Приглашение для другого Гофера

Бывают вечера, которые начинаются с дуновения не терпения, а самой его сути. Такой воздух — густой, напоенный запахом воска, пудры, нагретого бархата и цветочных духов — наполнял сегодня вестибюль и парадные залы графского имения. Гости прибывали карета за каретой, их прибытие отмечалось дробным стуком копыт по брусчатке, скрипом тяжелых дверей и взрывом приглушенных возгласов. Дамы, окутанные облаками кринолинов и шелка, мерцали в свете сотен свечей, словно редкие бабочки, выпущенные в один миг на волю. Их смех — высокий, звенящий, отточенный до блеска светскими манерами — перекатывался от группы к группе, сливаясь в непрерывный, волнующий гул. Этот смех был полон затаенного ожидания, быстрых, оценивающих взглядов, скользивших по мужским фракам. Все знали: где-то здесь, среди этой пестрой толпы, уже кружит невидимая ось вечера — сын графа, тот самый Какавача, которого никто не знал в лицо. У одной из мраморных колонн, в относительной тени от ослепительной люстры, стояло маленькое семейство Гоферов. Мистер Гофер-старший, чье лицо напоминало аккуратно сложенный пергаментный документ, поправил крахмальный воротничок и обвел взглядом своих чад. — Ну, дети, — начал он, голос его был сух и методичен, как тиканье карманных часов, — повеселитесь, конечно. Граф оказал нам высокую честь. Я же пойду выразить господину фон Ульриху нашу признательность за любезное приглашение. Он сделал небольшую паузу, позволяя взгляду задержаться на каждом из них чуть дольше, чем того требовала простая вежливость. — Мне бы весьма хотелось, — продолжил он, смягчив интонацию до почти отеческой, хотя в глазах осталась стальная воля, — чтобы вы, при случае, представились молодому графу Какаваче. Если таковой представится. И, разумеется, предстали бы перед ним в самом… благоприятном свете. Наша фамилия этого достойна. Робин, его младшая, слушала, устремляя в отца огромные, зеленые, как весенняя трава на рассвете, глаза, в которых плескалось самое искреннее внимание. Лишь тончайшая дрожь кружевной оборки на ее перчатке и едва уловимое напряжение в пальчиках, сжимавших веер, выдавали истинную направленность ее мыслей. Ее взгляд, как стрелка компаса, уже отыскал в толпе высокую, статную фигуру в мундире. Лейтенант Бутхилл стоял у окна, беседуя с кем-то. Она едва сдерживалась, чтобы не сорваться с места и не подлететь к своей подруге Искорке, дабы поделиться этим открытием наедине, залпом счастливого шепота. Сандей, стоявший чуть поодаль, смотрел прямо перед собой, на паркет, отполированный до зеркального блеска. Свет свечей касался его серо-голубых, почти лунных волос, отливая холодным серебром. Он слушал отца в полной, почти отрешенной тишине, изредка кивая в такт его речам. Когда он на мгновение поднял ресницы, желтые, как расплавленный янтарь, глаза отразили мерцание люстры без единой искры личного интереса. Его собственный покрой фрака был безупречен, осанка — безукоризненна. Он танцевал прекрасно — уроки дорогого французского учителя не прошли даром, и тело помнило каждое па, каждый поворот. Но мысль о том, чтобы демонстрировать это умение здесь, среди чужих, оценивающих глаз и натянутых улыбок, вызывала в нем глухое, упрямое сопротивление. Он предпочел бы роль наблюдателя у стены, тихого регистратора этой всеобщей, нарядной суеты. Мистер Гофер, удовлетворившись кивком сына, отбыл в сторону, где предположительно находился хозяин. Робин, словно отпущенная пружина, тут же растворилась в толпе, устремившись к подруге, ее светло-голубые локоны мелькнули в толпе, как крыло мотылька. Сандей остался один. Недолго, впрочем. К нему вскоре подошли двое знакомых молодых людей из соседнего имения — братья Волковы. Беседа завязалась сама собой, легкая, ни к чему не обязывающая. — А ведь забавно, — усмехнулся старший Волков, помешивая в бокале шампанского, — весь уезд сбился с ног, а толком не знает, за кем гоняется. Какавача! Смешное имя. Говорят, граф растил его где-то за границей, в Швейцарии, что ли. Теперь воротил, а на людей посмотреть не хочет. — А девицы-то, девицы! — подхватил младший, с явным удовольствием наблюдая, как