зона коммоции.

в наушниках что-то скрипело. иван прижимал худые колени к груди, обнимал их непропорционально длинными руками и раскачивался из стороны в сторону. наушники старые, провод давно разболтался. в них шипела музыка, прерываясь на вой уставшей аппаратуры. иногда ему казалось, что через больные звуки прорывался чей-то голос, будто пытающийся что-то ему сказать, будто тихо напевающий ему колыбельную. но рядом никого нет. небольшая комната, темная, только небольшая настольная лампа едва-едва освещала ее шариком мягкого света, погруженная в глубокую тишину, отвратительно пустая, словно в ней никогда никого и не было. молчание ввинчивалось ивану в кости, росло в них ядовитыми лозами, охватывало трахею почти нежно, впиваясь раскаленными шипами, заставляя безвольно хрипеть. на иване огромный, теплый, серый свитер, но тело все равно неконтролируемо дрожало, то ли от холода, то ли от чего-то, скрутившегося внутри колючим комком, бродившего по натянутым струнам нервов длинными острыми когтями. пока чужие, пока пришельцы не запаковали его в белый костюм, ткань которого при каждом движении будто срывала кожу, натянутую на выступающие ребра, но совсем не грела, можно было укутаться в мягкую шерсть, пытаясь этим, наверное, заменить что-то. кого-то. интересно, ты когда-нибудь сможешь простить меня? или ты запомнишь меня только по нашим стычкам и перепалкам, по тому как мы катались по искуственно зеленой траве, вырывая друг на друге волосы? интересно, ты вообще меня запомнишь? иван устало прикрыл тяжелые веки, что-то непонятно обжигало глаза. в темноте падали звезды, разбивались о сетчатку. а он снова ребенок, подвешенный над бездной. снова на грани, смотрит на пришельца, пытаясь осознать, что его короткая жизнь сейчас повесится на ярком росчерке от падающего небесного тела. на росчерке от его падающего вниз тела. пальцы напряглись, впились в плечи. невнятное нечто в груди сжималось, шипело, болело, срывалось на вой. уставшая аппаратура. аппарат жизнеобеспечения. бесконечные трубки. иван обхватил голову руками, в ней что-то билось о стенки черепной коробки, пыталось вырваться через рот, но он только сильнее сжал зубы. что он такое? тело, отделенное от сознания. надо успокоиться, быть искуственным, вытянуться по линейке во весь рост и… как там это делать… растянуть уголки губ, чтобы казаться приятным. ты делаешь не так. ты не кажешься. ты ругаешься, если тебе неприятно, ты борешься, если тебе обидно, ты стоишь на своем, ты смотришь на нее, и у тебя в глазах звезды не рушатся. ты улыбаешься, показывая зубы, но это не выглядит оскалом. сколько бы раз я ни стоял у зеркала, пытаясь сымитировать совершенство твоей улыбки, у меня так ни разу и не вышло. у тебя она естественная, растущая ярким цветком на фоне ненастоящей травы и ненастоящего мира. мне такого никогда не достичь. мне никогда не достичь тебя. иван потянулся к столу. он слепо зашарил по нему рукой, потому что глаза никак не могли открыться, дыхание сбилось, перескочило на отрывистые вдохи, совсем не насыщающие кислородом. его мелко трясло, как будто прошивало слабым током. пальцы наконец наткнулись на небольшой, удобно ложащийся в руку канцелярский ножик. свитер он стянул через голову, худощавое бледное тело мгновенно обдало холодом. физическая боль всегда была самой понятной. простой, как карандаш в его руках. в ней не было оттенков и подтонов, не было полутени и рефлексов. она — линия из темно-красного, жгущего погрязшее в шрамах плечо. лезвие выскочило из своего ложа, как тот зубастый пришелец из пещеры, как пуля из дула. интересно, будет больно? когда пуля прочертит свой путь, окруженная зоной коммоции. когда ее ход разойдется в стороны из-за отрицательного давления, втягивая с собой ошметки белой ткани и плоти. как сейчас рана, оставленная на плече, расползлась в стороны, открыв под разъехавшимися краями белое с сиреневым оттенком. на стенках выступили капли крови, напоминающие зерна граната или лепестки тех цветов из венка, которые иван безжалостно растоптал. когда он упадет, его тоже затопчут? ты наступишь на мое бездыханное тело, не заметив его под ногами, пока движешься вперед? пока пробиваешь свой путь, окруженный зоной коммоции. перешагнешь через меня и продолжишь жить, правда же? всем своим сердцем, истекающим дегтем, я надеюсь на это. новые линии, как по линейке выстроенные параллельные полосы. иван почти завороженно смотрел на то, как