Последний рассвет

На меня нашло вдохновение. Я это писала на одном дыхании! Мне очень нравится эта идея. Надеюсь вам она тоже понравится.

***

Раннее утро застало Москву в сизой дымке. В высотке на окраине города, в квартире с панорамными окнами, пахло ванилью и горячими блинами. Лена стояла у плиты, ловко переворачивая золотистые кружки теста. Чёрные волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями на шею. Она напевала что-то себе под нос — старую песню, которую Олег когда-то насвистывал в Сирии, когда они прятались от обстрелов в подвале больницы. Олег наблюдал за ней из глубины коридора. Он стоял неподвижно, прислонившись к стене, будто не в силах сделать последние шаги, отделявшие его от кухни. В кармане его куртки лежал холодный металл шприца, а в ушах ещё звенел голос диспетчера: «До рассвета. Иначе придут другие. Ты знаешь правила, Волков». Он знал. Знать правила было его работой. Выживать — профессией. Но эта женщина у плиты... она была тем, ради чего выживание вообще имело смысл. — Мара, — наконец произнёс он, заходя на кухню. Прозвище, данное им же в шутку за её стойкость в самых адских условиях, сейчас звучало как нож в его собственное сердце. Лена обернулась, и её лицо озарила тёплая, привычная улыбка. В её глазах — этих серо-зелёных глубинах, где он так часто искал спасение, — не было ни тени подозрения. — Сейчас, блинчики приготовлю... — начала она, но голос оборвался. Улыбка медленно сошла с её губ. Она смотрела на него — не на лицо, а сквозь него, будто читала историю, написанную в напряжённых мышцах челюсти, в бескровных суставах пальцев, втянутых в кулаки. Она видела всё: ночной звонок, тяжёлый взгляд в окно, мучительное решение. Она была медсестрой. Она видела смерть слишком часто, чтобы не узнать её приближение в глазах любимого человека. Олег почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он сделал шаг вперёд, к плите, к ней. Воздух из приоткрытого окна шевелил её волосы. — Прости... Я не хотел... просто знай... — голос, обычно твёрдый и командный, сломался, стал хриплым шёпотом. — ...что если бы ты была мне безразлична — я бы уже стрелял. Вместо страха в её глазах появилась... понимание. Горестная, бесконечная усталость. — Всё-таки... Ладно, убивай, давай. Я всё понимаю, — сказала она тихо, и эти слова ударили его сильнее любого выстрела. — Что?.. Нет! Лена, нет! — Он выхватил рабочий телефон из кармана и со всей силы швырнул его об пол. Искры, пластик. — Я не могу! Ты думаешь, я пришёл убивать тебя?! Да я ради одного твоего взгляда готов сгореть заживо! Он рванулся к ней, чтобы схватить, обнять, запереть от всего мира, но замер в сантиметрах — его пальцы боялись даже прикосновения, которое могло осквернить её перед концом. — Заказ… есть… — он говорил, задыхаясь. — Но если это сделаю не я — значит, кто-то другой придёт через час. И убьёт тебя медленно… и мучительно… Прости меня... прости за всё... Он ждал истерики. Проклятий. Борьбы. Но Лена лишь медленно кивнула, её взгляд скользнул к его карману, где угадывался контур шприца. – Ничего страшного. Главное, что безболезненно, — произнесла она так же просто, как когда-то говорила «завтра дежурство» или «чай готов». Это стоическое спокойствие добило его окончательно. Слёзы, которых не было даже когда пуля задевала его в бою, покатились по щекам сами, горячие и бесполезные. Он, как автомат, достал шприц. Прозрачная жидкость колыхалась внутри — тихая, быстрая смерть. Он выбрал её сам, отвергнув все другие варианты. «Безболезненно…» — повторил он её же слова, как священную клятву. Он подошёл, не опускаясь на колени, но чувствуя себя