стайка барышень у другого конца зала, сбившись в кучку, что-то живо обсуждала, то и дело бросая пытливые взгляды на мужчин постарше и солиднее. — Смотри, Сандей, настоящая охота. Каждая надеется первой опознать принца в жабе. Смешно. Сандей лишь пожал плечами, уголок его рта дрогнул в слабой, почти незаметной усмешке. Его внимание привлекло движение в центре зала: гости начали строиться для первого танца — торжественного, чинного полонеза. Музыканты на хорах настраивали инструменты, рождая какофонию звуков, сулившую вскоре стройную гармонию. И тут он увидел сестру. Робин уже стояла в паре с лейтенантом Бутхиллом, ее лицо сияло таким чистым, безудержным счастьем, что на миг даже Сандея тронуло. Поймав его взгляд, она улыбнулась ему еще шире, самой солнечной, беззаботной улыбкой, и вдруг сделала легкое, почти небрежное движение рукой. Из ее пальчиков выскользнул и описал в воздухе маленькую, изящную дугу крошечный книжный блокнотик в бархатном переплете — неотъемлемая принадлежность любой барышни, куда записывали имена кавалеров, заручившихся правом на следующий танец. Сандей среагировал мгновенно, с той врожденной ловкостью, что всегда удивляла в его спокойной натуре. Рука плавно взметнулась, и он поймал блокнот, едва коснувшись пальцами, а затем, не меняя выражения лица, легко поднял его, давая понять сестре, что все в порядке. Робин, увидев это, тут же вернула все свое сияющее внимание лейтенанту, словно и не было этого мимолетного эпизода. Раздались первые, властные аккорды полонеза. Танец начался. Сандей, отойдя еще глубже к колонне, сжал в руке теплый от ладони сестры бархатный блокнотик. Он был маленьким, безмолвным свидетелем ее веселья. Первый танец отзвучал торжественными аккордами. Гости рассыпались по залу, подобно ртутным шарикам, снова сливаясь в пестрые, говорливые группы. Робин, еще дышащая чуть чаще обычного и с румянцем на щеках, будто принесла с собой частицу энергии только что закончившегося полонеза, подлетела к брату. — Спасибо! — выдохнула она, ловко вынимая из его пальцев свой бархатный блокнотик. Ее зеленые глаза сияли. — Он был чудесен! А ты почему стоишь, как солдат в карауле? Не танцуешь? Сандей посмотрел на нее, и в его желтых глазах мелькнуло что-то неуловимое — не раздражение, а скорее легкая растерянность от прямого вопроса. Он не знал, как объяснить это тягостное чувство отчужденности, эту стену из взглядов и ожиданий, которую ему пришлось бы преодолевать, сделав первый шаг на паркет. — Не знаю, — сказал он наконец, и голос его прозвучал спокойно и правдоподобно. — Не знаю, кого пригласить первым. Все заняты. Робин легко приняла этот ответ, кивнув с полным пониманием. Для нее мир был прост: хочешь танцевать — найди партнера. Раз брат не нашел, значит, просто еще не решил. — Ладно, не скучай! — бросила она через плечо и упорхнула, снова растворяясь в толпе, вероятно, в поисках лейтенанта или подруги, чтобы поделиться впечатлениями. Сандей остался один. Он простоял так довольно долго, наблюдая, как слуги бесшумно разносят на подносах бокалы с шампанским. Одиночество его было ненавязчивым, почти комфортным, пока его снова не нарушили. На этот раз к нему подошла небольшая компания — не Волковы, а другие знакомые по уезду: молодой помещик Арсений с сестрой Лизаветой и их приятель, тихий студент Николай. Беседа завязалась сама собой, перетекая от качества оркестра к последним столичным новостям. Лизавета, девушка с живыми карими глазами и склонностью к легкому кокетству, вдруг, лукаво прищурившись, повернулась к Сандею. — А вы, мистер Гофер, часом не видели нашего призрака? Графского сыночка? Может, он вам открылся по великой дружбе, а вы скрываете его от всех нас, бедных? Это была явная шутка, и компания дружно усмехнулась. Сандей ответил тем же тоном, легкая, почти незаметная улыбка тронула его губы. — Если бы мне открылась такая государственная тайна, мисс Лизавета, я бы, конечно, первым долгом сообщил вам. Под величайшим секретом. Все рассмеялись. В это время оркестр заиграл ритмичные, зажигательные аккорды мазурки. Пары устремились в центр зала. Компания, не желая рассеиваться, придвинулась