Это был хороший план

      На маленькой кухне определённо мало места для двоих. Но Минхо умудрился поместиться между стеной и столом, хотя, казалось, — его рёбра не в порядке. Хёнджин опирался на столешницу и обжигал руки свежесваренным кофе, и его рёбра точно не в порядке — но по другой причине.              За кружевной занавеской распаренный июль, и спина футболки с покемонами насквозь мокрая. На столе стоял закрытый ноутбук, потому что нечего Минхо совать нос в его рассказы. Это личное, вообще-то.       — Да у тебя жизнь сейчас чисто суп из семи залуп — шесть покрошены, одна так брошена.              — Спокойствие и тишина, знаешь ли, трудно достижимы. Так что я пребываю в дзене, — упёрся Хёнджин.              — Ага, тебе хоть в глаза ссы — всё божья роса.              — Я не спорю, что есть минусы, но плюсы ведь перевешивают.              — У тебя самый жирный минус, что ты без общения выглядишь, как покойник, — по-своему беспокоился Минхо, чуть опустив голову.              — Кроме тебя меня никто и не видит.              — В том-то и проблема. Ты ж не упырь, чтобы от солнца прятаться.              Минхо закатил глаза и упёрся подбородком на сложенные кисти. Ему явно не нравилось уговаривать, но зачем-то он всё-таки продолжал. Его тоже разморило жарой, и Хёнджин достал для него бутылку из холодильника. Пластик вмиг покрылся мутной плёнкой.              — Может быть, ты чего-то не знаешь, — загадочно улыбнулся Хёнджин.              — Мне достаточно того, что я знаю, из-за кого ты пропустил уже шесть встреч у Чана.              — Отстань, а, — цокнул Хёнджин. — Это в прошлом.              — Ага, поэтому ты всё время ноешь в твиттере. Бешеной собаке и сто километров не дистанция. Когда это уже закончится?              — В каком-нибудь светлом будущем — определённо.              — Беспросветный дурак ты, друг мой, — передразнил его высокопарность Минхо.              Хёнджин уже ничего не ответил, потому что знал: от него не отстанут. Он помыл кружку, набрал воды из кувшина и открыл дверь на балкон. Лицо обжёг кипячённый воздух. Хёнджин с жалостью оглядел растения в глиняных горшках, которые уже стояли друг на друге и врастали в витые прутья ограждения. Цветам сейчас не легче, чем ему и его промокшей футболке. После нескольких походов за водой Хёнджин вернулся и снова опёрся на столешницу: просторнее на кухне не стало.              — Если не прекратишь, я надену наушники и включу шумоподавление, — пригрозил он.              — Если не пойдёшь, то лишишь и меня возможности нормально отдохнуть.              — Да отвали уже от меня. Сказал же, что не хочу — чего ты прицепился? Вечеринки мне сейчас точно не нужны. Мне надо пересадить гортензию и дописать главу.              — Да подождут твои хуензии и писульки, — вспылил Минхо. — Ты скоро сольёшься с экраном, и мне придётся хоронить твоё уродливое тело по частям в твоих же горшках. А мне оно нахуй не надо.              Хёнджин тяжело вздохнул и выдал главную причину:              — Я обязательно вляпаюсь в очередную абсурдную ситуацию. Как в прошлый раз.              — Я привык, что ты вечно во что-то вляпываешься — не в говно, так в партию. — В ответ на обиженный взгляд Минхо стал успокаивать: — Ну и хуй с ним. Будет, что внукам рассказать. — Он ненадолго задумался. — Хотя, походу, всё-таки не будет: твой финик тоже не появлялся все три месяца. Всё уже: ни вора, ни кошек — пропал хуй с окошек.              Хёнджин вновь оглядел растения, будто надеялся, что хотя бы они встанут на его сторону. Те предательски молчали и едва покачивались на редком спасительном ветерке.              — Да я почти уверен, что он будет там. — Следом Хёнджин раздражённо добавил: — И он не мой.              — Харе тебе киснуть по этой истории. Этот утырок сейчас не хуже тебя: заперся в студии и пишет новый альбом.              — Оу, альбом... — замялся Хёнджин. — А ты откуда знаешь?              — У него тоже есть твиттер, прикинь.              — А… Ладно, не суть. Ты правда ручаешься, что его там не будет?              — Конечно.              — Допустим, я подумаю.              — Думай — не думай, а хуёво — пиздеца не краше. — Минхо не сразу вспомнил: — И подготовь презентацию какую-нибудь. Обязательно угарную. Только не про свою зелень — все помрут от скуки.              