместье, — двадцать. А по всей стране — втрое больше. Посмей она убить Тома — и начнется охота. Вот только в этот раз, если поймают, для Нагайны унизительным рабством в цирке дело не ограничится. Нужно быть предельно осторожной. — Только тебе и верна, — наконец отвечает она. — Твое сомнение меня ранит, Том. Весьма. В хищном, пронизывающем взгляде Реддла трудно прочесть что-то конкретное. На короткий миг Нагайне даже мерещится, что он искренне ненавидит ее, хотя поводов маледиктус не давала. Их отношения все больше напоминают приручение дикого зверя, но уже без явного распределения ролей. Пальцы Тома запутываются в смоляных волосах, накручивают их на кисть и требовательно тянут назад. Нагайна, не разрывая зрительного контакта, наклоняет голову, напрягая при этом тонкую шею. — Лгунья, — улыбка Реддла не сулит ничего хорошего. Его губы касаются ее кожи там, где бьется артерия. — Ты верна лишь себе. В груди пульсируют сразу два желания: оттолкнуть Тома прочь или же притянуть к себе ближе и впиться в его губы, заглушить эти дрянные слова. И это противоречие столь сильно, что Нагайна не может пошевелиться. Лишь препарирует Реддла испытывающим взглядом и ждет следующих действий. Брови того медленно ползут вверх, когда он чуть отстраняется. Будто Том и сам ждал… чего-то. А после — колкая, почти злая усмешка. — И я бы солгал, сказав, что меня это не заводит. Том, разжав пальцы и освободив волосы маледиктус, накрывает ее губы в поцелуе. Усмехается в процессе, когда ее руки обвиваются вокруг его торса, стискивая так, что едва не трещат кости. Нагайна чувствует Реддла внутри себя, хрипит от целого букета эмоций и ощущений, что одновременно душат ее до темноты в глазах. За миг до того, как кончить, Том выскальзывает и чуть отстраняется. Маледиктус, поморщившись, чувствует, как внутренняя часть ее бедра покрывается горячим семенем. Реддл же, коротко и низко простонав, роняет вспотевший лоб ей на плечо. Через пару минут Нагайна слышит его хриплый шепот: — Как думаешь, кто из нас сломается первым? Маледиктус таращится перед собой немигающим взглядом. Ее ладони гладят чуть сгорбленную спину Тома, но настоящей нежности в этом жесте не найти. — Необязательно кого-то ломать, — наконец отзывается она. Очередная ложь за это утро. Реддл стоит неподвижно, не поднимая головы, но все также прижимая маледиктус к себе. Он не хмыкает и не говорит что-либо язвительное в ответ. Нагайна слышит лишь его неровное дыхание. Будь Том обычным человеком, она бы почувствовала его эмоции по запаху. Но он, в этом смысле — закрытая книга. Никогда не определить, что Реддл испытывает, пока он сам не соизволит продемонстрировать свои чувства. Парень, шумно вздохнув, наконец отстраняется от маледиктус. Не глядя на нее, застегивает брюки, неторопливо заправляет рубашку за пояс. После подбирает с пола пиджак и шубу, которую протягивает Нагайне, все так же умудряясь не пересекаться с ней взглядом. — Приведи себя в порядок, — роняет он безразлично, почти холодно. — Впереди долгий день. Маледиктус накидывает на себя мех, напряженно наблюдая за Томом, покидающим зал. В груди у нее образуется неприятный осадок из тревоги и раздражения. Нахмурившись, Нагайна оборачивается к окну и скользит пальцами по глубоким бороздам в подоконнике, оставленными ее когтями. В ней столько сил, но даже их недостаточно, чтобы обезопасить себя от всего раз и навсегда. Память, будто издеваясь, подсовывает под нос запах краски. Затем — слегка хрипловатый голос матери и странные следы у той на шее и ключицах. Маледиктус — одно из опаснейших созданий на этой земле. К тому же, сама Нагайна не считает себя ни глупой, ни наивной. Она своими руками взрастила настоящего монстра, надеясь однажды скормить ему всех обидчиков — мнимых и реальных. Но Нагайна была самонадеянна и высокомерна. Обещала себе никогда не превратиться в мать, но на деле… «Дрянной волоклюй» — думает она, скорбно сжав губы. Ее взгляд вновь падает за окно — на заснеженный внутренний двор. Недалеко от стен поместья маледиктус замечает стройную фигуру, укутанную в мантию, и светлые волосы. Малфой, все еще дрожащими после пережитого круцио пальцами, бросает в рот тонкую сигарету и прикуривает ее. Дым смешивается с паром, сорвавшихся с губ, когда Абраксас выдыхает, чуть запрокинув голову. Нагайна, понаблюдав за ним пару секунд, быстро теряет интерес и отворачивается. Что ж. Ее хотя бы не смеют пытать. Том, чей взгляд заставляет трястись кучу волшебников, при всей своей заносчивости не поднимет руку на Нагайну. Не посмеет. Это мысли возвращают ей уверенность. А значит, что у нее все еще полно возможностей вернуть себе полный контроль.