ближе к стене, продолжая разговор на повышенных тонах, чтобы перекрыть музыку. К ним присоединились еще двое — супруги Минские, дальние соседи. — Да что ж вы, Сандей, не танцуете? — весело вклинилась в разговор Анна Минская, поправляя прядь каштановых волос. — Я как-то имела удовольствие видеть, как вы вальсируете с сестрой. Прелесть что такое! Движение — одно очарование. На Сандея снова устремились взгляды. Он чувствовал легкий укол досады, но лицо его оставалось невозмутимым. — Голова с утра кружится, — сказал он ровно, глядя прямо в глаза Анне. — Решил, что сегодня не стоит рисковать, а то, чего доброго, споткнусь и опозорю фамилию. Все легко и охотно поверили этой наглой, но сказанной с совершенным спокойствием лжи, закивав с участием. В это время на паркете пары лихо отбивали дроби мазурки. Лизавета, перекрикивая музыку, обратилась к подруге, но сказала достаточно громко, чтобы услышали и мужчины: — А я слышала, что этот Какавача, помимо всего прочего, и танцевать мастерски обучен! Говорят, в Париже учился. И фехтует блестяще, и на трех языках говорит, и пол-Европы объездил… Сандею тема сына графа начинала казаться бесконечной и утомительной. Он уже собирался отойти под предлогом жажды, как одна из девушек, подруга Лизаветы, с азартом подхватила: — Да-да! И будто бы он себе невесту так ищет — по танцам смотрит! Кто танцует не хуже его, та ему и пара. Сандей не удержался от сухого, почти непроизвольного вопроса: —То есть ему, выходит, все равно, кто она, лишь бы па де катр отбивала безупречно? Девушка смущенно пожала плечами. —Ну, так… говорят. Слухи. — А в этом зале, — вдруг вставила Анна Минская, понизив голос до конспиративного шепота, который, однако, был прекрасно слышен, — есть одна особа, которая танцует так, что глаз не отвести. — Она едва заметно кивнула в сторону паркета, где Робин, порхая в паре с каким-то молодым гусаром, действительно выглядела ослепительно. — Но всем очевидно, — Анна хихикнула, — что даже если сын графа падет к ее ногам, мисс Робин и бровью не поведет. Ее сердце, кажется, уже прочно занято лейтенантом. Так что его сиятельство рискует опростоволоситься. Один из молодых людей, Арсений, добродушно усмехнулся: —Барышни, барышни, осторожнее. Мало ли кто услышит. — Пусть слышат! — махнула рукой Лизавета, но все же оглянулась. Затем она, улыбаясь, добавила, глядя прямо на Сандея: —Хотя, конечно, великолепно танцует в этом зале не только дочь мистера Гофера… Она не договорила, сделав театральную паузу. Взгляды всей небольшой компании, как по команде, устремились на Сандея. Он в этот момент отвлекся, наблюдая за сложным пируэтом, который исполняла пара на другом конце зала, и почувствовал на себе это всеобщее внимание с запозданием. Повернув голову, он встретил круг любопытных и слегка насмешливых глаз и ничего не понял. Лизавета громко рассмеялась, видя его неподдельное недоумение. —Простите, простите за неудачную шутку, мистер Гофер! — Я не обиделся, — автоматически ответил Сандей, хотя, по правде, он даже не расслышал, в чем заключалась шутка. В этот миг ему показалось — нет, он почувствовал — что кто-то стоит совсем близко сзади, почти за его спиной. Чей-то невидимый взгляд, тяжелый и цепкий, будто прикосновение. Он резко обернулся. Позади была лишь тень от массивной колонны, да пара статских советников, оживленно беседующих о чем-то своем. Никого незнакомого. Никого, кто бы смотрел на него. Легкая, иррациональная дрожь пробежала по спине. Сандей медленно повернулся обратно к компании, стараясь снова вникнуть в обрывки их разговоров о предстоящих скачках, но ощущение наблюдающего присутствия уже поселилось где-то глубоко внутри, тихое и тревожное, как далекий звук шагов в пустом коридоре. Мазурка отгремела последним аккордом, и компания, смеясь, стала расходиться. Сандей медленно обвёл взглядом зал, и в этот момент на его плечо легла тяжелая, знакомая рука. — Сандей, — голос отца звучал тихо, но в этой тишине слышалось стальное нетерпение. — Что ты не танцуешь? Столько прелестных дам томятся в ожидании приглашения на паркет, а ты стоишь здесь, будто мебель. Сандей виновато отвел