Хёнджин уткнулся лбом в стол.              И через три дня, уже под вечер, всё-таки отправил короткое сообщение: «Я подумал. Приду». В голове что-то пищало обречённое «пожалуйста, не надо», но в субботу Хёнджин надел кофту с синим цветком на всю грудь, затёртые джинсы — стиль гранж — и несколько колец.              Чтобы обороняться, наверное. От восьми вечера на часах, по всей видимости.              Раскалённые дороги и домá теперь растворяли впитанный жар в воздухе, но прохладный ветер слизывал горячие пятна с кожи. В предплечье впивались углы ящика с бутылками. Хёнджин однозначно опаздывал, но из-за нежелания вообще появляться на пороге квартиры шёл предельно медленно. Плавил подошву кроссовок, закатывал рукава и не думал, не думал, не думал. Фонари включат не скоро, но Хёнджин очень хотел видеть фантомный холодный свет, чтобы прятаться в тёмных углах подворотен. В груди сильно жгло.              На скрип открывшейся двери из-за угла выглянул Чан, вытиравший руки полотенцем.              — О! Ты всё-таки пришёл, — обрадовался он. — Я уже и не надеялся.              Хёнджин улыбнулся в ответ, снял обувь, наступая на пятки, и кивнул на ящик в руках.              — Не знаю, что это, но, надеюсь, сойдёт.              — Конечно-конечно. Даже если бы ты принёс медицинский спирт, мы бы разбавили его водой. — Чан не переставал улыбаться: — Главное, что ты пришёл.              Щёки потеплели.              — Мы уже начинаем смотреть презентации, — засуетился Чан, — так что быстренько оставляй коробку на кухне и присоединяйся.              Руки наконец опустели, и Хёнджин почувствовал, как они онемели. По пути до гостиной он упорно разминал их, то сжимая кулаки, то разжимая. Помогало плохо.              Почти все места были заняты: пятеро теснились на диване, человек десять уместились на подушках, — откуда может быть столько подушек? — ещё четверо развалились на стульях, притащенных с кухни. Квартира Чана, конечно, поражала размерами. Особенно по сравнению с комнатушками Хёнджина. Ему самому досталась одиннадцатая подушка у самого входа — почётное место для опоздавшего. Чтобы люстра из коридора освещала его надежду не свалиться ни на кого и не разбиться.              Презентации в основном были великолепными — либо по оформлению, либо по содержанию. Два десятка человек слушали «почему бы я выжил в зомби-апокалипсисе, а вы — нет», «мои бывшие, как типы шрифтов», «теории заговора, в которые я верю ровно на 3%» и «список вещей, ради которых я встала бы в 8 утра» с тремя замечательными слайдами: «ничего», «всё ещё ничего», «покормить кота (не по своей воле)».              Хёнджину было даже как-то стыдно подходить к ноутбуку с флешкой, на которой числился файл с названием «вред алкоголя на вечеринках».              Особенно стыдно ему стало, когда на диване у дальней стены он увидел Джисона.              Джисона, которого Хёнджин называл «абсурдной ситуацией».              Он нервно сглотнул и упорно старался сконцентрироваться на первом слайде, но слова не связывались в предложения. Пульт в руках стал мокрым и скользким. В глазах публики читалось лёгкое недоумение.              Хёнджин старался не смотреть, но всё равно видел, как Джисон тихо и не очень-то незаметно ушёл из гостиной.              Минхо не сразу уговорил его прийти на вечеринку Чана. Хёнджин очень любил Чана, но с подозрением относился к попойкам с незнакомыми людьми. Хёнджин знал ровно двух людей, которые могли попасться там: Минхо и Чана. Он видел их подвыпившими: в барах или на тесной кухне. А вот остальных — нет. И кто знает, чего от них ожидать?              Но утром одной из случайных суббот сдался и согласился.              «Сбежал, как трусливый пёс», — злился про себя Хёнджин. — «Мне вообще-то тут хуже — стою перед всеми и горю со стыда».              Дальше следовало несколько разделов под заголовком «садоводство»: кажется, про превращение в овощи и стеклянные розочки. Хёнджин что-то говорил, но не мог сосредоточиться на реальности. Палец периодически соскальзывал с кнопки переключения слайдов.              