Под взглядом звёзд

      — ...Смотри, как двое мчатся им вослед, вцепясь в уныние зубами.       Вергилий махнул рукой, привлекая внимание своего спутника к двум силуэтам. Данте обнаружил, что те гнали толпу ленивых, почти наступая на пяты и сильнее распаляя в них желание побороть свой грех. «Любовь не терпит промедлений», — сказал кто-то из бежавших, когда их толпа вихрем проносилась мимо странствующих поэтов.       Данте мог только подивиться тому, откуда в них взялось столько сил и стремления к движению, при жизни невиданным. Они, однако, не были несчастны: их лица, на долю секунды промелькнувшие, показались ему счастливыми, словно всю жизнь они только и ждали повода сорваться с места; что даже и не поймешь, в чём состоял их грех.       Ныне их спин уже не было видно, лишь клубящиеся столпы пыли поднимались над тропой Чистилища, зигзагами устремлявшейся вверх по склону. Данте ещё долго вслушивался, надеясь различить в отдалении голоса, до тех пор, пока те не утихли вовсе, и спросил:       — Учитель, кто же они, эти двое?       Его спутник, не прерывая шага, лишь молча пожал плечами. Были ли они ему незнакомы, или движение смазало их лица, или сумрак поглотил их черты — всё равно им было уже за ними не угнаться. Данте вздохнул, почувствовав слабый укол досады.       — Жаль, — зачем-то подытожил он, — что нам их не догна... — и оборвался на полуслове, споткнувшись о камень.       Из-под стопы посыпалась дорожная крошка. Поэт пошатнулся, поплатившись за свою невнимательность.       Иногда ему было очень тяжело поспевать за своим проводником. То, что он был живым человеком, пусть и являлось его своеобразным преимуществом, но — нередко — выходило ему боком. Дорога сильно изнуряла его. Данте не мог не завидовать бегунам, которых они повстречали минутой ранее, — у него, в отличие от них, под вечер запас сил иссякал, уступая место усталости. И если бы дело было только в ногах! Глаза подводили тоже — он едва видел, что находилось на расстоянии вытянутой руки. Путь представлялся ему тёмным полотном под ногами, чёрным мессивом, в котором терялся подол его красного платья. Лишь силуэт рядом, словно горевший своей белизной, безошибочно угадывался с заходом солнца. Вергилий подхватил Данте под локоть прежде, чем он опустился коленами в дорожную пыль.       — Нет, мы не можем так продолжать. Тебя уже ноги не держат, — справедливо заметил учитель.       Несмотря на то, что Вергилий был прав, Данте захотелось отмахнуться от собственной усталости. Кажется, он мог быть уже завтра на вершине горы, если бы не перерывы на сон и отдых. Беатриче, некогда такая далёкая и недосягаемая, казалась уже так близко, что он явственно видел перед собой её ясные глаза, и струящиеся пряди волос, и горящую белизной кожу. До него доходил божественный свет её души, ослеплял его и манил к себе, как искра свечи манит к себе мотылька. Осознание того, что их разделяли всего несколько дней пути, терзало его сильнее, чем месяцы, проведённые в Аду; сон был для него настоящим мучением, когда он знал, что там, в конце пути его дожидается её ангел. Он был готов идти и день и ночь, невзирая на боль в ногах, предвкушая желанную встречу с любовью всей его жизни. Ради любви! Он готов был сломать себя и создать себя заново, только чтобы быть рядом с ней, созерцать её улыбку и слышать звон её голоса. Ничто на пути не было для него преградой: ни океан, простиравшийся до горизонта, ни гора Чистилища, скрывающая собой солнце, ни бесконечная дорога, стелящаяся на мили вперёд. Лишь время, драгоценное время с каждым днем мучило его сильнее, тянулось всё мучительней и дольше, что уже сердце изнывало от томительного ожидания. Данте страдал, ни на минуту не забывая её имени.       Беатриче.       «Благородная».       Вергилий тем временем видел, как его одолевала слабость.       — Данте, — он тихо позвал его по имени. Данте поднял на него свой взгляд, словно очнувшись. — Пойдём, пока совсем не стемнело. Тебе нужно отдохнуть.       