взгляд. —Простите, отец. Мне сегодня как-то не по себе. Отец прищурился, его взгляд стал изучающим и жестким. —С чего бы это? Занемог? —Голова кружится, — повторил Сандей свою ложь, чувствуя, как она становится тоньше с каждым разом. — Глупое оправдание, — отрезал мистер Гофер. — Не позорь нашу фамилию. Подойди и пригласи кого-нибудь. Хотя бы на один танец. — Хорошо, отец. Старший Гофер, кивнув с холодным удовлетворением, удалился. Сандей прислонился спиной к прохладному мрамору колонны. Теперь ему предстояло танцевать по принуждению. В зале зазвучали первые такты очередного танца — томного, медленного. Он стоял у стены, безучастно скользя взглядом по пестрому морю кринолинов и фраков. Кого бы позвать? — думал он без интереса. Решил для себя: как только танец закончится, подойдет к первой же девушке, на которую упадет взгляд, и всё. Пока музыка лилась, он разглядывал гостей. Вот группа статских советников с серьезными лицами обсуждает что-то у буфета. Вот пожилая дама в лиловом, строго следящая за дочерью. Вот молодые офицеры, сверкая эполетами, томно вздыхают у открытой двери в зимний сад. Мир светских условностей, блестящий и тесный. Танец уже подходил к концу, когда к Сандею подошел один из его малознакомых соседей по усадьбе. —Кажется, это обронила мисс Гофер, — произнес он, протягивая тот самый бархатный блокнотик. Сандей поблагодарил кивком. Вернет сестре, как только танец закончится — она, верно, выронила его снова, увлеченная своим кавалером. Он обвел взглядом танцующие пары, но знакомых светло-голубых локонов и зеленого платья среди них не было. Легкая тень недовольства скользнула по его лицу. Эта девчонка сведет его с ума своей беспечностью. От нечего делать он приоткрыл блокнот, и взгляд его упал на аккуратную строчку: «Вальс — Авантюрин». Авантюрин? — мелькнула мысль. Кто это? Этот человек — следующий? Значит, Робин отдала лейтенанту лишь предыдущий танец, а этот, вальс, обещана незнакомцу. Тихая тревога начала сжимать ему горло. Сестры нигде не было. Он быстро отыскал в толпе ее подругу, ту самую, шумную Искорку. — Вы не видели Робин? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — девушка беззаботно улыбнулась и подмигнула. — Ее и лейтенанта нет в зале. Видимо, ушли. — Ушли? Вдвоем? —Ага, скорее всего. Она мне ничего не говорила. Сандей едва сдержал раздраженный стон. Робин однажды уже едва не опоздала на обещанный танец, но тогда успела. Может, и сейчас обойдется? Но гости уже начали перестраиваться для четвертого танца. Вальса. Нескольких пар недоставало. Среди них — пары его сестры. Сандей, сжимая блокнот в потной ладони, отступил к скамейке у стены и присел на самый край. Сестра не может просто пропустить обещанный танец. Это будет верхом неуважения к джентльмену. Это удар по репутации семьи. Отец будет в ярости. Мысли метались, не находя выхода. И в этот момент прямо за его спиной раздался голос. Низкий, ровный, звучащий так близко, будто говорящий наклонился к самому его уху. — Вы — брат мисс Робин? Сандей вздрогнул и резко обернулся, поднимаясь. —А вы?.. Взгляд незнакомца скользнул по блокноту в его руке, и на губах мужчины появилась улыбка — недобрая, насмешливая. — Здравствуйте, — Сандей заставил себя выговорить, чувствуя, как предательский жар разливается по щекам. — Тут такое дело… Моя сестра, кажется, немного задерживается. — В самом деле? — незнакомец поднял бровь. Улыбка не сходила с его лица. — Так вышло… Приношу свои извинения. — Зачем мне ваши извинения? — голос прозвучал мягко, но в этой мягкости была сталь. — Ваша сестра собирается проигнорировать танец, который обещала лично мне. — Я понимаю, но… —Это высшая степень неуважения к моей персоне. —Я… —И это скажется на репутации всей вашей семьи. Не сомневайтесь. Сандей сглотнул, слова застревали в горле. — Что же вы молчите? — незнакомец сделал шаг вперед, сокращая и без того маленькую дистанцию. — Неужели вам безразлична ситуация, в которую вы попали? Сандей отрицательно качнул головой. —Нет, что вы. Слушайте, мне искренне жаль, что так произошло, но… я просто не вижу выхода. Хотя знаете что? Я найду сестру, и она обязательно станцует с вами следующий танец. Видимо, ей сейчас нездоровится, поэтому она и задерживается. Он снова лгал. За этот вечер — слишком много. Но нужно было выиграть время, спасти лицо. — Нет. Одно короткое слово прозвучало как удар хлыста.