Хёнджин устал от звонкого шума музыки и голосов, поэтому укрывался в ванной. Отмёл вариант уместиться на почему-то работающей стиральной машинке — Чан очень странный — и лёг в сухую ванную. Над головой тянулись пластиковые перекладины для сушки белья, в спину впивался холод, и это отрезвляло. Голова кружилась чуть медленнее. Белёсые пятна дыма разливались по бортикам кислым яблоком.              В комнату кто-то бесцеремонно ворвался и подлетел к раковине. От ледяной воды ладони и щёки раскраснелись. Когда чуднóй и точно не знакомый парень отнял полотенце от лица, он наконец заметил Хёнджина и ойкнул:              — Прости! Не знал, что тут кто-то есть — дверь была открыта.              Точно, дверь. Тогда, может, и не совсем бесцеремонно.              — Да ничего. — Хёнджин пожал плечами. — Можешь присоединиться. В ванной мы вдвоём не поместимся, но бортик в твоём распоряжении.              «Это вообще он виноват, что вторгся в чужое личное пространство. Я спрятался от всех и рефлексировал, а он ворвался без стука. А вдруг я был бы голым?!»              Где-то в середине презентации оказался не самый удачный слайд с колонкой              «Если дядя прямо в луже       Спит с безоблачной душой,       Значит, отдых срочный нужен,       Значит, в луже хорошо?»              И картинкой «батя, тебе нормально?»              Несколько человек даже посмеялись. Из жалости, наверное.              Хёнджин его не сразу узнал, но всё же вспомнил: самый громкий и весёлый парнишка. Сидел в центре внимания, отпускал безобидные шутки и заразительно смеялся. Хёнджин даже сам успел побывать в круге, но скоро Минхо утащил его на балкон — составить курящую компанию.              Он не знал имени, и даже ни у кого не уточнил: ему казалось, что здесь все видели его впервые. Но видел, что он пропитан чистой свободой и лучезарной любовью к жизни.              Это было привлекательно.              «Больше всех болтал и выпендривался, что не пьянеет».              Почти в самом конце вылезла картинка помотанного жизнью котёнка с подписью: «не трогайте. котёночек с похмелья».              «И лицо у него такое смазливое. Разбил бы ему кто-нибудь нос».              Парень думал какое-то время, что-то взвешивая, но всё же присел, развернувшись полубоком. Он немного пошатывался, поэтому это было хорошим решением. Лишь бы не свалился и не разбил голову. У Хёнджина новый кардиган, и пятна крови его не украсят.              Хёнджин определённо был очень пьян в тот момент. Потому что он неуклюже сел, потянулся к лицу, нависшему над ним и сказал:              — Давай я расскажу тебе секрет.              И совсем глупо, и слишком нежно поцеловал его.              В качестве «спасибо за внимание» проектор перерисовал на стену младенца с абсурдной в данном контексте фразой: «Папа, не пей. Я жду тебя дома».              Хёнджин быстро свернул презентацию, зажал в руке флешку и как можно спокойнее, чтобы не привлекать ещё больше внимания, сбежал в коридор. Сидя на обувнице, почти зарывшись в зимние куртки, со злобой напечатал: «Жду тебя в коридоре. Сейчас же». Минхо появился только через пару минут, когда Хёнджин уже раскусил губу.              — «Пишет альбом», да? — злобно зашептал он.              — А что ты на меня-то накинулся? Пойди у него спроси, хули он припёрся.              — Да я к нему за километр не подойду!              — Бля, ебал я эти щи, — пробормотал Минхо. — Ты что как ребёнок малый?              — Это ты второй раз затащил меня в ловушку!              — Вот не пизди-ка — я не заставлял тебя сосаться с ним. — Минхо оборонительно сложил руки на груди.              — Ладно, не заставлял, — сдался Хёнджин. — Но я уверен, что в этот раз ты всё прекрасно знал.              — Ну… — Минхо перекатывался с носка на пятку. Несвойственно для него. — Может и знал.              Хёнджин снова прикусил губу, и теперь крови было больше. Куртки шуршали где-то внутри. Он злился. На Минхо, на ситуацию, на Джисона, на эти дурацкие презентации и больше всего — на себя.              — Ещё другом себя зовёшь, мышь.              — А сам-то прям ни капли в рот, ни сантиметра в жопу. Послушай учёного: вы похожи гораздо больше, чем твой маленький мозг может представить.              — Если инженер из тебя ещё куда ни шло, то психолог ты откровенно хуёвый, дружище, — фыркнул напоследок Хёнджин.              