Вергилий потянул его за собой, и тот, скрипя сердцем, последовал рядом. Не в силах спорить, Данте подавил в себе душевные порывы.       Он признавал, что многим обязан своему наставнику за заботу и предусмотрительность. Именно Вергилий стал его проводником на пути к истине и свету, и Данте, робея перед его гением, никогда не выказывал никаких возражений. Уж слишком он боялся увидеть упрек в чужих глазах, чтобы сказать что-то против.       Они отошли под сень деревьев, обрамлявших тропу зелёной каймой, и скрылись среди кустарниковых ветвей. Про себя поэт отметил, что с той минуты, как он оступился, Вергилий уже не отпускал его руки, ненавязчиво ведя его под локоть. Его сердце потеплело, как сердце ребёнка, ведомого отцовской фигурой. Он сильнее прижался к плечу, в сумраке ночи не заметив, как его проводник на этот жест поджал губы.       Они молчали.       Данте напрасно вслушивался в тишину, надеясь уловить что-то помимо шелеста листьев, едва колышимых ночным ветром. На склонах Чистилища, поросших густым лесом, он никогда не слышал пения сверчков или щебета птиц, словно то был всеми покинутый город. Но он, впрочем, и не жаловался — всяко лучше, чем столпы пепла и жар преисподней. Ему мило было видеть под стопой зелёную траву вместо черного камня, слышать вечернюю прохладу вместо едких, гнилостных испарений, изрыгаемых адским нутром. И совсем неважно, есть ли здесь пчёлы; неважно, потому что в аду даже цветов нет.       Тишина вскоре ему наскучила. Впервые за день Данте явственно почувствовал, как его члены сковывает усталость; каждый шаг давался ему с большим трудом. Желая прогнать сонное наваждение, он заговорил:       — Учитель, а ты? Ты разве не чувствуешь усталости?       — Нет, совсем не чувствую, — просто ответил он. Заметив, что Данте не удовлетворён этим ответом, он пояснил: — На то есть божественная воля — тени, пребывающие в Лимбе, получили избавление от телесных мук, как те, кто вёл деятельную и безгрешную жизнь, но жил в неведении.       — Но разве это — избавление? Становится ли душе от этого легче, если это не искупляет её греха?       Разве не мучительно осознание, что прошло тысячелетие и уйдёт ещё тысяча лет, прежде чем что-либо поменяется? Разве не больно находиться в рассудке и понимать, что ад — это конечная точка, это стена, в которую упирается вектор твоего существования? Там нет ни «вчера», ни «завтра», только серые, однообразные дни, сливающиеся в один цикл бесконечного бодрствования — там даже не встаёт солнце. И нет никакой надежды на то, что однажды это всё закончится.       Данте было сложно представить себе, каково это, провести столетия как в клетке, без малейшего проблеска надежды. Он был уверен, что это тяжёлое и одинокое бремя; может, и не такое одинокое, когда компанию тебе составляют величайшие умы всех времен, но в одном он был уверен точно — становится скучно, когда перед тобой раскрываются все мировые истины. И, должно быть, для Вергилия многое значит возможность хотя бы однажды приблизиться к Раю.       Виноваты ли они в том, что не верили в то, чего не знали? Данте видел много страданий в аду, но те так или иначе были оправданы тяжестью совершенного греха. Более того, он был вполне согласен с тем, что грешники заслуживают эту боль, — как только можно променять вечное блаженство на временное помешательство? — но заслуживают ли той же участи те, кто попал в Лимб? Он боялся усомниться в божественной воле, но он смотрел на Вергилия — и подсознательный голос всё громче говорил ему, что это несправедливо. Он вспомнил и Ноя, и царя Давида, и Авраама, чьи души были спасены Всевышним при сошествии оного в преисподнюю. Ужель и правда до них более никого не было? И никакие молитвы уже не спасут тех, кто до них жил?       Ему вспомнилось, что учитель так и не дал полного ответа на вопрос об искуплении.       — Скажи, неужели из ада нет обратной дороги? — спросил Данте.       — Боюсь, уже слишком поздно, — с неприкрытой горечью ответил он. — Будь оно так, все бы уже давно встали на путь искупления.       Они сели под широкое дерево, примяв под собой траву. Данте вдохнул в лёгкие вечерний воздух, пахнувший сыростью и землёй; он вдохнул умиротворение с шелестом листьев и первыми звёздами на чёрном полотне. Он по привычке коснулся чужой руки и сплёл пальцы — в этом жесте всегда было что-то успокаивающее. Но если обычно Данте делает так, когда ему самому становится тревожно, то теперь он наоборот хотел поддержать того, кто сидел рядом с ним.       Он касается чужой руки и думает, что он может сделать. Ничего, ровным счетом ничего — но он постарается сделать так, чтобы Вергилий ещё не скоро вспомнил вкус одиночества. Он будет греть ему руки теплом своих собственных, чтобы он ещё не скоро забыл, что такое жизнь.       — Пусть так, — Данте крепче сжал его ладонь, — но я по крайней мере никогда не забуду тебя. И сделаю всё, чтобы тебя не забыли другие. Прошу, не кори меня за пустые надежды, но, может, мы ещё встретимся на небесах.       Это всё, что он мог ему обещать.       Вергилий ничего не ответил.       Данте устремил взгляд к призрачным звёздам, безмолвно мерцавшим в вышине. Они были искрами рассыпаны по небосводу, словно их обронила чья-то небрежная рука; их холодный блеск переливался перламутром подобно жемчугу. Лунный диск плыл по чёрной глади, где молочная река разливалась и струилась до самого горизонта, в шерсти облаков.       Завороженный красотой ночного неба, Данте не мог оторвать от него взгляд. Он так и не привык видеть над собой звёзды вместо кромешной тьмы, вечно сопровождавшей их в аду. Звёзды казались как никогда близко к земле, словно до них можно было дотянуться рукой и сорвать с неба, как налитый золотом плод с яблоневых ветвей.       Конечно, это лишь иллюзия — но ему хотелось верить, что они и правда стали ближе к небу.       Звёзды — такие далёкие и безразличные к тому, что происходит на земле. Данте был уверен, что пройдут годы, а на землю с небес всё так же будет светить южный крест, за который сейчас зацепился его взгляд. Мир вокруг меняется стремительно, зарождается и умирает жизнь, стираются природные ландшафты, люди приходят и уходят, а звёзды всегда остаются неизменными. Звезды, скажите, о звёзды, неужели всему суждено исчезнуть, а вы будете гореть лишь ярче? А звезды лишь искрятся беззвучным смехом: жизнь их так велика и необъятна, что человеческая кажется им лишь мгновением. Данте внезапно почувствовал себя ничтожным и маленьким перед самой вечностью, представшей его взору. Человек может возводить храмы, создавать произведения искусства, изучать природу, но, пожалуй, тайна небесных светил навсегда останется для него загадкой, неподвластной уму.       Поэт угнетённо опустил взгляд, словно осознание собственной незначительности сделалось ему невыносимым.       Хотя некоторое время назад желание спать разило его наповал, ныне от этого чувства не осталось и следа. Его в последнее время мучили печальные мысли, и чем выше они поднимались, тем беспокойнее ему становилось. Может, оттого, что, хотя он страстно желал встречи с Беатриче, он боялся даже посмотреть ей в глаза, не то, что заговорить; как в моменты ушедшей юности, когда он говорил ей «здравствуй» и стыдливо прятал взгляд, а все вокруг посмеивались над ним и его чувствами, которые он закрыл в своём сердце, но которые всё равно выступали ярким румянцем на щеках. Прошло очень много времени с того дня, когда они виделись в последний раз. С тех пор Данте женился, завёл семью и забыл о своей первой любви, а теперь ему предстоит снова встретить её воочию и полюбить сильнее, чем когда-либо прежде. Конечно, он волновался.       