Сандей ошеломленно поднял глаза. — Простите? —Мне не нужен следующий танец с вашей сестрой, — произнес незнакомец, и каждый звук в его голосе был отточен, как лезвие. — Я приглашал ее именно на этот. На вальс. И я намерен его танцевать. — Но она не может подойти сейчас… —Мистер Гофер, — незнакомец перебил его, и в его тоне появилась плохо скрываемая издевка. — Хватит тянуть. Я пригласил вашу сестру, а она наглым образом решила пренебречь этим приглашением. Что же мне теперь думать о вашей семье? В груди у Сандея вспыхнуло горячее, унизительное раздражение. Ему захотелось резко развернуться и уйти. Но прежде чем он успел что-либо сказать или сделать, незнакомец выпалил последнее. — Я приглашал на танец ребенка Гофера. Но, полагаю, мне нет разницы, с каким именно. И он протянул руку. Не для рукопожатия. Для того, чтобы вести под руку. Его взгляд, магентово-циановый, меняющий оттенок при движении свечей, был полон открытого вызова и насмешки. — Окажите мне честь, мистер Гофер. Или, — он наклонился чуть ближе, и его шепот был слышен только Сандею, — у вас до сих пор кружится голова? Сандей почувствовал, как по его лицу разливается новый, жгучий румянец — на этот раз от стыда и осознания. —Вы подслушивали… Но предложение уже прозвучало.Оно висело в воздухе между ними, тяжелое и неотвратимое. Сандей думал о репутации. Об отце. О перешептываниях за спиной, которые начнутся, едва они ступят на паркет. О том, что скажут, увидев его танцующим с этим наглым, незнакомым мужчиной по имени Авантюрин. Пауза длилась три удара сердца. Потом Сандей, не отрывая взгляда от этих странных, гипнотических глаз, медленно, почти нехотя, поднял свою руку и положил ладонь на протянутую перчатку. Его пальцы сжались в ответ. Хватка была твердой, уверенной, не оставляющей сомнений в том, кто здесь ведет. И Авантюрин, не скрывая торжествующей улыбки, повел его — сквозь расступающуюся толпу, прямо в центр зала, где пары уже занимали места для венского вальса. Музыка ударила по залу, как порыв ледяного ветра с альпийских перевалов — стремительная, неумолимая, с головокружительным темпом. Первый такт — и их понесло. Это не был танец. Это был полёт с принудительной посадкой. Сандей, насильно втянутый в водоворот, инстинктивно нашел опору в жесткой хватке руки на своей спине и ответил — его шаг был безупречным, отточенным, сработавшимся с чужим ведением еще до того, как мозг успел протестовать. Паркет превратился в мелькающую тёмную гладь, а они — в центр кружащегося мира, где люстры расплывались в золотые кольца, а лица гостей — в бледные пятна. — Вы так хорошо танцевали в одиночестве у колонны, — голос Авантюрина вонзился в шелест шелка и музыку, слишком близкий, слишком личный. — И так тщательно это скрывали. Какая же мне выпала честь — не просто увидеть, а почувствовать. Сандей, сохраняя бесстрастное выражение лица, позволил себе сделать шаг чуть шире, едва не выводя их из общего круга. —Видимо, я недостаточно хорошо скрывался. Особенно от вас. Авантюрин рассмеялся — коротко, беззвучно, лишь плечи слегка вздрогнули. —О, я специалист по тому, что прячут. — Его рука на спине Сандея нажала сильнее, прижимая на вираже, сокращая и без того неприличную дистанцию. Тепло тела проступало сквозь слои ткани. Сандей,не меняя темпа, отодвинулся ровно настолько, насколько позволял этикет вальса, восстанавливая сантиметры личного пространства. —Настойчивость — не всегда достоинство, — заметил он сухо, выполняя сложное па с естественной грацией. — А осторожность — часто просто маска трусости, — парировал Авантюрин, и его глаза, эти непостоянные магентово-циановые глубины, сверкнули азартом. В следующем повороте Сандей, якобы не рассчитав, аккуратно поставил каблук на носковицу лакированного ботинка партнера. Тот даже не дрогнул, лишь его губы растянулись в ещё более широкой улыбке. —Простите, — без тени раскаяния бросил Сандей. —Не стоит. Приятно знать, что