И после этого разговора он будто решил второй раз наступить на те же грабли, поэтому направился в сторону ванной: остыть и покурить. Только не дошёл. За поворотом коридора его встретила не самая приятная картина.              Джисон прижимал к стене какого-то парня.              Они его не заметили, но Хёнджин не хотел опускаться до подглядывания. Особенно потому, что увиденное отпечаталось фотокарточкой и скребло горло. Ребра надломило ещё в нескольких местах.              Единственно верным решением в тот момент показалось залить трещины спиртом. Обработать раны, типа. Наверное. Думать не хотелось. Хотелось поскорее избавиться. От всего.              В гостиной уже перешли на более крепкий алкоголь, чем тот, что принёс Хёнджин. Он откопал на заставленном столе что-то высокоградусное в небольшой бутылке. Теперь горло жгло. И славно. Из окна тянул ночной голодный скозняк.              На моменте полупустой бутылки к нему на диван подсел Чан. Хёнджин уже не смог бы опознать эмоцию, которую он излучал, но она определённо была неприятной.              — Чего забился тут? Не нравится вечеринка?              Хёнджин уже сильно пьян — сильнее, чем в прошлый раз, — поэтому его пробило на откровения.              — Вот что бы ты делал, если бы увидел, как человек, о котором ты думаешь несколько месяцев, прижимает к стене какого-то парня?              Чан задумался.              — А он знает, что ты думаешь о нём несколько месяцев?              — Да не думаю я о нём! — с усилием проговорил Хёнджин. Предложения давались тяжело.              — Ну хорошо. О котором гипотетический-я думаю.              — Ну, ты ему об этом не говорил.              — То есть, он не знает? — будто намекнул Чан.              — Ну наверное. Но должен же догадываться.              — С чего бы?              — Чисто гипотетически. — Хёнджин повёл рукой. Чан кивнул. — Представь, что ты его поцеловал.              Чана это рассмешило. Но спросил он серьёзно:              — А я это сделал трезвым?              Хёнджин чувствовал себя побитым котёнком со своего слайда.              — Не особо.              — Тогда я бы думал, что это ничего не значит. — Чан пожал плечами. — Думал бы, что это случайный поцелуй на вечеринке.              — Откуда ты знаешь, где это было? — заподозрил Хёнджин.              — Просто предположил.              — Ну хорошо. То есть, думаешь, он не догадывается?              — Думаю, да. А ещё думаю, что если бы увидел, как чудовищно он со мной поступает, — Чан явно так не думал, — я бы высказал ему всё в лицо. Терять-то больше нечего.              Хёнджина хватило только на протяжный вздох. Потом он подтянул к груди колени и обхватил голову руками, чуть не выронив бутылку.              Он, наверное, долго сидел так. Зато не видел определённо косых взглядов и погружался в головокружение, а не в мысли. С окна в комнату заливалась прохлада и покусывала голые лодыжки. Плечо гладила раздувающаяся занавеска. Музыка шелестела очень далеко, и Хёнджин надеялся, что хотя бы Минхо хорошо проводит время. Сам же он снова вляпался в абсурдную ситуацию.              После слов Чана надо было проветриться, чтобы холодный воздух вымыл сомнения.              Ему ведь и правда нечего терять. А вдруг он будет выглядеть глупо? Ему ведь надо высказаться, чтобы отпустить. А вдруг Джисон ненавидит его? Ему ведь так хочется снова увидеть его. Хотя бы ненадолго, перед тем, как развеять его образ, выцарапанный на рёбрах.              Хёнджин было высунулся в окно, но его схватил за ногу какой-то парень и начал что-то тараторить о том, что в жизни есть смысл и его надо просто найти. Убедить, что он не собирался прыгать, не получилось. Но когда спаситель отвлёкся, Хёнджину удалось выскользнуть. Он помнил, что в квартире два балкона. Первый прижимался к комнате, из которой доносились всхлипы Минхо, наполненные любовью к отцу, вроде. Хёнджин не вслушивался. Вряд ли Минхо хотел, чтобы об этом кто-то знал. Тихий голос Чана, который, видимо, не входил в список «кого-то», не считался. Выход на второй балкон был на кухне. Выбора не оставалось.              Свет не горел, но Хёнджин помнил расположение предметов, хоть и был тут всего пару раз. По крайне мере, он думал так до момента, когда вписался бедром в угол чего-то очень твёрдого. Стола, или тумбы, или жертвенного алтаря: на кухне Чана могло быть вообще что угодно. До двери он всё же добрался, по пути растирая ноющий бок. Обрезанная коробочка балкона встретила уже совсем остывшим воздухом и слабым течением ветерка по открытой шее.              