Может, потому, что ему ещё предстоит вернуться домой, а тени пророчили ему лишь годы неопределённости и скитаний. Данте не был готов встретиться с будущим лицом к лицу, как бы он не храбрился. Его пугало и то, какой огромный труд ему предстоит написать по возвращении, но к этому он относился с гораздо большим энтузиазмом. Как ни как, его давно занимал вопрос нравственного разложения, и он готов идти на любые жертвы, чтобы остановить этот процесс. Он сделает всё, что в его силах, и, может, люди услышат его и будут жить по совести.       А может, дело в том, кто сейчас сидел рядом с ним и в безмолвии держал его руку. Они прошли весь этот долгий путь не расставаясь ни на час, и Данте настолько привык к компании Вергилия, что просто не представлял свого будущего без него. Он боялся об этом думать и обыкновенно рассеивал мысли о скорой разлуке, но не теперь. До Земного Рая оставалось идти не более пяти дней.       Данте смотрел на их сцепленные пальцы. Как часто этот жест успокаивал его сердце и отпугивал демонов, позарившихся на его душу? Этот жест, который сделался для них настолько естественным и привычным, что они совершали его по наитию, внезапно обрёл новую ценность в его глазах. Сложно себе представить, что через несколько дней он больше никогда не коснётся этих рук. А руки у Вергилия всегда холодные. И белые. Они внезапно сделались для Данте милей всего на свете. Он уже не видел их контура сквозь выступившую на глаза влагу, но знал, что они грубые и изогнутые, словно высеченные из мрамора. Самого лучшего. Каррарского.       Он прижал его ладонь к сердцу и прошептал надломившимся голосом:       — Вергилий... как же я буду без тебя? что мне делать без твоих уроков и наставлений? ты всегда был так добр ко мне. Мы через многое прошли, и...       Слова комом застряли в горле. Он судорожно вздохнул, понурив голову.       Он правда не знал, что он будет делать дальше, когда останется один. Пока наставник был рядом и поддерживал его своими разговорами, всё казалось намного проще. Порой ему думалось, будто бы Вергилий знал всё на свете, и всё, что он говорит, — всё! — так чертовски правильно и верно, что просто не может оказаться ложью. И если он скажет, что всё будет хорошо, то так непременно и будет, — Данте в этом ни на минуту не сомневался. Если бы он только мог слышать этот голос рядом с собой вечно! Нет, в будущем он одинок со своими проблемами, и это страшило его больше всего.       Ах, если бы он только мог забрать его с собой на небо, чтобы они как и прежде шли рука об руку, плечом к плечу!       Вергилий протянул свои руки к его лицу, и наконец заговорил, утирая слёзы на щеках:       — Ты забудешь обо мне. Ты увидишь Рай и поймёшь, что истинное счастье находится там, наверху, слышишь? даже не смей забыть о цели своего путешествия. Ты увидел всю палитру боли и человеческих страданий, и знаешь, что никакое сумасбродство не стоит этих мук. Теперь тебе предстоит твёрдо для себя решить, как именно ты хочешь завершить свой путь. И тебе... придётся забыть меня.       — Да как же я могу... Как я могу быть счастлив, зная, что в это время страдают ни в чём неповинные люди? Где в этом справедливость? — неуверенно ответил Данте и следом добавил, срываясь на шёпот: — для меня рай перестанет быть раем, если тебя там нет.       — Прошу, не говори так. Ты сильно заблуждаешься, Данте. Беатриче вразумит тебя.       И Данте сдался, глядя в эти призрачные глаза, — он понял, какие несусветные глупости говорит. Какая глупость — отказаться от высшего блага, хотелось верить ему. Ведь сам он разве не осуждал тех, кто готов был предать божество, не важно, ради чего и с какой целью? Ему стало очень стыдно за свои речи. Верно, эмоции — его тяжелейший грех. Вергилий обнял его за плечи.       Данте судорожно вздохнул и поспешил спрятать своё лицо в белом ворохе одежд. Что теперь думает Вергилий? На его лице мелькнула тень разочарования, или ему показалось?       — Прости меня, прости моё невежество...       Он обвил его руками и крепко-крепко вцепился в тогу.       