я могу быть хоть какой-то опорой. Они пронеслись мимо группы офицеров, чьи взгляды были прикованы к ним с нескрываемым любопытством. —Вы, кстати, тоже мастер скрываться, — продолжил Сандей, ловко ведя в сторону, чтобы избежать столкновения. — Я не видел вас ни на одном танце до этого. Или вы тоже «прятались»? Авантюрин сдержал порыв смеха, но его глаза заискрились. —Нет. Я просто ждал. Хотел отдать этот танец… необычному партнёру. —Это называют неуважением к прочим дамам. —А как называют то, что вы весь вечер не соизволили пригласить ни одну из них, а вышли только со мной? — парировал Авантюрин, и его бровь изящно поползла вверх. —У меня, — сквозь зубы процедил Сандей, — не было выбора. —Самый интересный выбор всегда делается под давлением, мистер Гофер. Рука на его спине сползла чуть ниже, на самую границу приличия, и сильнее надавила, закручивая в новом, ещё более стремительном витке. Сандей на мгновение потерял дыхание, но ноги, прекрасно вышколенные, продолжили отбивать сложный ритм. Они двигались теперь с пугающей синхронностью, будто годами репетировали вместе. Каждое движение Авантюрина находило мгновенный, зеркальный отклик в теле Сандея. Это была дуэль, превратившаяся в симфонию. — Я рад, — прошептал Авантюрин, его губы почти коснулись завитка волос у виска Сандея, — что мне достался именно старший Гофер. Сандей промолчал, сделав вид, что не расслышал. Сказать в ответ было нечего, а признаться, что эти слова отозвались где-то глубоко внутри горячей, смущающей волной, — и подавно. — Как вас звать? — внезапно спросил Авантюрин, его магентово-циановые глаза пристально впились в профиль Сандея. — Полностью. Я хочу услышать, как это звучит в такт. — Разве вы не знаете? — Сандей поднял бровь, продолжая двигаться. — Кажется, вы всё про меня уже выяснили. — Предположения — скучны. Я хочу услышать это от вас. Давайте сыграем: я буду угадывать, а вы — говорить «нет». — Это идиотская затея. —Начинаем. Генрих? Сандей не ответил,лишь круче вёл в повороте, заставляя Авантюрина на мгновение потерять инициативу. —Альберт? Оскар? Лука? — Сандей, — наконец выдохнул тот, поддавшись абсурдности момента. — Меня зовут Сандей. — Сандей, — повторил Авантюрин, растягивая звуки, будто пробуя имя на вкус. — Солнечный день. Ирония просто восхитительна. — А Авантюрин… это ваше настоящее имя? Звучит как сценический псевдоним. Теперь рассмеялся Авантюрин, и звук был на удивление приятным, низким. —Попал в точку. Так мне проще. Настоящее… оно слишком тяжелое для такого вечера. — И какое же оно? — настаивал Сандей, ловко уведи их от несущейся навстречу пары, сделав это так искусно, что та даже не заметила маневра. В ответ Авантюрин лишь покачал головой и — резко, неожиданно — закрутил его в серии таких быстрых поворотов, что у Сандея закружилась голова по-настоящему. В инерции движения, в этом вихре света и скорости, Сандей наконец поднял глаза и встретился взглядом с партнером. И не смог отвести. В этих меняющихся глазах было что-то гипнотическое — насмешка, вызов, живой, не скрываемый интерес. — Я здесь недавно, — сказал Авантюрин, не отрывая взгляда. Его голос потерял колкость, стал почти задумчивым. — И хотел бы осмотреть все местные… достопримечательности. В хорошей компании. Сандей заставил себя фыркнуть, стараясь вернуть хоть каплю самообладания. —Странный у вас выбор гида. Авантюрин покачал головой, и в его взгляде не осталось и тени сомнения. —Я никогда не сомневаюсь в своем выборе, Сандей. Имя в его устах прозвучало как приговор и как обещание одновременно. Венский вальс достиг своей яростной кульминации, но Авантюрин, казалось, не услышал её. Он услышал другую музыку — только для них двоих. Внезапно его хватка изменилась. Из точного, дирижирующего касания она превратилась в нечто властное, почти грубое. Он не просто вёл — он переставлял, творил, выдумывал. Траектория их кружения сломалась, вырвавшись из общего вихря. Он закрутил Сандея на месте так быстро, что тот увидел лишь мелькание света и тени, а потом резко наклонил его назад, заставив спину выгнуться в опасной, головокружительной дуге. Ноги Сандея, предательски послушные, успевали