И чьим-то цитрусовым парфюмом.              Джисон жался к углу, так что его не было видно с окна, и курил, обхватив грудь свободной рукой. Дым сливался с ночью, апельсинами и полной луной, и Хёнджин хотел провалиться или сбежать.              Он плохо осознавал, что произошло после поцелуя. Уже в коридоре в сознание проникли картинки, как Джисон ошарашенно отклонился и как Хёнджин неуклюже выбрался из ванной.              И сбежал, так и не оглянувшись.              Руки задрожали, потому что Хёнджин снова видел раскрасневшиеся щёки и кончик носа, чувствовал разливающееся яблоко и слышал включенную стиральную машинку. Но вместо «провалиться» и «сбежать» он выбрал попросить сигарету. Чан сказал, что гипотетическому-ему терять-то больше нечего. Джисон оглядел его, будто был не совсем уверен в реальности происходящего, и лишь через время зажал сигарету в зубах, достал из пачки новую и передал Хёнджину. Подпалил кофейный кончик сам — от зажигалки, которая больше походила на реликвию. Видимо, поэтому он не передал её в чужие руки. Да и не стоило: руки эти дрожали. И Хёнджину уже было плевать: терять-то больше нечего. Самое время обнажить душу и вывернуть наизнанку грудину, чтобы наконец показать, отчего так сильно ломит.              Через мучительно долгие минуты Хёнджин смял фильтр о край ограждения и хрипло заговорил:              — Я сейчас скажу, а ты не перебивай.              Джисон удивился прервавшейся тишине, но перевёл взгляд на него и кивнул.              — Я тебя не просто так поцеловал. Ты мне понравился. Эта твоя открытость и щёки твои. Я, конечно, понимаю, что для тебя это ничего не значило, — и всё же пришлось признаться в глупом: — но для меня это всё значило. — Хёнджин опустил глаза и вспомнил неприятное: — Я видел, как ты целовался с тем парнем, так что…              — Что? — Джисон нахмурился.              — Не перебивай: я только один раз на это решусь, — почти разозлился Хёнджин. Но флёр опьянения начинал выветриваться, поэтому надо было торопиться. — Так вот. Ты свободный парень, так что я постараюсь успокоиться насчёт тебя, но давай больше не попадаться друг другу на глаза. Мне немного… тяжело.              Джисон выждал какое-то время, чтобы понять, не последует ли продолжение, и уточнил:              — Теперь я могу спросить?              — Смотря что ты хочешь спросить. — Хёнджин даже успокоился. — Если «не свихнулся ли ты», то нельзя.              — Нет, не это. Про какого парня ты говоришь?              — В коридоре возле ванной. Я пошёл покурить, а там ты и какой-то…              Но Джисон не дождался конца фразы и рассмеялся.              — Ты про Джисока? — В ответ на непонимание он пояснил: — Ему двадцать, и он не теряет надежд. Я ему несколько раз говорил, что ничего не получится, но он всё не успокаивается. Вот я и… — Джисон почесал затылок рукой, в которой всё ещё была зажата сигарета. Курил он медленно. — Ну, вспылил. Толкнул его к стене. Но я бы в жизни с ним не поцеловался.              — То есть… — Хёнджин не мог придумать, что здесь можно спросить.              — То есть я ни с кем не целовался. Ну… — Джисон опустил глаза и сказал совсем тихо: — после тебя.              Хёнджин был достаточно пьян, чтобы высказаться, но всё ещё слишком пьян, чтобы понимать слова.              — Ну то есть, для меня это не ничего не значило. В смысле, тоже что-то значило. Ну ты понял.              — Не особо.              Джисон жалобно вздохнул. Ему сейчас явно было не легче, чем Хёнджину несколько минут назад.              — Ну смотри. Тогда я сильно нервничал, потому что это была новая для меня компания — меня Минхо притащил почти за шкирку. Мне всегда говорят, что меня слишком много, а я хотел произвести хорошее впечатление. Ну я и выпил лишнего, пошёл умыться, а в ванной ты лежишь. Весь такой… — Джисон замялся. — Ну короче. Я вообще не думал, что ты… — и снова. — Ну, от тебя не исходил такой вайб. Короче, ты, видимо, не заметил, что у меня сердце в пятки ушло. А я потом Минхо постоянно надоедал с этой историей. Но он мне сказал: «Да не будет там Хёнджина, не ссы». А тут вот, как вышло.              