темная кровь наполняла порезы, съезжала каплями, переполняя раны. и все еще не понимал, что от этого чувствовал. тело и сознание. сознание и то, что пряталось под ним темной сколопендрой. все раздроблено на части, кое-как сцепленные друг с другом почти черной кровью. боль спокойная, тупая, тягучая. иван стер собирающиеся сорваться вниз капли пальцем. по протаренным дорожкам стекали новые. почему-то легче не стало. скажи, что ты никогда так не сделаешь. что ты не будешь, как я. что ты не будешь, хрипя, расцарапывать себе горло, пытаясь выскрести осколки сердца. пообещай мне. иван затягивал бинт зубами, жевал мерзкую марлю, пропитывающуюся кровью в местах соприкосновения с его осязаемой виной. тяжелой, с густым запахом, осевшим на бинте. любовь — это насилие. насилие над волей, над разумом, над колотящимся в груди сердцем, неуклонно покрывающимся трещинами. любовь — это насилие над самим собой. чтобы не дать пострадать другому. иван недостаточно важен, чтобы быть чьим-то сердцем. недостаточно значим, чтобы его жертва была ключевым звеном чьего-то патогенеза. и это, наверное, хорошо. он больше не вырастет. его насильственная жизнь окончится тем же насилием. достать бы собственный кишечник из живота и разложить в порядке, вывернуть каждую петлю, разрывая брыжейку, пачкая пальцы в обильно плещущей крови, завязать в банты скользящие цилиндры, как праздничные ленты. разломать все еще не до конца сросшиеся тазовые кости, бытро теряя литры, выкорчевать их наружу, крылья подвдошной кости сложатся в окропленное красным кривое сердце. иван все же не умел рисовать. это животная преданность. мы все же питомцы. млекопитающие, идущие на поводу у потребностей. пирамида маслоу, больше похожая на треугольник карпмана. был ли я твоим преслодователем? был ли ты моей жертвой? все, что я знаю, так это то, что с радостью отрину все потребности ради одного. посмотри на меня еще раз. увидь меня и мои распотрошенные внутренности, преподнесенные в подарок. дай мне еще раз увидеть твою улыбку. наверное, я поступаю настолько же эгоистично, как и суа. но я не важен, как была она. поэтому моя смерть не станет твоей проблемой. око за око. жизнь за жизнь. правила нельзя нарушать, а иван послушный мальчик. смолчит, когда надо, откроет рот, когда позволят, отыграет на «ура». сделает все возможное ради того, чтобы получить крохи одобрения в этом пронизанном фальшью цирке от тех, к кому он не испытывает ничего. ивану противно от самого себя. иван, уже снова натянув свитер, шатко поднялся на ноги. наполовину мертв. рано или поздно это должно было случиться. иван умрет. может, все должно было закончиться еще тогда, над пропастью, когда рука пришельца отпустила бы его одежду. падающая звезда всегда разбивается. брошенное об пол сердце тоже. как и насильно втиснутое в чужие сжатые зубы. если бы смерть была нестрашной для живых существ. иван сегодня не уснет. после того, как увидел его избитое изможденное тело, измученное мыслями о ней. жива ли она, мертва ли, исчезнувшая, недосягаемая, как тилл для самого ивана. иван больше никогда не уснет. и больше никогда не проснется. холодная поверхность сцены вонзится в его тело, истекающее прощальными алыми красками, мягкими цветами анемоны. и иван умрет. рассыпаясь осколками колючего сердца, не умеющего любить правильно. ты сможешь простить меня? за мои навязчивые, неподконтрольные эмоции, вырвавшиеся штормом из бутылки, снесшие аккуратно покоившийся там искусственный кораблик моего ненастоящего «я». затопившие и тебя отвратительным кровавым потоком, вмешавшим в боль привязанность, отчаянную неспособность выразиться, жертву. иван затянул тело в белый костюм. его саван. одежда для последней встречи с ним. если бы он мог выбирать, иван бы попросил закопать себя в настоящем поле, там, где трава сменяет циклы жизни. и его разлагающееся, гниющее, кишащее червями и бактериями тело тоже впишется в него, подпитывая землю азотом и распадающимся белком. хотя бы куда-то он наконец впишется таким, какой есть. хотя бы его смерть не будет бесполезной. но если и выбирать, как умирать, то именно так. поэтому иван вышел на сцену без сожалений. это его признание. это его призвание. последние слова, которые он никогда не скажет вслух. я надеюсь, что ты будешь сиять, тилл. долго и также ярко, как раньше. будь моей единственной звездой, которая не упадет. и, наверное, прости меня. пуля вошла в тело почти мягко. и иван умер.