подставляться, чтобы не рухнуть, но контроль был потерян. Он отдался на волю этих рук, этого безумного темпа. Зал замер. Остальные пары замедлили ход, остановились, откровенно глазея. Сандей сквозь туман головокружения поймал взгляд отца. Мистер Гофер стоял у колонны, и его лицо было белым от бешенства и неверия. Сандею захотелось провалиться сквозь паркет. — Вы чего творите?! — вырвался у него сдавленный шепот, пока Авантюрин снова выпрямлял его, только чтобы тут же закрутить в другом безумном па. — Что подумают люди?! — А не всё равно ли уже? — рассмеялся в ответ Авантюрин, и в его глазах горел чистый, необузданный восторг. Его тело, сильное и уверенное, диктовало новую реальность, где гравитация и приличия были отменены. Сандей почувствовал, как земля уходит из-под ног в буквальном смысле — в следующем движении Авантюрин приподнял его почти на себя, заставив сделать невесомый прыжок-поворот. Он задыхался, цепляясь за локти партнера. — Отпусти… —Вам разве не нравится? — дразнил Авантюрин, но в его голосе не было злобы. Была какая-то дикая, заразительная радость. — Я не вижу смысла в этих… выдуманных движениях! — Они не выдуманы, — парировал тот, снова закручивая Сандея, но теперь уже в серии сложных, отточенных шагов, явно имевших свою логику. — Это танго. Из Аргентины. Где танец — это разговор тел, а не церемония. И в этот миг, на грани паники, в Сандее что-то щёлкнуло. Его собственное тело, вышколенное и гордое, взбунтовалось против этой полной капитуляции. Он встроился в безумный ритм, не слепо следуя, а отвечая. Он нашел точку опоры и, используя инерцию Авантюрина, ловко развернул их обоих, на мгновение поменявшись ролями, вернув себе равное право в этой странной дуэли. В его желтых глазах вспыхнул огонь — уже не страха, а вызова. — Откуда вы? — выдохнул он, их лица были так близко, что дыхание смешалось. — И как вас зовут на самом деле? Авантюрин смотрел на него с неподдельным восхищением, смешанным с насмешкой. —А я надеялся, вы уже давно догадались. Мозг Сандея, отравленный вечерними сплетнями, наконец сложил пазл. Необычная внешность. Наглость. Псевдоним. Власть нарушать любые правила в доме своего отца. — Какавача?.. — тихо вырвалось у него. Как обращаться? Граф? Слово застряло в горле. Перед ним был не чопорный аристократ, а этот безумный, дышащий жаром человек. Ответом стало движение, лишившее разума. Рука на его спине превратилась в железный обруч, другая — в стальной рычаг. Авантюрин не просто закружил его — он раскрутил с такой силой, что пространство рухнуло. Паркет слился в тёмную гладкую реку, стены с картинами — в пестрое закрученное полотно, люстры — в ослепительные световые кольца, бегущие по потолку. Сандей перестал видеть. Он только чувствовал — бешеный центробежный вихрь, вырывающий почву из-под ног; хватку, не дающую разлететься на куски; собственное сердце, бьющееся где-то в горле, гулким, тревожным молотом. Дыхание перехватило. Вестибулярный аппарат взбунтовался, посылая в мозг сигналы падения, хотя ноги по-прежнему скользили по паркету, подчиняясь чужой воле. И когда скорость достигла предела, когда мир превратился в сплошной, оглушительный вой в ушах, — последовал рывок вниз. Резкий. Решительный. Всё опрокинулось. Пол устремился навстречу, а потолок унесся куда-то в бесконечность. Светло-голубые пряди его волн вспорхнули, почти коснувшись холодной лаковой глади паркета. В глазах потемнело от притока крови. Он повис на руках Авантюрина, беспомощный и перевернутый, его собственное тело стало чужим, непослушным грузом. В груди выл ветер, в висках стучала горячая, тяжелая пульсация. Он дрожал — мелкой, предательской дрожью потери контроля, цепляясь за чужие локти, как утопающий за соломинку, пытаясь вдохнуть, понять, где верх, где низ, где он сам в этом безумном, вывернутом наизнанку мире. И тут Авантюрин поднял его, выпрямил. В зале стояла гробовая тишина, прерываемая лишь сбивчивым дыханием самого Сандея. Авантюрин не отпускал его левую руку. Спокойно, не сводя с него глаз, он снял с его пальцев тонкую лайковую перчатку, обнажив кожу. Затем поднес её тыльную сторону к своим губам. Поцелуй