Упавши к тебе.

Звëзды горели, догарая, светили, излучая свет. Но тепло ли... Кажется, не всегда. Иначе граф не мог объяснить, почему он не мог согреться. ‎ ‎Он знал, каково это сгорать заживо. Он знал, каково это замерзать до хруста костей. ‎ ‎Но сейчас ему морозно. Он весь продрог, как и пространство вокруг него. ‎ ‎Тут никогда не было тепло.  ‎ ‎                                     *** ‎ ‎Звëзды горели и падали, когда не могли удержаться на небе более. ‎ ‎И он тоже падает в пустоту, замечая, как тускло горит его звезда. Ей осталось недолго. Наверное, пару дней и она погаснет. Ну и толку от неë. Пускай гаснет. С помощью неë нельзя согреться. А еë слабый свет не способен полноценно осветить даже ничтожное маленькое пространство.  ‎ ‎Так и толку от неë. Пускай догорает в замëрзшем пространстве.  ‎ ‎ ‎Граф помнит темноту, помнит холод, помнит неумолимое желание спрятаться подальше от всех.  ‎ ‎ ‎Но алые глаза встречаются с задумчивыми сапфировыми за стëклышками очков. ‎ ‎Взгляд его приковывается к бенгальскому огню писателя, он горит ярче, чем его собственный. ‎ ‎А ещë он способен согреть его замëрзшего. . . ‎ ‎Бенгальский огонь? Звезда писателя? Или сам он? ‎ ‎Чëрт, он не знает. . .  ‎ ‎Он оглядывается, перед ним гладь моря, перед ним песчаный брег. С ними ночь, дышащая свежестью, с ними нечто, согревающее саму природу Авенджера. ‎ ‎И ему так странно. Он такого не помнит. Ведь он либо сгорает заживо, либо замерзает до хруста костей. Две крайности, но ничего не между ними. Он никогда не был согрет среди нескольких своих жизней, множества сингулярностей и снов. ‎ ‎Так почему он оказывается в этой запретной сладкой фантазии, в которой наконец-то способен согреться? ‎ ‎ ‎— Вы замëрзли? — его голос звучит тихо, видимо, чтобы никто более его не услышал. ‎ ‎Но они здесь одни. Или это лишь иллюзия одиночества? Где-то в тени скрывается тот, кто подслушивает их? ‎ ‎— Да. Мне очень холодно, — всë-таки признаётся граф, отводя взгляд от настойчивых сапфировых глаз, блестящих ярко в тëмной ночи в свете их бенгальских огней.  ‎ ‎— Тут неподалёку мой дом. Можем направиться к нему, думаю, там Вам будет легче согреться, чем около холодного моря. ‎ ‎С тобой уж точно удастся.  ‎ ‎ ‎ ‎                                   *** ‎ ‎Сервант ли он? Что это за существо, ведущее его за собой, держащее его холодную руку? ‎ ‎И даже руки у его творца тëплые, ох, а ещë безумно мягкие. Его звезда горит ярче. Она не обжигает своим теплом, испепеляя всë вокруг. Она не ослепляет своим ярким беспощадным светом. ‎ ‎Его единственная звезда согревает среди множества других созданий.  ‎ ‎ ‎И почему графу кажется, что они знакомы? Ему кажется, что это тепло ему знакомо. Словно среди тысячи жизней он уже видел его, знал... любил его.  ‎ ‎Не врут ли ему его предчувствие и природа, которые проснулись только тогда, когда их взгляды встретились? ‎ ‎Ох, он не знает. Но он всë же движется за ним.  ‎ ‎Взгляд его цепляется за пространство, растекающееся меж ними. Тут ничего нет, лишь из светлого песка пустошь, уходящая за далёкий недосягаемый горизонт. ‎ ‎Протяни руку — ничего не получишь. ‎ ‎Но это ведь ещë значит, что ты ничего не потеряешь?  ‎ ‎Как же чëтко граф чувствует мягкую тëплую ладонь в своей. Точно ли это сон? Сингулярность? ‎ ‎Точно ли он ничего не получит, если он протянет руку поэту? ‎ ‎ ‎                                     *** ‎ ‎— Вы совсем продрогли, — замечает писатель, впуская Авенджера в своё тëплое пространство, пока тот продолжает дрожать.  ‎ ‎Но ведь быть замëрзшим для Авенджера обычное дело. Так почему он жаждет тепла так сильно? ‎ ‎Словно когда-то он был уже согретым, словно он знает каково это. Совно он стал безумно голодным по теплу творца, и его природа просит. ‎ ‎Просит больше поэта здесь. ‎ ‎Дышать становится трудно тогда, когда граф замечает писателя слишком близко. И их дыхания смешиваются, около них появляется неловкость. И здравомыслие Авенджера предательски ускользает из его тонких пальцев.  ‎ ‎ ‎ ‎Мог ли он любить в прошлой жизни? Возможно ли влюбиться снова в того, кого ты когда-то чертовски давно любил? Давно ли. . . ‎ ‎Спустя сколько времени они возникли в запретном пространстве друг друга. . . ‎ ‎ ‎ ‎Писатель оказывается прижатым к стене. И ему кажется, что всë это уже происходило с ним. В далёких тëплых снах. Однажды в сингулярности он уже был настолько близок к этому человеку. . . ‎ ‎Этот человек. . . Кажется таким знакомым. ‎ ‎Рука поэта оказывается на щеке Авенджера, и тот вздрагивает, пока сердце его начинает биться чаще. ‎ ‎Да, сейчас ему удаётся вспомнить. Он ведь вправду помнит эти руки. Он помнит эти касания. ‎ ‎Это всë уже было с ними. ‎ ‎ ‎Граф сжимает губы. Взгляд его оказывается на аккуратной едва заметной родинке под левым глазом. ‎ ‎Да. Именно эту черту он искал среди тысячи и сотен, чтобы встретить снова своего возлюбленного, чтобы найти его и доказать, что он любит.  ‎ ‎— Ты ведь. . . — начинает поэт, и теперь граф понимает, насколько знаком ему его неуверенный голос, — Эдмонд Дантес. . . Да, ты Эдмонд Дантес, никакой не граф Монте-Кристо. ‎ ‎ ‎И Эдмонд улыбается мягко, пока его сердце стучит чаще и громче. Он наклоняется ещë ближе, чтобы находиться в чужое личное пространстве. ‎ ‎И его взгляд становится безумно мягким, когда он замечает, как существо около него стесняется, отводит взгляд и вживается в стенку. ‎ ‎Да, верно, его горячо любимый возлюбленный всë это уже делал. ‎ ‎— Значит, в этот раз мне не придётся доказывать, что ты мой Ганс Андерсен? ‎ ‎Они почему-то говорят шëпотом, словно боясь спугнуть эту сингулярность, в которую вновь заключены вместе. ‎ ‎Но Ганс сжимает губы, а после целует Авенджера. И Дантес ни за что не откажется от этого, он тоже целует свою любовь. Их губы соприкасаются в горячем поцелуе, и они целуются так, словно забыли каково. И им нужно срочно вспомнить, каково это целовать любимые родные губы. ‎ ‎Они отстраняются, тяжело дыша, наблюдая за блестящими искорками влюбленных глаз. ‎ ‎ ‎И граф чувствует, как звезда его загорается вновь, как он способен согреться в тëплых руках своего возлюбленного. ‎ ‎Всë-таки есть что-то хорошее досягаемое среди темноты. ‎ ‎И он утыкается в хрупкое плечо, желая уснуть на груди своего дорогого любовника. ‎ ‎И ему это удастся. ‎ ‎ ‎