До Хёнджина всё ещё не доходило. Единственное, что удалось вычленить, ему не понравилось.              — Погоди-погоди… Минхо? Вы знакомы?              — Это единственное, что тебя интересует? — Джисон поник. Страшно хотелось его обнять.              — Нет-нет. Я пока перевариваю то, что ты сказал. Просто Минхо и мне сказал то же самое.              — А-а. Так это был план…              Хёнджин какое-то время обдумывал новые обстоятельства. А потом необдуманно выдал:              — Может, это был хороший план.              Джисон только улыбнулся в ответ и наконец потушил тлеющий кончик.              Они ещё долго оставались в этой странной действительности, не совсем понимая, что с ней делать. Это совсем не тот исход, к которому готовился Хёнджин. Он бы справился, разразись Джисон гневом. Справился бы с посылом далеко и надолго. Да даже с гнетущим молчанием и побегом самого Джисона на этот раз — в качестве заслуженной мести.              Но никак не с «у меня сердце в пятки ушло».              Это было уже за гранью понимания, но он заливал всё дымом второй сигареты, снова подпаленной Джисоном. Спирт выветривался через кожу, и Хёнджин, наверное, светился под газовым светом луны. Не от счастья — просто в этой странной действительности всё становилось вымышленным. Джисон, придвинувшийся чуть ближе в надежде согреться, — кажется, тоже. Ночной воздух снова красил его щёки в розовый. Место яблока занял апельсин.              После третьей сигареты руки начали трястись уже от холода, и Хёнджин кивнул в сторону двери, осторожно дотронувшись до предплечья Джисона. Говорить было не о чем — и одновременно обо всём сразу. Но, чтобы не лопнуть воздушным шариком, Хёнджин выбрал молчать.              Оставаться на кухне вдвоём было бы странно, поэтому они вернулись в гостиную.               Количество людей не убавилось: в выходные надо было расслабляться как можно дольше. Оно и славно — можно затеряться в знатно выпившей толпе и слиться с диваном. Приглушённый неон сплетался с жизнеутверждающей музыкой и мягкой пульсацией отдавал в прожжённые виски. Джисон сидел вплотную, хотя места было предостаточно, и держал ладонь поверх пальцев Хёнджина. Эта странная действительность была самой безумной из тех, которые Хёнджин когда-либо создавал.              Джисон, ни на что не отвлекаясь — кажется, даже на свою руку в неуместном положении — долго и быстро что-то набирал в телефоне. Но Хёнджин не смотрел. Это тоже личное, вообще-то.              И где-то на стыке между переливавшимися под веками цветами и нетрезвым сном, до Хёнджина добрался знакомый голос. Что-то лиричное, но всё ещё походившее на рок.              «Там только ты       Тут как тут,       Нет так нет»              Джисон вмиг залился красным и тихо сказал:              — Я написал её три месяца назад. Сегодня утром выпустили.              Откуда-то из соседней комнаты примешивался чей-то тихий плач. Нежный такой, мягкий, честный. Минхо сильно перепил, и, к счастью, никому до этого нет дела. Чана среди гостей, разбившихся на группки, тоже всё ещё нет.              В комнате душно, хотя за время их отсутствия успели открыть ещё два окна. Кто-то по второму кругу показывал презентации и перемежал их клипами на старые песни. Кто-то даже танцевал с бутылкой в руках. Глядя на них хотелось сказать, что вечеринка удалась. Может, это из-за плана Минхо.              Особенно из-за плана Минхо.              «Закрою глаза — там не тьма,       А только ты.       Неважно где,       Неважно с кем»              Пальцы ещё долго сжимала рука Джисона, и только за полночь, после пары последних стаканов, они поплелись в коридор, опираясь друг на друга.              Хёнджин путался в шнурках, — стоило развязать их перед тем, как нарушится координация и поплывёт зрение, — пытался не заснуть в мягких куртках, рассматривал неуклюжего Джисона, который однозначно был в точно такой же кондиции, и упорно пытался что-то вспомнить. Но помнил только совсем глупый и слишком нежный поцелуй. И луну после первой сигареты.              Все уже разошлись, и только Чан и Минхо абсурдно близко стояли в углу.              Хёнджин прочитал по губам: «Дураков не сеют и не пашут — сами растут».              Может, это был хороший план.