был легким, как прикосновение мотылька, но он обжёг Сандея сильнее любого пламени. — Я бы хотел, — сказал Авантюрин четко, так, что слова прозвучали в звенящей тишине, — чтобы в дальнейшем на балах мой первый танец принадлежал вам. Он отпустил его руку и отступил на шаг, растворяясь в толпе так же внезапно, как и появился. Сандей остался стоять один в центре зала, дрожа от адреналина, стыда и чего-то ещё, горячего и незнакомого. Правая рука автоматически сжала левую, пытаясь спрятать кожу, обнаженную и будто отмеченную. К нему подошел отец. Его пальцы впились в плечо Сандея с такой силой, что тот вздрогнул от боли. Мистер Гофер не кричал. Его ярость была ледяной и беззвучной. — Где твоя перчатка? — прозвучал шипящий вопрос. Только сейчас Сандей осознал пропажу. Он неловко засунул левую руку за спину. —Я… видимо, обронил её… —Конечно, так крутился, что… — Сандей! Голос Робин, звонкий и полный неподдельного восторга, разрезал напряжение. Она подлетела и схватила брата за обе руки, её зеленые глаза сияли. — Ты так красиво танцевал! Боже, просто захватывало дух! Неужели это был мистер Авантюрин? Он… он танцует, как бог! Её болтовня на секунду отвлекла отца, и в этот момент его окликнул слуга, передавая приглашение графа фон Ульриха к частной беседе. Мистер Гофер кинул сыну последний, уничтожающий взгляд. «Ждите меня тут», — бросил он сквозь зубы и удалился, выпрямив спину. Сандей, подавленный, молча слушал, как Робин изливает потоки восхищения, не замечая его состояния. Через некоторое время отец вернулся. И на его лице была улыбка. Широкая, почти сияющая. Сандей, ожидавший новой бури, лишь растерянно смотрел на него. — Граф выразил нам глубочайшую благодарность за визит, — объявил мистер Гофер, и его голос звучал маслянисто-сладко. — И пригласил всю нашу семью на ужин завтра. Особо отметил, что его сын… необычайно оживлён и счастлив. Давно, говорит, не видел на его лице такой улыбки. — Ой, как здорово! — захлопала в ладоши Робин, всё ещё витая в облаках от своего вечера. Сандей же смотрел в пол, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Счастлив? Из-за него? — Ты, видимо, устал, сын, — отец неожиданно потрепал его по плечу, и в его жесте сквозила непривычная, пугающая доброта. — Давайте вернёмся домой и как следует отдохнём. Завтра понадобятся силы. Они покинули зал. Ночной воздух ударил в лицо прохладной, живительной волной. Сандей наконец смог вдохнуть полной грудью, смывая с себя духоту сплетен, духов и пристальных взглядов. Карета подъехала. Гофер-старший первым устроился внутри. Сандей открыл дверцу сестре и, пока та взбиралась, почувствовал на себе тот самый знакомый, колющий взгляд. Он поднял голову. На балконе второго этажа, освещённый лунным светом и отсветами из окон, стоял он. Какавача. Авантюрин. В одной руке у него был бокал с шампанским, в другой — болталась тонкая, белая полоска лайковой кожи. Его перчатка. Их взгляды встретились сквозь ночь и расстояние. Авантюрин медленно, не торопясь, поднял бокал в воздух — немой тост, адресованный только ему. Улыбка на его лице была хищной и обещающей как и взгляд этих магентово-циановых глаз. Яркая краска залила щёки Сандея. Он рванулся вперёд, почти впрыгнул в карету и захлопнул дверцу, отсекая этот образ, этот взгляд. — Что с тобой, братец? — обеспокоенно спросила Робин, разглядев его пылающее лицо в полумраке салона. — Не заболел? — Нет… Всё хорошо… Наверное. Карета тронулась, увозя его от бального света, но не от чувства, что на него только что была объявлена охота. Он прислонился к холодному стеклу, закрыл глаза, но под веками снова закружились огни люстр, и тело вспомнило каждое насильственное, освобождающее движение. В такт стуку колёс в висках пульсировало: Какавача. Авантюрин. Перчатка. Танго. Выбор. Открыв глаза, он увидел в тёмном стекле своё отражение — бледное, с двумя яркими пятнами румянца на щеках. И почувствовал не стыд, не страх, а странное, щемящее ожидание. Как перед началом долгого, опасного и прекрасного путешествия. Завтрашний ужин был не просто формальностью. Это была первая нота второго акта. И он, Сандей Гофер, уже вышел на сцену.