униженнее, чем когда-либо. Гигант, на счету которого десятки жизней, дрожал перед хрупкой женщиной в домашнем халате. — Лена… посмотри на меня в последний раз? — попросил он, и голос его рассыпался на отдельные, хрипящие звуки. — Пожалуйста... просто посмотри... И она посмотрела. Серо-зелёные глаза, полные невысказанной нежности, встретились с его синими, полными отчаяния. Она поднялась на цыпочки и мягко, как тогда, в первую их ночь после возвращения в Москву, прикоснулась губами к его губам. Это был поцелуй прощания, отпущения и бесконечной любви. — Давай... — просто сказала она, отстраняясь. Его рука с дрожащей иглой поднялась. Он видел вену на её шее, знал, как точно попасть. Знания медика, знания убийцы сливались в одно чудовищное целое. — Лена… — он снова прошептал её имя, талисман, который теперь превращался в проклятие. — Если бы я был сильным... я бы отказался... И тут его воли не хватило. Мускулы отказались слушаться. — Нет! — он отшвырнул шприц прочь, и тот, звякнув, закатился под стол. — Я не могу! — он схватился за голову, сжимая виски так, будто хотел раздавить череп. — Убейте меня сами! Возьмите меня вместо неё!! Тишина. И тогда Лена медленно наклонилась. Её движения были спокойными, почти ритуальными. Она подняла шприц. — Давай, я сама... — сказала она. Ужас парализовал его. — Что?! Нет! Ни за что! Но она уже смотрела на него с той же решимостью, с какой когда-то перевязывала его под огнём. С любовью, лишённой всякой жалости к себе. — Я сама хочу… чтобы это было по-нашему… — объяснила она тихо. — На наших условиях. В последний раз. Олег рухнул перед ней на колени, обхватив её ноги. — Лена… ради Бога… хотя бы скажи почему?! Почему так легко?! — рыдал он. Она коснулась его волос, запустив пальцы в седеющие пряди. — Я не хочу, чтобы из-за этого убили тебя... — прошептала она. И прежде чем он понял, что происходит, резким, точным движением медика она вонзила себе шприц в шею и нажала на поршень. Звук, который вырвался из его груди, не был человеческим. Это был рёв раненого зверя, потерявшего всё. — Нет! Нет-нет-нет! Лена… проснись… пожалуйста… Он подхватил её падающее тело, прижал к себе, тряся, пытаясь встряхнуть, вернуть. Но её взгляд уже стал неподвижным, стеклянным. Голова бессильно упала ему на плечо. Он держал её, сжимая так сильно, будто мог вдохнуть в неё свою жизнь, свою силу, свою проклятую душу. Слёзы текли ручьями, смешиваясь с её волосами. — Я не хочу жить… я больше никогда ничего не сделаю... просто открой глаза... Но Москва за окном молчала. Холодный рассвет окрашивал небо в грязно-розовый цвет. Комната, ещё минуту назад пахнущая домом и счастьем, стала склепом. И тогда, сделав последний, судорожный вздох, её губы шевельнулись. Он приник, затаив дыхание. — Лю... блю... тя... — прошептала она, еле слышно. И выдохнула в последний раз. Тишина. Олег замер. Он повторил про себя, считывая с безмолвных губ: «Люблю тебя». Три слова. Щит и приговор. Потом он просто прижал её холодеющее тело к груди, укрыл своим телом, как когда-то укрывал от пуль, и зарыдал. Громко, безутешно, по-детски беспомощно. — Я остался один… ты же обещала быть со мной до старости… Но обещания больше ничего не значили. Только холод сгущался вокруг, проникая в кости, в душу. А где-то далеко, на разбитом экране рабочего телефона, который всё ещё лежал среди осколков, вспыхнуло последнее сообщение: Заказ выполнен. Рассвет вступил в свои права, но для Олега Волкова наступила бесконечная ночь. Он сидел на кухонном полу, держа на руках свою погибшую любовь, и смотрел в окно на просыпающийся город, который больше никогда не будет для него домом.