Будь Вергилий живым, Данте, несомненно, почувствовал бы, как забилось его сердце и как вздымается его грудная клетка от каждого вздоха. Но Данте ощущал лишь тусклое, взявшееся неизвестно откуда тепло, волнами просачивающееся сквозь одежду. Возможно, это тепло исходило от души. Он уже ничему не удивлялся, хотя всё ещё задавался вопросом, почему Вергилий — единственный, к кому он может прикоснуться в аду. А может, дело не в его проводнике, это его собственные руки вдыхали в него жизнь?       — Пойми, я не могу тебе ничего обещать. Но впредь думай лишь о том, что ждёт тебя впереди, — без укора ответил наставник.       Это было не разочарование, а печаль. Но Данте этого уже не видел.       Данте, на самом деле, много чего не видел, думал Вергилий. Не только то, что заведомо было скрыто от его смертных глаз. Он не видел и то, что это расставание будет значить для Вергилия не меньше, чем для него самого. И что его путник уже давно глубоко в душе переживал этот день, но даже не имел возможности сказать об этом вслух.       «Если бы ты только знал, как сильно я не хочу тебя отпускать, ты бы ни за что не пошёл дальше, — думалось ему, — но ты здесь не по моей воле. Твоё место не рядом со мной.»       Он уйдёт тихо. Исчезнет, как тень в ночи, растворится в воздухе. Он знает, что так будет лучше для них обоих. Данте бы с ним не согласился — он бы рвался назад, напрочь забыв обо всём, о Беатриче, о Рае. Говорят, лучше синица в руках, чем журавль в небе, — Данте был безразличен журавль, если для этого требовалось жертвовать синицей. Он всегда был однолюбом, но, может, это и есть его преимущество, ведь он умел ценить то, что имеет. Пожалуй, даже чересчур.       Кажется, когда они впервые встретились, боль ненадолго улеглась. Больше не было так мучительно одиноко и холодно, наступило затишье. Вергилий внезапно вспомнил, что значит чувствовать себя живым — он словно сбросил с себя каменную оболочку, которой оброс за то время, пока находился в аду. Новый опыт преобразил его, вдохнул жизнь в полые вены, и та вином разлилась по телу, принесла немного суеты и движения в застоявшийся разум. К сожалению, прошло недостаточно времени, чтобы к этому привыкнуть, и всё довольно скоро вернётся на круги своя. Вергилий с ужасом встречал мысль о том, что ему вновь придётся «окостенеть» на долгие, долгие годы.       Время, кажется, замедлило свой ход, когда они впервые встретились. Его течение перестало измеряться годами, замедлившись до минут, до каждой брошенной фразы и каждого сделанного шага. Оно, как песок, всё так же стремительно утекало сквозь пальцы, его всё так же тяжело поймать в моменте, но Вергилий ясно чувствовал, — как бы парадоксально это не звучало, — что сегодня — это сегодня, не завтра, не вчера. Сегодняшний день никогда не похож на предыдущий, — а он уже привык к тому, что недели и даже месяцы сливаются в один. Как бы ему хотелось, чтобы мир вокруг ненадолго остановился, чтобы было время осмыслить и запечатлеть в памяти каждую мелочь. Чтобы было, что вспомнить... Жаль, воспоминания подвержены коррозии, скоро и этот день забудется. Как и тысячи других.       Лёгкое движение руки, разжавшей ткань тоги, привлекло его внимание. Надо же, он не заметил, как его поэт погрузился в сон. Сколько времени прошло?.. Вергилий склонился над лицом Данте. Сон разгладил его черты и подарил желанный покой. Что тебе снится, поэт? И снится ли?       Вергилий коснулся его лба лёгким поцелуем и отвернулся. Теперь он остался один на один со своей печалью.       Его наказание — тот день, когда он впервые встретил Данте в лесу.       Ночь безмолвствовала.       Звёзды, проливающие на землю белый свет, составляли ему скромную компанию. Он не смотрел на них, но знал, что они смотрят на него. Они следили за каждым его шагом, даже тогда, когда солнце светило слишком ярко. Ему не нужно было видеть их золотые глаза, чтобы знать, что те глядят на него в ответ, ведь он знал — всё равно до них не дотянуться...       Вергилий ещё долго смотрел во тьму и вздыхал о своей судьбе, втайне желая, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась.